без обид

После того утра они виделись только по работе. Всегда стоящий между ними барьер вдруг стал гораздо ощутимее, и оба понимали, почему, принимая его с необходимым смирением. Даже стало как-то проще на самом деле. Будто лишь еще одной границе стоило появиться, чтобы разделить практически безболезненно. Ведь всё-таки на расстоянии импровизируется легче. И легче, когда они не остаются наедине друг с другом: другие люди подстегивают к улыбкам, смеху и веселому настроению — так живется лучше, свободнее. Даже тогда, когда взгляды против воли пересекаются в компании, давая встряску. — О чем думаешь? — спрашивает Женя, лежа на коленях Арсения, пока тот перебирает его отросшие волосы. — Да так, — отмахивается Попов и светлеет в лице, смотря на лицо Калинкина и его колечко в носу. — Просто у тебя взгляд такой хмурый, — замечает он с неподдельным желанием вызвать улыбку. — Покатай меня, больша-ая черепаха? Арсений тут же улыбается, чувствуя себя невероятно глупо. Глядит на довольную рожу победителя, и в голове теперь — на десятки меньше печальных мыслей. Ведь с Женей дышится полной грудью: нет едкого запаха сигарет, тяжелых взглядов, немых вопросов, мучительного сожаления и постоянного страха. Почему этого недостаточно? Прилив самых согревающих эмоций заполняет всю пустоту, когда Калинкин лежит у него на коленях, улыбается так естественно и искренне, накрывая его руку своей. Это всё так нежно и чувственно, прекрасно и волшебно, но совершенно не то. Арсений чертовски не хочет думать о нем. Перебирать снова и снова те же самые невеселые мысли и воспоминания: это всё так неправильно, не по-взрослому. Даже несложно — просто забудь, отпусти, находись в настоящем. Жизнь — она здесь. Даже несмотря на его улыбку, в полумраке Женя видит неподдельную грусть и отрешенность во взгляде Арсения. Ему хочется спросить, что случилось, но он знает: Попов вновь убедит, что всё в порядке и он просто устал — ведь не имеет обязательства отчитываться и делиться проблемами. И поменять это Женя не в силах. Он бы всё равно вряд ли хотел большего. Ну, хотя бы потому, что это невозможно. Но тем не менее, если бы это было возможно… трудно сказать. Арсений непростой, загруженный. У него куча секретов, плотный график. Для каких-то там отношений он кажется очень далек. Не то что бы Женя часто об этом думает… Ему просто интересно, что было бы между ними, сложись их жизнь по-другому. — Так покатаешь? — по-детски переспрашивает он в настойчивой попытке отвлечь и себя, и Арсения от безрадостных мыслей. — Запрыгивай. Попов наблюдает, как Женя активно привстает, будто ожидал именно такого ответа, перекидывает через него ногу и садится лицом к лицу. — Ребенок, — шире улыбается Арсений, недвусмысленно гладя вверх его длинные бедра. — Дядя, вы что себе позволяете, — подыгрывает Женя, одной ладонью накрывая пальцы Арсения, а второй театрально ударяя по другим. — Уверяю, тебе понравится, — обманчиво-ласково вкупе с заговорщицким взглядом шепчет он так, что вызывает мурашки по коже. — Мы никому не расскажем. — Ой, мамочки, надеюсь, ФСБ уже в пути, потому что ты звучишь сейчас как настоящий педофил. — Я черепаха, — стирая безобидной фразой и своим обычным голосом созданный образ, пожимает плечами Арсений, заигрывающе ведя ладонями до поясницы. — А я не зоофил, — Женя показательно переставляет чужие руки повыше. — Вот и разобрались. Глаза Арсения сияют и в них больше нет того озадачивающего гнетущего мрака. Женя чувствует и видит, что Попов настроен на поцелуй, и он поцеловал бы первым, если бы не его жирафий в этом положении рост. Вместо этого подносит руку к его лицу, не в первый раз отмечая необычайную красоту, и зачарованно, словно отключившись, проводит большим пальцем по краю нижней губы. Арсений некоторое время смотрит внимательно на опущенный взгляд, позволяя себя дразнить, и скоро, не выдерживая напряжения, притягивает парня за шею. Женя не удивляется нетерпеливости и послушно утыкается в губы, складываясь в три погибели. Отвечает также тягуче, глубоко и тепло, пропуская через себя несравнимый комфорт, вытекающий в виде безмолвного счастья; безопасность чувствуется очень близко, касаясь беззастенчиво, — и ему вдруг кажется, что лучше этого ничего быть не может. Калинкин никогда не отрицал, но и никому, кроме лучшей подруги, не говорил, что, похоже, влюблен в Арсения. Он всегда с предвкушающим нетерпением и трепетом ждал их встречи, электронного или реального диалога, близости или просто совместного времяпрепровождения, по-девичьи радуясь, — и безусловно жалел, что они не могут вдвоем куда-нибудь выбраться и никогда не попробовать что-то большее. И Жене не больно — просто действительно жалко. Будто он теряет что-то очень важное и ничего не может с этим сделать. Калинкин не уверен, что Арсений испытывает к нему нечто подобное. Но, судя по всем их встречам, по всем его наблюдениям — это всё равно несомненно что-то хорошее. Однако не всё хорошее в обнадеживающем смысле. Просто Женя подсознательно чувствует, как тонкое не верящее убеждение, что его используют. Не в намеренных злодейских целях, а очевидных и естественных — удовлетворить свои потребности в любви, тепле и заботе — ясно, как, собственно, и всё люди, но… от Арсения это веет осознанно принятым решением. Его можно понять, Арсений Попов — звезда похлеще, чем Калинкин: у него больше вытекающих трудностей и проблем, застрагивающих личную жизнь, ставящих ограничения и вынуждающих себя обезопасить. Поэтому тут остается только плыть по течению, не требуя ничего и лишь довольствуясь тем, что есть. Тем более загоняться по поводу их отношений с Арсом всегда казалось чем-то бесполезным и энергозатратным. Хотя, конечно, первое время он был в долгом шоке после того, как они пьяные уединились в приват-комнате частного клуба, в котором проводилось афтепати. Всё началось как ни крути довольно странно: убедившись, что за ним никто не следит, Попов недвусмысленно флиртовал, а Женя безбожно краснел, загоняя коктейль за коктейлем и всё сводя к алкоголю: ну это же несерьезно, чтобы кто-то настолько известный вел себя так. И он, бля, был довольно трезв, когда поймал себя за тем, что идет за Арсением по какому-то коридору. Как Попов, черт возьми, вообще догадался, что Женя был бы не против ответить взаимностью чисто из-за мимолетной симпатии и интереса? Он отмахивался, не давался, всячески скрывая вовлеченность, а его раскусили настолько изобретательно и рискованно, что остается только удивляться. Он даже сопротивляться пытался, когда Арсений закрыл за ними дверь и внезапно поцеловал, притянув к себе и встав на носочки. А потом, напрочь обо всем забывая и нагреваясь до кончиков ушей от сильной уверенной энергетики, передумал — алкоголь и так ужасно кружил голову, но Арсений, обводя горячими ладонями шею и плечи, его с легкостью переплюнул, занимая всю заполненную им кровь. Он напирал и был настойчив, заставляя хотеть поддаться, следовать за ним, млеть, растекаясь, пока в жарком круговороте руки и губы были везде, а одежда методично оказывалась на полу. Тот первый раз, да, был сумасшедшим безумием, о котором даже не стыдно вспомнить. И через день долгого похмелья первые последствия оказались не такими страшными: Арсений позвонил, извинился, Женя пошутил, и они вместе посмеялись, сглаживая острые углы очень непростой деликатной ситуации. И всё как будто было нормально, но Калинкину всё равно пиздец как тревожно: узнает ли кто-нибудь, заметили ли их и почему так непросто забыть случайный секс и приятный короткий разговор. Только спустя несколько недель Женя остыл и всё же оставил мысли об Арсении позади. И именно тогда, хах, когда он был совершенно чист в этом плане, Попов свалился снегом на голову и предложил приехать. Удивлению и ступору не было предела — Калинкин, разумеется, хотел наотрез отказаться, но, задумавшись ненадолго, начал мерить шагами квартиру и сетовать на лучшую подругу, к которой невозможно было обратиться за советом. Он был уверен, она лишь скажет, что у него поехала кукушка и ему вообще не стоит тратить время на «сомнительного и плюс ко всему очень известного» человека. А ему искренне хотелось рискнуть и, видимо, поставить многое на кон. Может быть, и не зря: у них был потрясающий секс, при воспоминании о котором Женю всё еще бросает в горячий пот; а после — они просто болтали с Арсением на кухне на сотни тем, как давно знакомые друзья. Так Арсений окончательно зацепил Женю. Не только как партнер, но и как новый хороший друг. Со временем их укрепившиеся щепетильность и нежность приводили во всё больший восторг настоящей интимности, создавая вакуум неприкасаемости, который волшебным образом залечивал все некогда прожженные участки каких-либо переживаний. Жене с Арсением настолько хорошо, что хочется закрыть глаза на вечные трудности и рамки, слепо отдаваясь непорочному наваждению. Попов разрывает долгий поцелуй и смотрит на Калинкина изучающе и щемяще нежно. Женя фарфоровый, ангельски чистый, неподдельно искренний от природы, а Арсений просто залгавшийся мерзкий ублюдок, ничуть не достойный его — о да, он в этом убеждается с каждой секундой, особенно после того, как Антон всё узнал, заставив очнуться. Ничем хорошим это всё не кончится. — Я уже спать хочу. Пойдем? — не подавая виду своих мыслей, безмятежно спрашивает Арсений, поглаживая женину поясницу и надеясь на крепкий сон. Калинкин, видит, тоже сонлив из-за сытости и позднего времени, подкрепляемых тихим шумом телевизора, пьянящим теплом и тикающими часами. — Да, я тоже хочу, — соглашается он и ловит быстрый поцелуй в нижний уголок губ, сопровождающийся поднятием Арсения, подхватившим его под бедра. Женя хихикает, как дурачок, крепче обхватывая плечи и прислоняясь щекой к его уху. Чувствует себя вдруг так неловко и радостно, что весь сон и серые мысли выбивает напрочь. — Р-р-мяу, — светло смеется он, совсем не боясь упасть. Арсений несет его до спальни и останавливается у изножья кровати, чтобы уложить на спину; ожидает, что Калинкин отпустит, а тот всё держит, к себе прижимает. — Не отпущу. В этот момент Попов с разочарованием и стреляющей болью, пронзившей тело, окончательно убеждается: пора завязывать.

***

Антона мутит: ему не по себе. Ира волнуется, практически с ума сходит, не понимая, что не так: он как всегда ничего ей не рассказывает, вынуждая лишь брать остатки терпения в кулак и надеяться снова. Надеяться, что он наконец разберется в себе, объяснится и перестанет мучить. Потому что выносить все эти тайны и замалчивания с каждым днем становится всё сложнее. Антон крайне благодарен окончившимся съемкам и длительному перерыву. Он был бы не в состоянии увидеть Арсения снова. Оказалось, что ровно столько, сколько ты хорошо чувствовал себя после расставания, ровно столько же тебе будет хуево. Антон тупо скучает — ему чертовски пусто и тоскливо. Как на зло неизменно вспоминается то последнее утро и дурацкая мысль, что у них с Арсением всё нормально. Но на самом деле, конечно, нихуя, нихуя ненормально. До скрипа зубов ненормально. Это же был сначала просто секс… хотя Антон ясно знает, что это ни пизды не так, конечно, — всё это ебаные оправдания: у них ничего не просто и они оба это знают со знакомства и первого пожатия рук. Между ними всегда была эта незримая связь — она пугала, стягивала немыми вопросами петли и отталкивала раз за разом, стоило пересечься, встретиться взглядами, прикоснуться, отыграть сценку, сесть рядом, встать рядом, смеяться рядом, разговаривать — в каждом ебаном взаимодействии долгого времени. Не зря все видят, что происходит между ними, не зря отпускают гейские шутки и подколы; они, блять, жуткие, даже если смешные, ведь тупо основаны на правде. Как эта хуйня вообще работает, если Антон четко убежден, что не влюблен в Арсения? Ни о какой любви речи быть не может — это же долбаный фарс: мало того, что они коллеги, Арсений парень, а какая-то там любовь к парню еще более стремная залупа, чем просто секс. Антон ведь Арса даже толком не знает. Не знает его прошлое, его мысли, секреты — банально не знает всего настоящего, а пидарасит так, будто жизнь с ним прожил, идя параллельно, но рядом. И противно до тошноты: Шастун всё время чувствовал эту слепую надежность в Арсении, пока не увидел ебаного Калинкина, выходящего из подъезда. Противно до безнадежного желания напиться: Антон, несмотря на это, всё еще нуждается в Арсении. Различимое чувство предательства не нравится совершенно, но старательно давится. С трудом, ведь Антон, сука, доверился Попову в тот день. Шастун был безбожно пьян, но осознавал происходящее: корпоратив, все танцуют, едят и веселятся, пока они с Арсением сидят на диванчике и шутят о чем-то, переглядываясь поплывшими взглядами под громкую музыку. Антон не замечает, что неприлично долго залипает на Арсения и аналогично не замечает в ответ того же, оглядывая зал. Помнит четко момент, когда его зовут по имени, помнит, как сталкивается глазами с Поповым в темно-синем и ярком неоновом свете, мир ставится на паузу, музыка растворяется в тишине, а по губам читается «поехали отсюда». Не было ни одной мысли попросту отказаться: Антон смотрел в глаза с пустой головой, пытаясь найти подвох, и кивнул. А дальше всё на впечатлениях: слякоть, осенний ветер, внезапный горячий поцелуй и никогда ранее не испытываемое ощущение сильных ладоней на шее. Почему-то никакого страха быть застуканным — на застенках сознания помнится, что черных ход изолирован и прохожих здесь не бывает — только факт, что их с Арсением связывает не работа, а поцелуй. Крепкий, нетерпеливый, шумный, тянущий всё глубже в нереальность и заводящий до невообразимости. Антон помнит на ощупь куртку Арса, помнит разделяемый вкус алкоголя, но еще дальше — обрывочно, будто внезапно напился в разы больше. Они оказались в такси, затем у Арсения дома, — всё начало взрываться жаркими красками, раскрывая игнорируемые факты их отношения друг к другу настоящей обезоруживающей откровенностью. Если бы не алкоголь и удвоившееся из-за него возбуждение, никогда они бы не набрались смелости сделать то, что сделали. Шастун не пошел бы на этот корпоратив, если бы его не подначивал Паша. Арсений не напился бы в зюзю, если бы Антон не пришел. Они бы не сели вместе, если бы диван оказался занят, и не поцеловались, если бы у входа курил охранник, который вдруг потерял зажигалку. Долбанные звезды сошлись, чтобы усложнить им жизнь. Послать всё по накатной без возможности забыться с отсутствием последствий. Ведь после первого раза был второй, потом третий, и чем дальше — тем хуже. Арсений вскружил голову своей горячей кожей, своими глазами, красивой улыбкой, глупыми шутками и притягивающей энергетикой, вынуждая следовать и быть ведомым в этом опасном трюке без страховки. Трюке, в котором захватывает дух и выстреливает осознание: рано или поздно, так сильно рискуя, ты больно упадешь. Антон оправдываться не станет, принимая ошибки. Он осознанно изменял Ире, спал со своим коллегой, — просто потому, что хотел. Не изменять, а Арсения. Эту ебаную суку. Даже если Попов ничего ему не должен, это нихуя не значит, что правильнее было бы скрыть от него связь с кем-то другим. Потому что, блять, Антон был убежден, что Арсений тоже чувствовал это между ними, а теперь… Шастун без конца задается одним вопросом: почему он допустил сделать это с собой? Он реально набухаться собирается, хотя уже не понаслышке знает, что от алкашки ничего хорошего не жди. Ире говорит, что прогуляться хочет, а сам едет бар. Выпивает долго, не считая времени. Всё равно сидеть дома невозможно, видеть Иру и снова корить себя без мысли о прощении. Ему надо побыть одному. Без нее, без Арсения, без многочисленных знакомых и коллег. Просто пропасть на время и убедиться, что в этом мире только ты себе хороший друг. Антон рукой проводит по волосам, губу прикусывает, вздыхает. Он знает, что жизнь в одиночестве совсем не для него. Кости от нервов словно чешутся. Вот настолько всё заебало. Особенно Арсений со своим Калинкиным и добродушная улыбка Иры, как знак всех долгих лет их отношений. Ведь она улыбается так часто, что желание сдохнуть сокращается в разы, наполняясь светом и надеждой на хорошее. Умный, чуткий — самый лучший человек в его окружении, а он бездарно об этом забывает, будто ее существование стоит по умолчанию. Неужели он ее действительно не любит, если так поступает?.. Антон выпивает еще и еще, глуша непрерывный шум в голове; размытая какофония голосов окончательно добивает в уныние — он надевает наушники и укладывается на барную стойку. Медленно становится тепло, спокойно и намного лучше. Шастун не замечает, как благоговейно, легко засыпает. Но вдруг, будто через секунду, его будит бармен и просит пойти домой. Антона мутит еще больше и шатает, когда он встает. Поссать хочется дико. В кое-как вызвавшем такси он ожидает увидеть пропущенные от Иры и, может быть, его сообщения. Но пропущенных нет, а сообщения есть, от нее: «Ты приедешь на ночь? Я очень переживаю за тебя». Антона эти сообщения до слез просто, скручиваясь кровоточащей железкой, — настолько ему стыдно и впервые за долгое время очень больно. Он лицо ладонями закрывает и заставляет всеми остатками сил себя успокоиться. Так не может больше продолжаться.