Белобрысый.

Он сказал, что устал сражаться, жить и падать, ломая крылья, Умирать и рождаться снова в вечной битве добра со злом. Вдруг поднявшись, он вышел в полночь, проклиная свое бессилье, И, шагнув через край обрыва, обернулся горным орлом. — Тэм Гринхилл («Видение»).

Часть лучше читать под китовое пение. Лучше всего подойдут горбатые и рогатые киты (автор сам нырял за ними:)). Но, безусловно, любая китовая песня будет в тему. К тому же автор не знает, удалось ли ему передать эти звуки. Вот послушаете и скажете.) Это добавит непередаваемой атмосферы, чего мы с вами и добиваемся.)

Сизые горы, Эсмарилл, дворец в вечерние часы. Открытие Рожденственского бала. Гвардия Обсидиана выступает в роли охраны мероприятия по особому приглашению.

      Воздух был тяжелым, холодным. Дышать было весьма трудно. На такой большой высоте, казалось, можно было достать руками до мягких облаков. Дракон, стоя на балконе, непрестанно об этом думал. Он вглядывался в практически чистое небо, искал глазами проблески звезд, которые то и дело срывались, падали вниз, скрываясь за вездесущими когтями черных скал Сизых гор.       Он думал, мог ли сам достать отсюда рукой до небесного свода. И что бы он почувствовал? Холод, отторжение, мягкость необъятного? Каково на ощупь небо?       Сам того до конца не осознавая, он оторвал руку от перил балкона, пальцами направляясь ввысь. Окаймленное черным камнем с белыми шапками вековой мерзлоты и водопадами глубокой воды, здесь небо было поистине притягательным.       Но этот его жест не успел свершиться. На поднятую ладонь тотчас прыгнула Флоппи, держа во рту нитку черного жемчуга и прекрасного красного коралла.       Валькион нахмурился, забирая добычу и поглаживая холку фамильяра указательным пальцем. В его душу тут же закралось сомнение, что бусы эти были украдены у кого-то из гостей. — Не хочу проблем… — шепнул он музарозе, усаживая ее себе на плечо, и пряча украшение в карман. Завтра утром, когда его гвардия покинет это место, он отдаст бусы страже, дабы те нашли хозяйку. А пока… А пока весь этот балаган танцует, ест и пьет, ему вряд ли удастся вернуть бусы.       Он задумался о них. Черный жемчуг и красный коралл. Это, безусловно, что-то очень дорогое. В краях Эль таких камней не найти так просто, несмотря даже на близость моря. Жемчуг, понятное дело, из эльфийских земель. Эльфы отдают дань уважения этому минералу природного происхождения. Но только белому. Хотя… Нужно будет спросить у Эзареля по возвращению в Главный Штаб. А вот красный коралл… Этого он не знал.       Балкон уходил в пустоту, нависая над бездной. Где-то под обсидианцем бурлил один из многочисленных водопадов. Он закрыл глаза, наслаждаясь звуком воды. Полностью абстрагировавшись от назойливой музыки в бальном зале, он наслаждался шумом водопада и раскатами грозы, которая черной дырой в пространстве мельтешила где-то внизу.       Он даже забыл, что ему нужно проверять других гвардейцев. Не то, что бы он им не доверял… Но понимал, что немногие смогут сдержаться, чтобы не пуститься в общее веселье, покинув пост. Хотя он и сам не сдержался. Его пост не был пуст, он не бросил его, но полностью забыл о своих полномочиях, позволив себе наслаждаться вечером. Здесь ему отчего-то хотелось летать…       Внезапно щелкающие и протяжно-завывающие звуки его отвлекли. Он осмотрелся, опомнившись. Но никак не мог догадаться, откуда доносится это пение… Посмотрел вниз, вслушиваясь. Свистящие, щелкающие, волнообразные песни, словно бы эхом отбивающиеся от каждого камня в скалах и падающие в пропасть… Аврорки. Эти огромные фамильяры лавировали прямо над пятном грозы, иногда ныряя вниз и через какое-то время выныривая, мокрые и довольные. Их пение, словно бы исходя из трещины в пространстве и времени, наполняло молчаливые скалы. Валькион заслушался. Этот фамильяр был редкостью даже здесь. А он сейчас видел целую стаю, резвящуюся под балконом. У него не было полярного кристалла, чтобы поймать одного прямо сейчас. Хотя, даже если бы он и был, он бы не стал этого делать — Флоппи была дороже. Но пение авророк было поистине… — Волшебно, правда?       Дракон резко открыл глаза, оборачиваясь на голос. Рядом с ним, точно так же опираясь на перила, стояла молодая девушка. Стояла, закрыв глаза, и улыбалась. Внезапно один из левитирующих китов закричал смесью детского плача и ультразвука, потом снова засвистел и нырнул в грозу, крича там, и теперь напоминая крики раненной далафы и драфлаэля, закрученные в водовороте хриплого свиста и бьющегося стекла. — Вы абсолютно правы, — обсидианец поклонился ей, узнав в лицо королеву этих земель, — Ваше Величество.       Внезапно девушка обернулась к нему, и в воздух от этого движения взлетели ее массивные серьги из какого-то черного камня. Аврорки же запели волной и эхом, теперь же скорее напоминая скулеж раненного галлитрота и морской прибой. — Я не Миналь, — сказала она, насупившись. А потом, к великому удивлению Валькиона, открыла рот и издала подобную песню. Ее голос почему-то напомнил ему звук царапающего стекло железа, как если бы он не был противным, а мелодичным. И от этого сравнения сам удивился. Валькион никогда бы не подумал, что можно представить себе этот звук не тошнотворным, а даже приятным.       На ее песню из резвящихся фамильяров взлетел один, перебирая многочисленными ластами в воздухе. Большой, искрящийся яркими матовыми огнями, кит был практически прозрачен и сквозь него Валькион увидел падающую звезду. Мужчина закрыл глаза, загадывая желание. — Я прошу меня простить, госпожа. Я обознался, — обсидианец склонил в ее сторону голову, услышав снизу слоновье мурлыканье. Мягкое и жалостливое.       Аврорка девушки ласково потерся об ее руку лбом, а потом стремительно опустился вниз, разрывая своим светящимся рогом черно-фиолетовые облака грозы. — Все нормально, — она слабо улыбнулась, упираясь в перила подбородком, — Нас путали даже родители… — Прошу простить мою настырность… — Валькион отвел от нее глаза, гадая, могли бы его возненавидеть в Эсмарилле за то, что он так внимательно разглядывал члена семьи наместников. — Намиль, да, — тут же ответила на его еще не заданный вопрос девушка. Обсидианец удивился, снова цепляясь в Намиль взглядом. — Вы читаете мысли? — Это стандартный вопрос, который мне задают после того, как спутают меня с сестрой, — Эсмарилльская улыбнулась, не отводя взгляда от черных клубов непогоды внизу, — Вы ведь из Эль? — Так точно, — ответил Валькион, смотря туда же. — Вы видели деревья?       Дракон в шоке посмотрел на девушку. Она ответила ему спокойным и ожидающим взглядом. Черные потеки на ее щеках почему-то напоминали Валькиону застывшую от резкого перепада температуры лаву. И он тут же задался вопросом, что будет, если ее согреть. Нет, не потеки… Намиль. Что будет, если согреть Намиль?       И тут же осек себя за такие некрасивые мысли. Конечно… Что мог еще подумать огненный дракон, видя создание холода и смерти?.. — Видел, госпожа. Каждый день вижу. — Правда?! — Намиль оживилась, выпрямившись и уже сев на перила, чего не подобало леди ее статуса, — И какие они?.. — спросила она шепотом, словно бы они обсуждали самую страшную тайну. — Разные, госпожа. А Вы… Никогда не видели деревьев?.. — Дерево, которое я видела, всегда прибывало сюда в форме мебели… — Намиль отвела взгляд, — Да и вообще… Из растений я видела только эпилитные лишайники. Они растут у нас на камнях, но несколькими уровнями ниже.       Это странное название ничего не дало Валькиону. Эзарелю, может быть, и дало бы, но не обсидианцу. Однако что такое лишайник он представлял. Такая зеленая корка на дереве. возможно, также они выглядели и здесь. — У меня в гвардии есть одна гамадриада, которая всегда носит с собой свое дерево, — сказал он, чувствуя, что это может заинтересовать внезапную собеседницу. — В смысле?.. — в культурном шоке Нами открыла глаза еще шире, — Она здесь? Можно на нее посмотреть? — девушка тут же стала высматривать Камерию среди толпы, но оно и ясно было, что, даже увидев ее, Намиль вряд ли бы поняла, что речь шла о ней.       Валькион по-доброму умилялся ей. То, что казалось таким привычным, обыденным и понятным, для нее (да, впрочем, скорее всего и для остальных банши) было чем-то сродни настоящему чуду. — Прошу простить, но она на задании. Ее нет здесь, — мужчина почувствовал себя гадко, когда разрушил детскую надежду этой явно повзрослевшей чисто внешне девушки, — Но если Вы когда-нибудь решитесь посетить наши края, то увидите и деревья, и цветы, и много чего еще… — поспешил добавить он, видя, как промелькнуло в глазах Намиль одно холодное, очень гадкое чувство, с которым все прощаются с детством. — Понятно… — Намиль уставилась в пол, погрустнев. Она опустилась с перил, легко, словно утонченная и легкая броквин, касаясь пола. Валькиона совершенно неожиданно потрясла ее легкость, ее прозрачные черты… Намиль Эсмарилльская, главнокомандующая армией Эсмарилла, о которой он был наслышан еще до прибытия в Сизые горы. Он представлял ее сильной, могущественной, внушительной дамой. Но сейчас увидел… Совершенно другое. Что-то абсолютно иное!       Он увидел низкую девушку, все движения которой были элегантны, точны, воздушны… Он сравнил ее с броквин, хотя внезапно понял, как же ошибся… Нет. Даже не далафа или алфели. Даже не сиралак, которых так отчаянно воспевают художники (хотя лично он сиралака в жизни не видел). Он видел причудливую смесь ксилвры — гордого, до которого так трудно добраться, трудно найти; сканиса — полярного вожака, властного, умного и сильного; и, наконец галорза, легендарного фамильяра, которого он тоже никогда не видел, но слышал и читал. Говорят, что он был необыкновенен… Что ж, Валькион охотно в это верил. В Намиль было совмещено все: сила, ум, эфирность, властность, гордыня, небесность черт горного племени, холод, такой притягательный холод… «Ты дурак… Дурак! Когда еще с тобой заговорит звезда с неба?!»       Дракон сделал решительный шаг в ее сторону. Он смотрел, как плавными движениями, словно бы предугадывая движения окружающих, она огибала окружающих. Он следил за складками ее платья — черно-красного, которое ярким пятном выделялось в его мозгу открытой раной. За фонтаном стальных волос, очерчивающих острые плечи. За не спрятанными в перчатки руками, кожа которых, кажется, просвечивала: он видел синие канаты вен, белоснежную кость, каждая мышца в своем сокращении казалась ему идеальным изваянием из мрамора… Следил за шлейфом ее духов, который испарялся, стоило ему снова извиниться за чью-то отдавленную в собственной спешке ногу. Он шел к ней, пытался пробиться через толпу, зная, что в этом прекрасном саду он был пустым местом.       И для нее тоже. Просто пустое место. Жертва ее хорошего настроения.       Обсидианец остановился, когда увидел, что Намиль поднимается по ступенькам. Она шла к трону, на котором предавалась размышлениям вторая сестра. Намиль сняла с ее лба корону и повесила на спинку трона, сама же усаживаясь в кресло рядом.       Ему не тягаться с ее статусом. Жизнь — не сказка, чтобы жалкому фейлину гоняться за принцессой.       Валькион — не могущественный дракон. Он результат неизвестного смешения кровей. Он сам так решил, и к этому привык. Это было правильным.       И чего же он хотел? Что сказал бы, если бы нагнал ее? Извинился? За что? Валькион стал бы дураком в ее глазах, если бы вообще имел в них место.       Чувствуя, что обида на судьбу сжимает ему горло своей стальной хваткой, обсидианец пошел проверять посты своих гвардейцев.       Уже за полночь вечер закончился. Миналь, в небесно-голубом платье, достаточно скромном для нее, поблагодарила гвардию Обсидиана и отпустила всех спать. Ее слова звучали неприветливо и холодно. Валькион раскрыл это без удивления, посмотрев на заснувшую в своем кресле Намиль. Она лежала головой на подлокотнике, на своем локте, выпрямив руку вперед. Ее аврорка лежал на полу за креслом, поглядывая черными бусинками глаз на гостей. Волосы закрыли лицо Эсмарилльской, отчего дракон сглотнул ставшую почему-то приторно-горькую слюну. Хотелось пить. Отчаянно. Но он держался. Учтиво поклонился, как требовал того этикет, о котором Невра то и дело напоминал ему в Главном Штабе. Эзарель же тоже выел ему дыру в затылке, пуская жирные шутки про «грукхана на поляне ночных далаф». И, как догадывался фейлин, он получит еще уйму напоминаний на эту тему после своего возвращения.       Габариты, понимаете ли…       Ему плохо спалось. Мягкая перина и идеальная звукоизоляция не спасали от навязчивого чувства, что он не в своей тарелке. Уставшее за весь день сознание нуждалось в отдыхе, когда тело била крупная дрожь. Его лихорадило. Голова раскалывалась настолько, что он дышал ртом и хрипел. Флоппи бегала по высоко поднимающейся груди, испуганно пища. Роза на ее хвосте дрожала. Она спрыгивала с кровати на пол, подбегала к незакрытой двери, выглядывая в щель, отделяющую комнату от холодного и неприветливого коридора, а потом бежала обратно, снова начиная свою испуганную пляску.       Валькион не совсем понимал, спит он или нет. Сон стал неглубоким, болезненным. Бодрствование — таким же. Все его существо прожигало огнем, хотя он никогда бы не сказал, что эта стихия была против него хотя бы раз в его жизни. От природного упрямства и банального незнания он не хотел никого ни о чем просить. Тем более о помощи. Тем более здесь. В этом царстве его отталкивающем.       Свет из коридора показался мягким перламутром. Флоппи выбежала наружу. Валькион слышал ее испуганное пищание, хотя звал вернуться обратно. — Так-так-так… Лабораторная воришка, — послышался до боли знакомый голос. Вслед за ним щель неприкрытой двери раскрылась шире. И в перламутровом свете, искрясь в щелкающей песне океана, дракон сквозь пелену увидел прозрачного фамильяра. — Жан, посвети, — за ним, держа на раскрытой ладони белый комок с красным бутоном, дрожащий от страха, вошла легкая фигура Намиль.       Аврорка засиял ярче, словно маяк, издавая звуки морского бриза и высоты. От его света Валькион зажмурился и отвернулся. Через мгновение испуганная Флоппи зарылась где-то в его волосах, затихнув. — Ну что, помереть втихомолку решил? А как же обещание? — кровать рядом просела. Сверху лился чистый белый свет, который все еще резал глаза, как нож режет мягкое масло. И только мягкий, ласкающий слух голос, кажется, был способен прогнать мучающий дракона огонь. — Госпожа, идите спать… — ему было стыдно за свою слабость, за свою немощность… И за то, что Намиль видела его таким. А в том, что это была именно Намиль, он не сомневался. — Я сама решу, куда мне идти, — резко ответила девушка. Аврорка внезапно прекратил сиять, давая обсидианцу возможность видеть. И он видел сидящую рядом Намиль, в легкой ночной рубашке, перехваченной широким поясом. Видел платок на ее плечах, толстый, вязанный вручную. Видел, как она перекидывала ногу на ногу. Намиль была босиком. Босиком в этом неприветливом камне, босиком в этом холоде. И эта мысль заставляла Валькиона дрожать от стыда. Она здесь, с ним. Видит его слабость, хотя сама слабея. Она здесь, с ним. Проделала путь до первого этажа, босиком в зимний холод. — Сейчас буду тебя заколдовывать, — она убрала широкие полы рукав за локти, кладя одну руку ему на лоб. Ее ладонь показалась гвардейцу холодной и сухой, словно бы…       Безжизненной.       Сладкий напев на неизвестном ему языке. Где-то внутри этот обжигающий жар лихорадки затягивается ледяной коркой. Звук ее голоса такой же глубокий и сладкий, как напев авророк. Это одновременно и плач, и смех, и горе, и бриз, и высь, и камни. Ее голос здесь и сейчас — это все. Валькиону хочется раствориться в этом голосе. Стать с ним единым целым. С каждой нотой, с каждым созвучием… Гармония… Ее ладонь становится теплой и такой уютной. Прикосновение ее кожи становится необъятной частью жизни. И в это прикосновение хочется вложить всю жизнь. Сделать ее короткой и жалкой, но такой… Такой, как ее рука на лбу дракона — ее.       Он забылся одним из самых глубоких снов, которые ему только доводилось испытывать.       Проснулся гвардеец в полдень следующего дня. Хотя ощущения бодрости так и не появилось. Валькион чувствовал себя пережеванным и растоптанным. Синие тени залегли под глазами, а лицо вмиг побледнело. — Проснулись, молодой человек?       Старческий голос вконец привел его в чувство. Рядом старик-банши что-то перетирал в ступке. На столе перед ним туча алхимических приборов и зелий. — Проснулся? — Что… Реально?       Двое сонных обсидианцев подбежали к нему, улыбаясь во все тридцать два. У кого-то, конечно, меньше после некоторых тренировок на арене. — Ну напугал, Вальк… — Сирин провела рукой по лбу, словно бы убирая пот, — Профессор, когда Вы нам его на ноги поставите? Домой-то хочется, — обратилась она к старику. — Вот когда перестанете под моими ногами крутиться, тогда и поставлю! — гневно отозвался «профессор», — Почему сразу никого не позвал? Госпожу Намиль заставил бегать по всему замку! Она тебе не девочка с ярмарки! — продолжал причитать банши, всучивая Сирин бутылек с мутно-зеленой жидкостью. Сирена отдала ее дракону и тот выпил без лишних вопросов. Гард же помчался сообщать остальным радостную новость. — Что со мной случилось? — с хриплым и уставшим голосом Валькион отдал девушке склянку. — Что-что! «Холодная» лихорадка! Ну, что молчишь? Ознобило? — Ознобило. — Судороги? — Были. — Жар? — Был. — Идиот конченный! — констатировал старик, готовя следующее лекарство, — Да если бы не госпожа!.. — продолжал он причитать, отходя к своей сумке, из которой доставал банки с ингредиентами. — Сирин, — Валькион коснулся ее руки, привлекая внимание, — Объяснишь попонятнее? — шепотом спросил он, боясь, как бы профессор не услышал. — Ага, — сирена села на кровать, убирая волосы за ухо и наклоняясь ближе, — Ну, как я со слов профессора поняла. У тебя «холодная» лихорадка случилась, но это здесь случай частый. Хотя ты мог и умереть! — Не дождетесь, — мужчина смог выдавить уставшую улыбку. — Ага-ага, как же… Тебя сестра наместницы нашла. Усыпила тебя, чтоб сильно не мучился, и вон, «приятных» личностей позвала, — обсидианка кивнула не старика, однако тот внимания не обратил, оно и к лучшему, — Нас посреди ночи разбудила стража, сказала, мол, помираешь. Ну мы и кинулись! Дежурили по двое. Влили в тебя дряни всякой несусветно!.. Ты еще бредил много. — Ладно… — Валькион закрыл глаза, чувствуя, как же хорошо ему так лежать — без движения и с закрытыми глазами, — А с Намиль что? — Ну так она профессора позвала, а сама ушла. У нее бессонница была, так что тебе реально повезло. Да и… — Она Вам, молодой человек, не просто «дорогая Намиль», а «госпожа Намиль Эсмарилльская»! Имейте уважение к великому роду наместников!       Сирин закатила глаза, отвернув голову, чтобы банши не увидел этого ее жеста. Валькион же устало кивнув, чувствуя, что в нем больше нет сил спорить.       До самого вечера он чувствовал себя уставшим и сонным, хотя никак не мог заснуть. Приходившие проведать его гвардейцы широко раскрывали глаза и рты, сетуя на то, что видеть его таким бледным и с «мраморным» рисунком — ужас. Один раз он посмотрел в зеркало, сев на кровати. И понял, что они были правы: привычный смуглый цвет бесследно ушел, оставив только молочную пелену. Он коснулся собственного запястья. Холодный. Как камень. Хотя внутри ощущал, что горит, когда переставали действовать снадобья старого лекаря. Он зависел от них, как от воздуха. В полдень пришел какой-то писарь. Расставил на столе бумаги, печати, чернильницы и два пера. — Диктуйте, — сказал он, обмакивая перо в чернила и рисуя в шапке листа ровную лазурную линию, — Диктуйте, я записываю. — Что диктовать?.. — дракон даже растерялся, осматривая пергамент, печати и разноцветные чернила.       Писарь оскорбленно посмотрел на него и прошепелявил: — Письмо в Главный Штаб о задержке Обсидиана, конечно же! Диктуйте. — Я сам могу написать, — он поднялся, хотя колени гнулись с трудом. — Не задерживайте меня! — снова оскорбленно прошепелявил писарь, — Говорите уже, что писать?!       Повиновавшись, Валькион вкратце обрисовал ситуацию. К тому времени он узнал от навещавших его гвардейцев, что еще у четверых его ребят была «холодная» лихорадка, и еще у некоторых недомогания разной степени легкости. Писарь быстро скрипел пером по пожелтевшей бумаге, записывая под диктовку. Валькион отправлял осмотренных врачами обсидианцев обратно в Штаб. Остальные, кто имел проблемы со здоровьем, включая его самого, оставались на попечение банши с разрешения Наместницы, конечно. И вернуться они как только поправятся. Дракон не хотел нести эту заразу туда, где о ней толком и не слышали. А в «проверенных» он не сомневался — они дойдут до дома и без него.       Под конец писарь поставил сверху на лазурную линию печать с изображением белого кровмеро, а вниз — печать наместника с эдельвейсом. Потом попросил дракона поставить собственную подпись, и посеребрил края какой-то пылью, приправленной магией. — Будет доставлено к завтрашнему вечеру, — и удалился.       Ночью здоровые обсидианцы выдвинулись домой. Сначала они столпились под дверью Валькиона, однако тот запретил им входить, боясь, что может их заразить. Тогда они попрощались через закрытые двери. А потом стало тихо.       Сон так и не шел. На столе стояло три мензурки с лекарством от профессора. Две из них пустые. Третья — на самый крайний случай. Дракона снова лихорадило. Правую ногу недавно свело судорогой, но вскоре отпустило. Он подозревал, что снова бледнел и на ощупь был холодным, как замерзшее стекло.       Валькион не решался пить третью. Но мучился, как в первую ночь.       Пение. Чистое и нежное. Холодная нежность, прощальная. Спящая с краю Флоппи вскинула мордочку, всматриваясь в приоткрытую дверь.       С какой-то детской надеждой Валькион решил дверь не закрывать, оставив щель между своей комнатой и коридором. Намиль мучилась бессонницей, и любила гулять по ночам. Вчера ее путь прошел мимо него. И он искренне надеялся, что встретит ее и этой ночью. Хотя понимал, что даже не знал, зачем ему ее встречать. Поговорить? О чем им говорить? Взглянуть на нее? А хотела ли того сама Намиль? Зачем он ждал ее? Просто… Просто чтобы знать, что она была здесь.       Такие глупости…       По лбу скатилась капля холодного пота. Скатывалась рывками, постоянно останавливаясь. И каждый ее рывок был одним шагом, приближающим прощальный голос.       Голос этот приносил облегчение. Приносил студеную воду, талую. Она растекалась в центре груди и головы, остужая сгорающее нутро. Этот голос приносил само блаженство.       Такое лживое блаженство.       Валькион открыл глаза, всматриваясь в черноту щели. Медленные шаги, отчеканенные в камне глухим звуком, они текли спасительным наслаждением. Он никогда не был эпикурейцем, однако сейчас готов был отдаться этому сполна.       Он сел на кровати, накидывая на себя свою жилетку. Ткань ее показалась грубой, стирающей, как наждачная бумага, кожу. Флоппи вцепилась ему в воротник, залезая на плечо.       Шаги были неповоротливыми, слишком грубыми и громкими, чтобы тягаться с тем величием, которое уже прошло мимо его двери. Однако надежда — чертова предательница! — все еще толкала его вперед, встретиться с глазами этой прекрасной нимфы. И если бы Невра с Эзарелем узнали, что обсидианец считал это создание идеальным и совершенным, то назвали бы его либо последним извращенцем, либо первым некрофилом.       К черту их! К демонам на рога!       Коридор — скопление слепых и неприветливых камней. Они раздражали его. Только сейчас он обратил на это внимание. Эти коридоры просто выводили его из себя! Тем более сейчас — когда длинный шлейф черной ткани скрывался за поворотом. И он шел за ним. Видел, как гаснут факелы на стенах, — она тушила их! — слышал, как протяжно и жалостливо звучал ее голос. И ему хотелось выть. В глотку. Как раненному миналу или галлитроту. Ему просто хотелось выть.       Как ребенку. — Что Вы делаете?       Валькион остановился. Не зря он сравнил самого себя со слепым миналу. Он действительно слеп. В раже погони даже не заметил, как догнал собственную цель. — Я… — он чувствовал себя глупо. Намиль стояла перед ним, босая, ее плечи были накрыты тяжелой вязью шарфа. А он, как дурак, как последний идиот, гнался за ней, вообразив себе какие-то глупости. — Ты?.. — передразнила его девушка, однако это не помогло, — Что? — Простите меня, госпожа. Я, кажется, бредил… — врать было непростительно. Самому себе непростительно. Тошно и противно, словно бы съесть песка — на зубах скрипело. — Настолько плохо?       Он резко поднял на нее взгляд, испугавшись, что она читала его мысли. Наверное, его вид был действительно жалок сейчас… — Разве профессор Фанрей тебе не помог?       Нет, мысли она не читала. Хотя это бы знатно облегчило его душу. — Господин Фанрей делает все возможное, госпожа. — Но тебе не становится лучше.       Валькион сглотнул. Даже не умея читать мыслей, она словно бы копалась в его душе. Неосознанно, словно бы в желании исчезнуть, он коснулся рукой своего бедра.       В кармане что-то было. — А я так надеялась, что я их потеряла…       Взгляд Намиль тяжелый, прикованный к бусам в его ладони, которые он достал тяжелым и уставшим жестом. — Простите, я… — Их утащила одна музароза. Не знала, что она твоя.       Валькион заметил, что девушка все время скачет с «ты» на «Вы», словно бы дает этим себе время на размышления, словно бы распробывает блюда и никак не может решить, что предпочесть. — Будь так добр — выброси их, — она повернулась к нему спиной. В нос дракона пробился настойчивый запах ее парфюма — медовый фрукт. Такое несоответствие. Такое милое несоответствие… — Вас мучает бессонница? — спросил он, хотя вопрос скорее был лишь ради того, чтобы о чем-то поговорить, чтобы ее не отпускать.       Намиль снова повернулась к нему. В ее глазах кристально-чистое небо. Отвратительное небо. — И Вы поете… — Пою, — резко ответила банши, словно бы ее убивал этот вопрос, она посмотрела ему в глаза цвета меда, — Я пою. А Вы моим пением околдованы. Вернитесь к себе. — Госпожа, — вдох-выдох. — Госпожа! Госпожа Намиль приказывает Вам вернуться в свои покои и не беспокоить ее по пустякам. И если в Вас есть хоть капля рыцарства, о которой так рьяно мечтает чертов Обсидиан, то Вы подчинитесь.       Это была тяжелая ночь. Тяжелая не только из-за болезни, но и из-за легких шагов в коридоре.       К своему великому сожалению, Валькион оказался прав: ей самой ни к чему его терзания. У них слишком разный статус.       Его проблемы — только его проблемы.

***

— Все в порядке. Лечение в Эсмарилле, нужно признать, весьма отличается от нашего… — Эвелейн еще долго бубнила себе что-то под нос. Пергамент отчетного журнала под ее пальцами слабо трещал, — Сам как себя чувствуешь? — Нормально, — он застегивает жилет, поправляя перчатки на руках. — Все графики в норме, хотя я не вижу, чтобы ты себя чувствовал соответствующе. — Не волнуйся. — Ясно. Если станет совсем невмоготу, то найдешь меня. — Обязательно.       В столовой Каруто без вопросов налил ему полную кружку. По внешнему виду сатира было видно, что настроение его приближалось к отметке «идите к черту из моей столовой». А потому Валькион лишь коротко поблагодарил его, и покинул пределы здания Главного Штаба. — Чего-то ты долго, — констатировал Эзарель, устраиваясь поудобнее на ограждении фонтана. — Просто задумался по пути, — Валькион передал кружку с вином Невре, сидящем недалеко. Вампир кивнул ему и надолго занял свою глотку делом. — Сразу видно того, кто давно не пил, — эльф сощурился, — Что, девушки тебя уже не угощают?       Теневик кинул на него злобный взгляд поверх сосуда, не отрываясь от своего питья. Разговор у них троих не шел. Было ли дело в усталости от тяжелого дня или… Или в чем-то еще. — Ну что? — Невра утер губы рукавом своего кимоно, яро пытаясь захватить медовый взгляд Валькиона своим, — Красивые в Эсмарилле девушки? — Ооо… — жалостливо протянул Эз, закатив глаза, — Сколько миналу не корми, а он все в мешок смотрит. — Очень красивые, — Валькион слабо улыбнулся, смотря на удивленного вампира. На губах Невры тут же заиграла грустная улыбка. — Вот тебе повезло… Я тоже хотел поехать. — Да что вы заладили про эти горы?! — вспылил Эзарель, кинув камешек через плечо в воду, — Других тем нет? — Нет, — честно признался вампир, а потом словно бы забыл про эльфа, — Раз ты так говоришь, значит, приглянулся тебе кто-то? — взгляд теневика стал пытливым и практически угрожающим. Сразу было видно того, кто умел доставать информацию.       Валькион не ответил. Ему не хотелось врать… Но и правду говорить — тоже. В таких ситуациях молчание часто спасало его. — Точно, — резко сказал Эз, так же проследив за реакцией Валькиона, — Ты прав. Вальк определенно влюбился. О, Оракул… — Нет… — попытался возразить дракон, но ему не дали. — Хоть не идиотка, как Лима? — алхимик сложил вместе руки в молитвенном жесте. Он часто припоминал бывшую обсидианца, что его до безумия раздражало. — Или не такая страшная, как Элма, — повторил его жест Невра. — Да прекратите уже! — что-то внезапно натолкнуло мужчину все рассказать, облегчить душу… Но он просто не мог позволить себе такого блага. Защитный панцирь его креп, хотя сейчас, кажется, сам готов был дать трещину. — Да ладно, расскажи! — вампир закинул ногу на ногу, — Мы тебя не осудим. Это все равно бесполезно.       Эзарель рассмеялся, кинув второй камешек. Валькион же опустил голову, спрятав взгляд. Он не думал. Он пытался прочувствовать. Мыслями — он знал — он сам себе не поможет. Доверит ли Валькион Невре и Эзарелю такое личное дело?       Это всего лишь одно имя.       Пять букв.       Одно слово.       Два слога.       Так просто!.. — Намиль.       Повисло тяжелое молчание. Эльф и вампир пытались поймать его взгляд, но, спрятанный склоненной головой, пепельными волосами и лучами заката, он был скрыт от них.       Валькион был готов упасть под землю от стыда. Одно слово вызывало в нем ненависть к самой возможности говорить. — У тебя нет шанса, — Эзарель выпил, посмотрев на небо, — Капризная маленькая девчонка, избалованная своим статусом. — А ты откуда знаешь?! — насупился вампир, сначала глянув в лицо друга, а затем проследив за его взглядом в небо. Невра ничего не нашел там, поэтому вернулся обратно к его лицу.       Эз помолчал некоторое время, нахмурившись. Он подбирал слова. Эльф точно знал, что не станет этого скрывать. — Мы с Эвелейн проходили медицинское обучение в Эсмарилле. Недолго, где-то полмесяца. Это еще при прежнем Наместнике было. Тогда нас и еще кого-то представили двору, как лучших учеников. Тогда я встретился с близнецами. Ооо… — он скорчил страдальческую гримасу, — поверь мне, Вальк, они не стоят того. Ни одна, ни вторая. Капризность с причудами, избалованность своим положением… В других они видят только обслуживающий персонал. — Ты неправ… — голос обсидианца прозвучал неуверенной мелодией расстроенного духового инструмента, — Мы беседовали с Намиль. И я не увидел ничего такого. — Действительно? — эльф в наигранном удивлении вскинул брови и посмотрел на товарища, — А если подумать?       И Валькион действительно задумался над этим. И понял, что Эзарель прав. — Скажем так, — эльф опрокинул свою кружку, выпивая все разом, — Им обеим в жизни не хватило напоминания о том, что они — не пуп Элдарии. Когда в их жизнях произойдет что-то, что заставит их резко повзрослеть и переосмыслить свои взгляды, вот тогда, пожалуй, у тебя и будет шанс. — Зачем думать?! — воскликнул Невра, — Зачем эти сложности? Столько красавиц ходит вокруг!

***

      Валькион проснулся резко, как от толчка под ребра. Болезненного толчка. Взгляд его уперся в потолок собственной комнаты. В голове — белесый туман. Он с минуту хмурился, смотря в потолок. Почему он не около фонтана с ребятами? Почему он у себя?       Туман в его голове начал медленно оседать на череп. Он повернул голову, положив руку себя на грудь.       Она была здесь. Полностью одетая, свернулась калачиком, повернувшись к нему спиной. Плечи ее то дрожали, то низко опускались. Она укрыла себя шкурой крилязма, которую на прошлой неделе притащила к нему в комнату и запретила выносить ее за порог. От шкуры этой пахло парным молоком. Флоппи быстро облюбовала ее, зарываясь носом в грубую необработанную шерсть. Обсидианец не понимал этого. Он и сам любил меха, но вряд ли бы смог убить фамильяра ради собственного удовольствия и комфорта. Валькион понимал, что вещь эта была одной из немногих, которые Намиль притащила из дома. А, значить, она априори была ей дорога. Но даже на рынке котофеев девушка не оставалась равнодушной к мехам и шкурам. Но из-за их алхимического происхождения быстро к ним охладевала. Ей нужно было, чтобы вещь была настоящей, снятой с живого существа, а не вытащенной из колбы или пробирки. Это была одна из немногих черт, которые не нравилась Валькиону — умение пожертвовать кем-то или чем-то ради своего комфорта. Попросту говоря — эгоизм. Или даже эгоцентричность.       Черта, взращенная в замке.       Он сел, откинув с себя меховой плед. И тут же болезненно промычал. Она забралась на кровать в обуви. Не то, чтобы он сам этого никогда не делал… Но все-таки!       Аккуратно стянув с девушки высокие сапоги, он чуть не получил в живот жестким металлическим носком. Ей снилось явно что-то не очень приятное. — Отпусти… — прошептал дракон в пустоту, пытаясь забрать у Намиль шкуру, чтобы снять с девушки эту ужасную (как он считал) куртку. Но банши лишь крепче сжала мех в пальцах, зарывшись в него носом. Разбуженная возней Флоппи спрыгнула на пол, засеменив к углу комнаты. Валькион посмотрел в ее направлении, увидев в самом холодном углу Жана. Аврорка скрутился в кольцо на полу, сонно урча. Музароза взобралась на его голову, устроившись за рогом. Валькион давно заметил, что мышка любит забираться на своего товарища, чтобы сквозь него посмотреть на мир. К тому же ей нравилось летать на нем. Жан ее по большей части даже не замечал.       Обсидианец тяжело вздохнув, выдав мучительное «Да вы издеваетесь», понимая, что в его комнате без ведома и желания хозяина — то бишь его самого — прописалось сразу четверо. Намиль, только получив дубликат ключа от заветной двери, практически перестала показывать у себя. Жан поначалу ждал хозяйку в положенном месте, однако вскоре понял, где банши предпочитала пропадать. А потому в одну темную ночь Валькиона разбудил навязчивый стук в окно. Намиль к тому времени уже очнулась ото сна, но поднимать из теплой постели и открывать окно аврорке заставили все-таки Валькиона.       Иногда Эзарель называл его и Невру «мои дорогие подкаблучники». И в чем-то он действительно был прав… Однако, в отличии от вампира, у фейлина все-таки существовали определенные приоритеты, которые он не нарушал.       Через бесчисленное количество попыток Валькион все-таки забрал у Намиль шкуру. И принялся расстегивать ремни на ее куртке. Они поддавались с трудом — банши имела привычку затягиваться до последнего.       Когда последний ремень был расстегнут, ее пришлось приподнять. Намиль наконец-то проснулась, но лишь сонно положила подбородок ему на плечо, позволяя себя раздеть. А потом, завернувшись обратно в мех, сонно засопела.       Сбросив ее вещи на пол, мужчина тоже лег. Он знал, что Намиль возвращалась с ночного обхода — сам ее туда отправил. Они должны были поменяться с патрулем Гарда, а потом уже отправляться на заслуженный отдых. Неужели она вернулась такой уставшей, что сразу рухнула на кровать, даже не сняв сапог?       Он еще выскажет ей утром. А пока…       Гард. Гард и Сирин.       Осознание собственного сна и его интересный посыл накрыли его неожиданно. Он еще раз посмотрел на девушку, теперь уже лежащую к нему лицом. И осознал свое счастье. Пусть она забирается на его кровать одетой и обутой, но Валькион был счастлив, что с ней произошло то несчастье, заставившее ее покинуть дом. После осознания этого он почувствовал себя предателем и эгоистом… Как он мог радоваться тому, что его любимую женщину лишили родовых привилегий, дома, и даже попытались убить?! Но, привыкнув быть честным с самим собой, он понял, что это была та самая необходимая трудность в жизни сестер, о которой говорил тот Эзарель. А до этого… До этого, вполне возможно, они обе не считались с окружающими. Бунт, поднятый повешением Намиль, показал обеим сестрам, что с окружающими нужно считаться, и в конец изменил их мировоззрение.       Валькион закрыл глаза, поворачиваясь к Намиль спиной. Он мысленно поблагодарил Миналь за ее ошибку, обернувшуюся его удачей. И так же попросил за это прощение у Намиль.       Но он до сих пор не совсем верил, что звезда с неба не только заговорила с ним, но и выбрала именно его, чтобы проводить ночи в его постели со всеми вытекающими. Ну, иногда…       А, впрочем, они не дети! Здесь нечего стесняться.