Нереальность

Сначала Гай не понял, где находится, и почему болит голова, а пошевелиться не получается. Но потом в голове прояснилось, и он вспомнил. Что как последний болван поперся через лес практически в одиночку и напоролся на давно тут орудующую шайку черни, промышляющей браконьерством да мелким грабежом. Потому он решил пока не показывать, что пришел в себя, а полежать тихо, послушать, понаблюдать. "Говорил же шериф, что надо облаву устроить, а все руки не доходили. Теперь вот расплачиваюсь". — Ну и зачем тебе это? — возмущался один из разбойников. — Чего было его там не прикончить? — А шериф потом точно бы облаву на нас учинил. — Джон, это ж Гисборн! Сколько он нашей крови попил! Когда еще такой шанс выпадет! — Да нет. Странный он какой-то был. Тут разобраться надо. — Чего разбираться! Ножом по шее — и вся недолга! — Разобраться надо, — веско повторил Джон. — Да и не дело это. Мы ж не душегубы какие! Один из собеседников встал, послышались удаляющиеся шаги. Гай осторожно приоткрыл глаза, увидел только Маленького Джона и решил, что дальше прикидываться не имеет смысла. — Спасибо, что не убил. — Так я и передумать могу, — буркнул Джон, доставая из-за голенища охотничий нож. — Ну и чего же вам, сэр, в лесу-то понадобилось? Да еще в такой компании? — Может, развяжешь? — Да нет. С чего мне тебя отпускать, — покачал головой тот. — И кто его знает, чего от тебя ждать-то. Может, сейчас отряд стражи притащится, следом. — Никто не притащится. Там только я был, ну и Алан с Мачем. Надеюсь, их вы тоже не убили? — Надо же, помощник шерифа и интересуется, не убили ли кого, — скривился Джон. — Так чего вашу компанию в лес-то понесло? — Я же говорил. Мне надо повидаться с Робином. — Джон, развяжи его! — послышался женский голос. — Но, Джак... — Джон, я сказала, развяжи. Джак подошла вплотную, наклонилась и сама перерезала удерживающие Гая ремни, не дожидаясь, пока это сделает Джон. — Остальных тоже скажешь отпустить? — недовольно поинтересовался Джон. — Только Алана, — Гай сел, потер запястья, руки немного затекли. — Мача пока не стоит. Еще удерет и бог весть чего натворит. — Мач удерет? — удивленно переспросила Джак. — Он не помнит, — покачал головой Гай. — Так проводишь меня к Робину? — Пошли, — мотнула головой Джак. — Так не помнит, говоришь? — Не помнит, — подтвердил Гай, следуя за девушкой. — Ты же видишь, что вокруг творится? — Еще бы, — вздохнула та. — Я пока держусь, но Уилл исчез, Мач тоже. Точнее, он не исчез, а, как выясняется, просто забыл. Зато вот появились другие, те, кто с нами не был. — А Джон? — Большой медведь. Он где-то посередине застрял. То помнит, то нет. Но если приказать, меня пока слушается, — девушка поежилась. — Страшное что-то творится. Люди, они забывают, превращаются в незнакомцев, растворяются, как снег по весне. Кто-то пока еще тут, но забывают. Чем дальше, тем больше. Думаешь, почему я с тобой говорю? — Потому что мне надо увидеть Робина. — Ты ведь все помнишь, да? Где настоящее, а где наваждение. И Алан помнит? — Пытался забыть, но пара зуботычин привела его в чувство. Джак внезапно остановилась, развернулась к Гаю. — Ты знаешь, что это?! — Догадываюсь. Потому мне и нужен Робин. Чтобы все исправить. Без него не получится. — Но ты знаешь, как исправить?! — В голосе девушки прорезалась безумная, отчаянная надежда. — Это можно исправить? — Можно! — категорично ответил Гай, хотя сам такой уверенности не испытывал. Но ему было нужно, чтобы Джак не сомневалась. Если что он и понял в борьбе с наваждениями и из подслушанных слов Сэмюэля, так это то, что вера в реальность способна перечеркнуть магию. — Хорошо, — вздохнула Джак. — Вы только поторопитесь. Потому что, боюсь, я тоже скоро забуду. — Не забудешь! — Я уже начинаю забывать. Это страшно. Оно заползает в голову ядовитым дурманом и туманит разум. И его все сложнее прогонять. Вот, это появилось сегодня. Джак одернула рукав рубахи, демонстрируя кровавые потертости, как от кандалов, на запястьях. — Не думай об этом! — Гай шагнул вплотную к девушке, схватил ее за плечи, осторожно встряхнул. — Вот это забудь! Гони такие мысли! Держись за то, что было раньше! — Я стараюсь, — Джак всхлипнула, уткнулась в грудь Гая, но через мгновение отстранилась, устыдившись слабости. — А Робин? — Гай, наконец, задал вопрос, больше всего тревожащий его. — Ему плохо. Очень плохо. Он тоже словно растворяется. Похож на тень. Если у тебя получится... — Получится! — Он в хижине! — Джак махнула рукой в сторону незаметной среди кустов постройки. — Утром был, но меня не пустил. Велел убираться. — Идиот, — подытожил Гай. — Ничего. Меня пустит, или я ему двери вышибу! А ты одна не будь. Иди к Алану. Вдвоем легче. Гай проводил взглядом девушку, подошел к хижине и несколько раз приложил кулаком по двери. — Гуд, открывай! Ответа не последовало. — Открывай, кому говорю! Гай несколько раз пнул дверь, но когда и на это не последовало никакой реакции, даже отклика, церемониться не стал и высадил дверь. Благо та оказалась хлипкой, сразу поддалась. Хижина была небольшой, без окон, поэтому, ввалившись туда с солнечного света, Гай первые мгновения ничего не мог рассмотреть, что не помешало ему крыть разбойника непотребными словами. — Гуд, я же предупреждал! — Надо же, какие гости, — послышался тихий шелестящий голос, отдаленно напоминающий голос Робина. — Добить пришел или позлорадствовать? — Тебя и твоих людей спасать, придурок! — Гай споткнулся обо что-то, ушиб пальцы на ноге и снова выругался. — Надеюсь, ты тут не помирать собрался? Хотя даже если помирать — плевать. Я тебя, если надо, пинками до самого Ноттингема погоню, чтобы дурь из башки выветрилась! — Гисборн, еще немного, и я поверю, что ты за меня переживаешь, — послышался тот же жутковатый шепот. — Переживаю, представь себе! Я тебя терпеть не могу, но ты мне нужен живым! Потому как то, что тут без тебя начнется, мне нравится еще меньше! — Собираешься меня спасти? — раздался тихий смешок непонятно с какой стороны. Гай лихорадочно крутил головой, но собеседника не видел. — Собираюсь, — упрямо повторил он. — Интересно, как? — снова последовал горький смешок. — Меня ведь уже почти нет. Я тень. Еще немного — и ее не станет. Собеседник, наконец, вошел в полосу света, падающую сквозь выбитую дверь, и Гай его увидел. Робин действительно напоминал призрака: бледная, почти прозрачная фигура почему-то в белой с алым крестом накидке крестоносца, рваной и заляпанной кровью, через которую пробивались лучи света и были видны деревья. — И не думай! Гай кинулся на старого недруга, пытаясь ударить, но кулак прошел сквозь призрачную фигуру, и он, по инерции пролетев еще пару шагов, врезался в стену хижины. — Видишь? — так же горько произнес Робин. — Я же только тень убитого в Святой земле крестоносца. И той скоро не будет, я это чувствую. — Не смей сдаваться! Проклятье, Робин! Ты же всегда шел напролом, выпутывался из любых передряг! Не смей! Гай кричал, уже не задумываясь о том, что говорит. Слов не хватало, и он снова бросился на Робина, уже не задумываясь, пытаясь не убедить, а выплеснуть сжигающую изнутри ярость. И на этот раз вместо воздуха кулак врезался во вполне себе твердое и материальное тело, которое от удара отбросило на несколько шагов. — Надо же, больно, — с каким-то детским недоумением произнес Робин, плюхнувшись на задницу и проводя рукой по разбитой губе. — И кровь... — Сейчас еще больнее будет, если не перестанешь о плохом думать, — прошипел Гай. Вспышка ярости утихла так же внезапно, как и накатила, сменяясь облегчением, от которого ноги подкашивались. — И так больно, — вздохнул Робин, проводя рукой по боку. — И кровь вот течет... — Не течет! — Гай подошел, сел на пол рядом с Робином. — Тебе эту рану уже почти года два как залечили. Это все наваждение, главное — в него не верить. — Точно? — Да точно! Ты сосредоточься, вспомни. И раны этой давно нет, и из Святой Земли ты давно вернулся. Второй год всем житья не даешь. Меня вон третьего дня снова ограбил. — Не помню, — растеряно произнес Робин. — Я стараюсь, но не помню. Святую Землю помню, и покушение на короля, а дальше только боль, и все расплывается. Неясное такое, не поймешь, было или нет! Страшно... Голос Робина становился все спокойнее и тише, и Гай испугался, что тот сейчас снова начнет исчезать. Требовалось как-то его встряхнуть, разозлить. Но бить Робина, сейчас больше похожего на тень, казалось неправильным. И Гай запустил руку ему в волосы, притянул к себе и поцеловал. Жестко, настойчиво, догадываясь, что причиняет боль, чувствуя привкус крови с разбитой губы. Он ожидал удара, вспышки ярости, но уж никак не того, что Робин на поцелуй ответит. Развернется, вцепится в него, прижимаясь всем телом, и сам поцелует, яростно, отчаянно. Оторвались они друг от друга разом, Робин взглянул с недоумением, словно не понимая, что происходит. Потом неуверенно шепнул: — У тебя губы... теплые. Я уже и забыл, как... это... — Вспомнишь, — хрипло пообещал Гай, чувствуя, что сходит с ума, но вокруг и так творится полнейшее безумие, так что одним больше, одним меньше — какая разница? А Робин, воровато оглянувшись на выбитую дверь хижины, снова глянул ему в глаза с отчаянной мольбой. Подался навстречу, не решаясь обнять, и Гай сам качнулся вперед, поймал ладонями прохладные, почти лишенные живого тепла плечи. Безумие... Нереальность... Да плевать! Если это может удержать Робина, стать той цепью, что надежно привяжет его к миру живых, он и не на то еще пойдет. — Мы сошли с ума, — проговорил он в теплеющее от его дыхания ухо, прихватывая губами мочку. — Весь мир сошел... — Гай... — в голосе Робина звучала безысходность, от которой захотелось схватить его покрепче, вытряхнуть поганую муть из взгляда и души. — Гай, не отпускай меня... — Не дождешься, — сквозь зубы отчаянно проговорил Гай, холодея от внезапной мысли, что понял неверно, и Робин вовсе не собирается... Но тот уже прижимался к нему, дыша рвано и измученно, как после долгого бега или драки. Мелькнула мысль, что если сейчас кто-то вломится... И Гай тут же отогнал ее: да хоть все адские легионы явятся за Робином — копыта от оленьей туши им, а не его, Гая Гисборна, личный враг. Сам с ним разберется. Разбираться, впрочем, следовало прямо сейчас, потому что холодные ладони Робина уже скользнули Гаю под куртку и расстегивали рубашку. — Гай, — снова взмолился Робин, и Гай понял, что разбойник сам не уверен в том, что делает, и не знает, не оттолкнут ли его. — Я в этом ни черта не понимаю, — нервно отозвался он, крепче прижимая прильнувшее тело Робина и понимая, что оно обретает плотность прямо под его руками. — Это у вас там... В Святой Земле... В общем, извини, если что... — Ох, да давай уже, — простонал Робин, пряча лицо на плече у Гая. — Ты живой. И я рядом с тобой... кажется... тоже... — Ну да, а то б ты мне иначе позволил такое, — съязвил напоследок Гай, от отчаяния действуя так, словно перед ним очередная девица из тех, у кого хочешь оставить о себе хорошую память: то есть решительно, но нежно. Прошелся губами по беззащитно подставленному горлу, вплел пальцы в волосы Робина, прижался ртом ко рту, смутно удивляясь, что никакой особой разницы с девицей и нет: губы у графа Хантингтона оказались на удивление мягкие и весьма-таки умелые. Робин коротко простонал что-то, потерся об него всем телом, раскрыл навстречу губы, делая поцелуй бесстыдно-упоительным. От него пахло лесом и дымом, он целовал Гая жадно и яростно, словно стремился впитать часть его жизненной силы, и Гай понимал, что ему это нравится. Нравится бешеная, горячая жажда жизни, которую не смогло вытравить из графа Хантингтона, его разбойничьей светлости, даже подлое колдовство. И он был рад поделиться теплом, о котором отчаянно и безмолвно молили глаза напротив. То, что происходило сейчас между ними, было хотя бы честным, пусть и порочным, действом. Но порока и греха Гай никогда не боялся. А потому, оторвавшись на несколько мгновений от Робина, снова поцеловал его уже сам, так же яростно и бесстыдно, не боясь причинить боль или оскорбить. Почувствовал, что ему отвечают на поцелуй стремительно наливающиеся жаром и упругостью губы. Обняв Гая в ответ, Робин вцепился ему пальцами в плечи, как утопающий в веревку — не отодрать. Прижался всем телом, опять потерся, тяжело дыша. Сам расстегнул рубашку на Гае, который сразу вспомнил, что нужно делать дальше — раздеться же! От одежды они освобождались словно наперегонки: быстро, молча, помогая друг другу справиться с непослушными завязками, пряжками и пуговицами. Робин скинул свои разбойничьи тряпки первым и, оставшись обнаженным, с вызовом глянул в лицо Гаю: широкоплечий, тонкий в поясе, со слегка загорелой, на диво гладкой, как у девицы, кожей, только посередине груди бежала тонкая полоска волос, в паху смыкаясь с золотисто-рыжеватой порослью вокруг восставшего мужского достоинства. — Хорош, — хрипло признал Гай, окидывая опального графа жадным взглядом. — Хорош, мерзавец... Поймал ухмылку на довольно расплывшихся губах, а во взгляде Робина явное облегчение. И тут же проклятый разбойник бесцеремонно сдернул с Гая остатки одежды, уверившись, видимо, что теперь его точно не отвергнут. А потом Робин сделал такое, от чего Гай окончательно перестал понимать, на каком он свете и что творится вокруг: стал на колени и вобрал его плоть губами, предварительно облизав их медленным расчетливым движением, достойным распутной девицы, но уж никак не мужчины и рыцаря. Да что там девицы, далеко не каждая шлюха решилась бы на такое! Впрочем, долго сходить с ума от удовольствия, вцепившись пальцами в короткие пряди рыжеватых волос, Гаю не пришлось. Выпустив его повлажневший член изо рта, Робин гибко поднялся, улыбнулся хищно и абсолютно безумно, уперся ладонями Гаю в грудь, то ли удерживая, то ли отталкивая. — Ты ведь не по этой части, Гисборн? В первый раз, да? — Думай, что говоришь, — огрызнулся Гай, пытаясь скрыть растерянность. — С кем бы я... — Неужели меня ждал? — ухмыльнулся Робин и тут же посерьезнел, прижался, не позволяя Гаю успеть оскорбиться. — Тогда ты сверху. Так проще... Гай, и не задумывавшийся о другой возможности, только кивнул растерянно. На краю сознания промелькнула мысль, что если эта сумасшедшая ночь повторится, то ему придется вернуть долг, но это все потом, и неизвестно, будет ли, а сейчас надо выжить самому и вытащить этого мерзавца и негодяя... А потом мысли и вовсе исчезли. Губы Робина – уже Робина, а не Гуда — пахли Гаем, и от этого голову заполнил дурман, а тело налилось горячей сладостью предвкушения. Гай обнимал, прижимал, гладил и ласкал, понимая, что его ведут: умело, ненавязчиво и покорно подставляясь под касания, намекая, подсказывая каждым движением, поцелуем, откликом плавящегося под ладонями тела. В краткие минуты просветления Гай сам поражался своему безумию, но он столько лет пытался быть разумным — а толку? Так что, может, безумие — это правильнее? И он старался быть как можно щедрее на ласку, чтобы хоть этим загладить неловкость из-за отсутствия опыта. Выглаживал ладонями томно и развратно выгибающееся тело Робина, слушал тяжелые рваные вдохи, ловя их прямо с раскаленного рта, целовал, скользя по солоноватым губам кончиком языка, терся телом о тело, вздыбленным естеством о тугой вход... Потом был долгий миг боли — все же неумелость дала себя знать — но он понимал, что Робину приходится куда хуже: по застывшим под пальцами Гая мышцам, напряженной спине, запрокинутой назад голове... Понимал — и изо всех сил старался смягчить боль, стереть ее, заласкать, разнежить, отблагодарить за непредставимое, невозможное удовольствие, горячей сладкой волной прокатывающееся по телу. Шептал в затылок Робину какие-то нежные благодарные глупости, целовал мокрые от пота плечи и шею, подаваясь вперед, насколько мог осторожно, и снова выскальзывая из восхитительно горячего, тесного, узкого... Было ли это похоже на то, что Гай испытывал с женщиной? Он не знал. Было ли это вообще похоже на что-нибудь? Точно нет! Робин сам подавался ему навстречу, отчаянно и безрассудно, словно последний раз в жизни. Может, это и был последний раз. Если не в жизни, так уж для них двоих... И от этой неожиданно горькой мысли удовольствие было еще полнее и острее. Гай уже не сдерживался, толкаясь резко и быстро, подхватив стоящего на коленях Робина ладонями под бедра и прижимая его к себе с каждым толчком. Стонал — и сам слышал стоны и всхлипы под собой. Вбивался в яростно двигающееся навстречу тело, стараясь только отдалить развязку, потом, догадавшись, оттолкнул ладонь Робина и принялся сам ласкать его возбужденную плоть. Это оказалось куда приятнее, чем ласкать самого себя в одиноких ночных попытках хоть как-то сбросить горькое томное возбуждение. Приятнее — будь оно все проклято — и желаннее, слаще, нужнее до последнего вздоха, глотка воздуха, пропитавшегося их общим с Робином запахом пота и удовольствия. Гай отдал бы любую ночь в своей жизни за возможность еще раз положить пальцы на эту нежную твердую шелковистую плоть и снова услышать сдавленные стоны, словно Робин кусал губы в попытке не орать. А потом их накрыло, опять же одновременно, словно один зажегся от другого, от общего пожара, гулявшего в крови. И если это не делало Робина живым, плотским и настоящим, то что еще могло сделать? Гай не знал. Он лишь обнял бьющееся в последних сладких судорогах тело, прижал к себе, сам изнемогая, вдавливаясь в упругую плоть, прижимаясь губами к мокрому затылку и дыша своим внезапным, сумасшедшим, нереальным счастьем. Кажется, мир вокруг дрогнул еще раз, то ли возвращаясь на свою законную орбиту, то ли окончательно слетая с нее — Гаю было плевать.

***

— И что дальше? — поинтересовался Робин таким спокойным и беззаботным тоном, словно валяться обнаженным в обнимку со злейшим врагом, с которым только что совокуплялся, как безумный, было для него самой естественно вещью в мире. Гай, впрочем, тоже впервые за последние дни чувствовал себя спокойно и умиротворенно. — Так что дальше? — Дальше ты встанешь, натянешь штаны, они вроде уцелели, и пойдешь раздобудешь нам пожрать. — Он шутливо пихнул Гуда в бок. "Нет, теперь уже точно Робина". — А по пути успокоишь Джак и выдашь по шее Мачу. — Только Мачу? — Ну, можешь еще кому, если кулаки чешутся. Но Мачу обязательно. Только Алана не трогай, ему я сам дам по шее, если потребуется. А когда вернешься, я тебе расскажу, что знаю о происходящем, и будем думать, как найти управу на колдуна, нанятого Вейзи. — Он уже до этого докатился? — А как ты иначе происходящее объяснишь? И нет, епископу на него жаловаться бесполезно. Самим разбираться придется. — Ну, самим, так самим. Относительно священников Робин явно разделял точку зрения Гая. А еще, как ни странно, он и не подумал спорить. Встал, натянул штаны, накинул рубаху, немного подумав, еще и куртку сверху, и пошел разбираться со своими людьми. Гай еще некоторое время валялся. Вставать не хотелось. Все-таки за последние дни он много нервничал, мотался по окрестностям и мало спал. Но, почувствовав, что еще немного и он уснет, не дождавшись Робина, заставил себя встать, подобрать одежду, валявшуюся у кровати бесформенной кучей, и начать приводить себя в порядок, насколько это было возможно в данной ситуации. Благо хоть плотная куртка надежно скрывала прорехи, образовавшиеся на рубахе усилиями Робина. А еще следовало поразмыслить, что и как рассказать Робину, и как им действовать дальше. О том, что только что произошло между ним и Робином, как-то не думалось. Нет, Гай честно попытался, но терзаться на тему греховности и неправильности случившегося не получалось. А вот признаться, что ему понравилось, наоборот, получилось даже слишком легко. Да и Робин, судя по всему, нимало не тяготился тем, что затянул в постель злейшего врага. Поэтому Гай решил не придумывать проблему там, где ее нет, когда хватало других, вполне реальных. Когда он пришел к этому выводу, как раз вернулся Робин, нагруженный объемистой корзиной. — Ты чего в темноте сидишь? Он поставил корзину с едой у порога и полез в самый дальний и темный угол хижины. — А то я знаю, где у тебя свечи. И до сих пор это тебе не мешало. — Ну, так то смотря для чего. Робин наконец зажег свечу, и Гай обратил внимание, что вид у того пришибленный и совсем не такой бодрый, как перед уходом. — Что еще стряслось? — Там Рой, — вздохнул Робин. Гай хотел было спросить, какой еще Рой, но потом вспомнил. Кажется, так звали одного из разбойников, погибшего еще в самом начале, когда Робин только-только сменил графское достояние на положение человека вне закона. — Только не вздумай заниматься самоедством! Понимаю — больно, но ты ни в чем не виноват. — А еще Мач... Робин старался не смотреть на Гая, вместо этого делая вид, что поглощен выкладыванием окорока, хлеба и фляги из корзины прямо на кровать. — Может, и не надо ничего исправлять? — Что?! Гай огромным усилием воли сдержался, чтобы не вскочить и не двинуть Робину под дых. — Просто вот Рой жив. И у Мача все благополучно. Зажиточный арендатор. Может, так оно и лучше? — Робин, если ты не прекратишь нести этот бред, на этот раз я тебя точно бить, а не любить буду! А у Мача ты поинтересовался, что бы он предпочел: сытую спокойную жизнь или тебя живого? А об остальных ты подумал? Не о тех, кто выжил, а о тех, кто умрет. Уилл, Джак, Алан, Мэриан! О них кто подумает, пока ты тут будешь чувством вины упиваться?! — Гай, я... — Что — ты? Хочешь знать, как все будет, если ты сейчас сдашься и решишь строить из себя великомученика? Алана повесят за браконьерство, Уилла за воровство, Мэриан продолжит играть в Ночного Дозорного и нарвется на кинжал в спину! Джак — помнишь, откуда ты ее вытащил?! Хочешь, чтобы она умирала в шахте?! — Значит, Мэриан? А я-то гадал, что тебя так напугало, что ты даже меня спасать готов, лишь бы это предотвратить. — Не только. Еще Алан, — искренне признался Гай и не покривил душой. Он действительно успел привязаться к бывшему информатору и нынешнему оруженосцу. — И знаешь, даже ты, пожалуй. Не могу же я позволить какому-то паршивому колдуну лишить меня заветной мечты лично тебя вздернуть. — Я граф. Меня полагается не вешать, а голову рубить! Мечом. И со всем уважением. — Как скажете, ваша светлость! Проклятие! Последний возглас относился к тому, что Гаю, так и не удосужившемуся натянуть сапоги, впилось в ногу что-то острое. Он наклонился и поднял наконечник стрелы, неаккуратно обломанный у самого начала древка. — Гуд, какого ты стрелами тут разбрасываешься?! — Это я вчера... — Робин явно смутился. — Ну, вышел из себя немного. Разломал... Ты бы обулся, там еще черепки были. — Буду знать. Вместо того чтобы последовать совету и обуться, Гай с ногами забрался на постель. Он покрутил в руках злосчастный наконечник, прикидывая, куда бы его положить, но ни одной подходящей поверхности на расстоянии вытянутой руки не было, и Гай сунул его в кошель. — Так что там с колдуном? — наконец вспомнил о деле Робин. — В замок лезть придется? — Колдун в отъезде и вернется только утром. А днем в замок лезть — чистое самоубийство. И не надо говорить, что тебе раньше это удавалось. Нам же не только влезть надо, кто знает, сколько времени это займет. Вдруг его не удастся сразу убедить. Про "убедить" Гай сказал таким тоном, что было ясно: он имеет в виду те методы убеждения несогласных, которые в ходу у Вейзи, а отнюдь не у Робина. — Просто ждать? — возмутился Робин. — Ну, почему просто? — Гай ухмыльнулся. — Колдуна мы навестим вечером. А днем подпортим и его планы, и настроение Вейзи. Должен тут проезжать один лорд и везти Вейзи крупную сумму денег. Нехорошо получится, если он их довезет. — Гисборн, ты сам мне предлагаешь кого-то ограбить? — Не только предлагаю, но и собираюсь поучаствовать. Жаль, мне свою физиономию светить пока не резон. Придется замаскироваться. Под Дозорного, что ли? У твоей братии найдется что-нибудь подходящее? — Найдем, — улыбнулся Робин уже абсолютно искренне, без тени преследующих его кошмаров, совсем как раньше.