Амортенция

«Тонизирующий глоток мандрагоры (иное название) — зелье, которое приводит в нормальное состояние тех, кто был трансфигурирован или проклят».

      «Сектумсемпра — проклятие, рассекающее объект, на который направлено. Для устранения последствий существует контрзаклятие Вулнера санентур, но для полного излечения необходимо немедленно воспользоваться бадьяном. Если была отсечена какая-либо часть тела, восстановить её невозможно никакими заклятиями. А неоказание своевременной помощи может привести к смерти от кровопотери».        Юнги лениво перелистнул страницу и подавил зевок, запивая сонливость чашкой эспрессо. Самое ненавистное время в году — утро накануне Рождества, когда все студенты воодушевленно собираются домой. Лицезреть счастливые лица в сборах, прощаться с однокурсниками он не любил, поэтому с первыми лучами солнца спустился в Большую залу, надеясь провести время наедине с собой да с пользой для учебы. Каждый год он оставался в замке во время каникул, находя это более приятным и полезным, нежели семейные вечера, коих у него никогда не было. Этот год стал особенным: школа практически опустела, никакого намека на празднование, обычная серая атмосфера и ни одной души — идеальный отдых. Наедине с собой ему было комфортно и спокойно, в это время учителя не смотрят за соблюдением правил, поэтому можно было начать недельный отрыв. Однако, веселые планы были разрушены учебным планом, задолженностью и шансом остаться третий раз на шестом курсе.       Заниматься было ужасно скучно, даже кофеин не помогал сконцентрироваться. А идея подлить горячительного в напиток выглядела все более заманчиво. Юнги прилег на стол и вытянул руки, надеясь подремать полчаса и проснуться после отправления поезда. Прощаться — не его стезя: видеть слезы друзей, их эмоциональность, было больно и неприятно. Как вдруг в проходе появилось солнце. Хосок подлетел к Юнги и плюхнулся на стол, уже вооружившись сумками и теплым шарфом. Настроение у него было отличное. — Знал, что застану тебя здесь, — весело протянул парень и потянулся за долгожданным поцелуем, но Мин и не пошевелился, лишь сонно буркнул: — Если знал, мог бы не приходить, — его слова никак не ранили Хосока, знающего, что в преддверии праздников настроение слизеринца падает ниже нуля и его лучше не трогать. — Вынь голову из задницы и по-человечески попрощайся со мной. Думаю, я заслужил чмок на прощанье, — лукаво ответил Хосок и придвинулся еще ближе, практически дыша в нос Юнги. Его настрой ничего не могло испортить и подорвать. — Ты заслужил гораздо большего, — сладостно протянул Мин и уже хотел поцеловать парня, как неожиданно между ними пронесся конверт и рухнул на стол.       Юнги закатил глаза и с любопытством вскрыл письмо, не понимая, кто мог бы посвятить ему любовные мемуары. На самом конверте имени отправителя не было, как и письмо было не подписано. На свернутом пергаменте был небольшой текст, написанный узнаваемым подчерком. Мин поджал губы и, не читая, бросил его обратно, со злостью смотря на Хосока. Прищурившись, Чон взял письмо в руки и вопросительно посмотрел на Мина. — Оно от Чонгука, — озвучил Хосок, — я зачитаю, — на эти слова слизеринец демонстративно фыркнул и откинулся на скамейке, показывая своим видом отношение к произошедшему.       «Юнги-я, ты не любишь прощания, поэтому я не удостою тебя возможности видеть мое расстроенное и слегка опухшее лицо. Я бы хотел пригласить тебя к себе на празднование, но знаю: ты не переносишь сочельник и Рождество, однако, приглашение остается в силе. Не напивайся сильно на каникулах и не забывай об учебе, иначе надеру уши! Твой проказник и ловелас».       Во время чтения лицо Мина оставалось равнодушным и безучастным, однако, под конец его губы вытянулись в тонкую полоску и поджались. Он махом допил кофе, переключая эмоции. В следующую секунду Хосок вытащил из конверта фотографию и протянул ее парню: на ней была изображена троица, сидящая у каменного круга. Фотография была живой, из-за чего можно было разглядеть, как они улыбаются и корчат рожицы на камеру. Внимание Юнги задержалось на Намджуне. Он грубо выхватил фото и положил ее на стол, поворачивая тыльной стороной и пряча от себя. — Ты обиделся, — констатировал факт Хосок, зная, что ранее Чонгук всегда прощался лично. — Дело не в том, — сухо произнес тот, — я злюсь.        Это было отчасти правдой. В нем бушевали смешанные чувства — и обида, и злость, и тоска, и скорбь. В самом деле, ранее они втроем собирались и отмечали отъезд: пили безалкогольный пунш, в который Мин исподтишка подливал горячительное, ели печенье и делились планами на каникулы, а уже после вновь собирались и обсуждали времяпровождение. Сейчас же он отчетливо понимал — их компания распалась, а малому более интересно с однокурсниками и командой. В последнии дни он вел себя по-другому, более окрыленно, странно и занято — словно его фокус переменился. И оставалось только догадываться — на девушку или на сборную. Было тяжело осознавать, что Гук немного отдалился — именно этого и боялся Юнги после победы того в мачте. Возможно, письмо — месть за игру, ибо он поступил также, но спокойнее на душе от этого не становилось. Наверное, пришло время понять, что его мальчик вырос, расправил крылья и вспорхнул. Только от понимания легче не стало. — Хочешь, я останусь, — предложил Хосок, кладя руку сверху на ладонь парня и мысленно поддерживая. — Бред не неси! — отмахнулся тот и встряхнул головой, приходя в себя и стараясь не передать испорченное настроение Чону. — Ты можешь опоздать на поезд, поторопись.       Прежде, чем Хосок ответил, Юнги встал и притянул его за шарф, утягивая в сладком и затяжном поцелуе; в таком, каким обычно прощаются супруги, прожившие больше десяти лет: в заботливом, нежном и медленном. Отстранившись, они еще немного постояли, соприкасаясь лбами и чувствуя дыхание на губах друг друга, а затем Мин ласково погладил парня по щеке и прошептал заветные: «Я буду скучать».       Не оборачиваясь, Хосок покинул залу с чувством усиливающейся тоски. Через спину он ощущал на себе взгляд парня, но поборол желание повернуться и напоследок обменяться прощальными взглядами со стоящими слезами в горле. Юнги многозначно хмыкнул и попросил эльфов принести ему очередную порцию кофе и вновь углубился в чтение, изредка посматривая на фотографию и сжимая челюсть.

***

      Хогвартс-экспресс стоял на платформе и разбавлял морозный день паром и пыхтением. Посадка школьников практически завершилась, и платформа опустела. Сокджин как староста школы закрыл двери вагонов и тоскливо осматривался по сторонам, особенно взгляд его падал туда, где ранее стоял лесник. К сожалению, время слишком стремительно пролетело. Сажая учеников, он точно знал, что большинство просто не вернется: кто-то побоится, кого-то не отпустят родители. Все ощущали приближение неминуемого конца и прикрывались улыбкой, продолжая жить по старому со страхом в сердце. Вот и сейчас он храбрился и делал спокойное лицо, зная, что в нескольких футах парят дементоры, в вагонах расхаживают пожиратели, прикрывающиеся под масками учеников.       Когда до отправления оставались минуты, а стужа все крепчала, на платформе показались запыхавшиеся и бегущие Тэхен с кучей чемоданов наперевес и Чимин, застегивающий куртку на ходу и поднимающий за другом уроненные котомки и сумки. — Не обязательно было брать с собой весь Хогвартс! — причитал он, еле переводя дыхание и плетясь позади, понимая, что силы медленно его покидают. — Я мог и сам добраться до поезда, тебе было не обязательно меня провожать, — парировал Тэхен.       Они подлетели к Сокджину, стоящему у последнего вагона и готовящегося закрыть двери; первым делом Чимин с размаху швырнул вещи в тамбур, показывая, что без них никто никуда не уедет, и замахал руками. — Опаздываете, — спокойно произнес староста школы, осматривая парочку и концентрируя внимание на Паке, от которого стоял стойкий запах перегара. — Тебя забыли спросить, — грубо буркнул он и достал сигарету, — до отправления есть пара минут, и они все наши, — закурил и тяжело задышал.       Сокджин неприятно поморщился, отмахиваясь от едкого дыма с примесью черничного запаха и отворачивая голову. Тэхен быстро докинул оставшиеся вещи и встал напротив лучшего друга, вытягиваясь как по струнке с видом провинившегося отличника. Этот взгляд Чимин мог узнать из тысячи — на него смотрели довольные, счастливые и немного смущенные глаза, которые кричали о чем-то приятном, но еще неведанном ему. В душе Пак помолился Мерлину, чтобы Амортенция сработала как следует. — Как всегда ты весьма пунктуален, — сквозь зубы ответил Джин и помахал ключами в воздухе, заставляя слизеринца закатить глаза. — Джин-а, дай нам минуту попрощаться, — приятным и бархатным голосом проговорил Тэхен, отчего староста развел руками и зашел в тамбур, давая друзьям немного личного пространства. — А я смотрю, ты успел наладить связи, — ревностно ухмыльнулся Чимин и, не теряя зря времени, заключил друга в крепкие объятия, утыкаясь носом в его шею. — Я послал твоей маме лососевое масло — оно полезно для шерсти, не забывай принимать, и не переусердствуй с превращениями! Правильно питайся и тепло одевайся.       Его голос немного задрожал — это было их первое раздельное Рождество. Тэхен почувствовал на коже мокрые слезы и погладил Пака по голове, целуя в лоб и утешая. Их связь была нерушима, а одиночество друг без друга переносилось особенно тяжело и невыносимо. Однако, оба понимали, что пора немного сменить фокус и заняться собственной жизнью, пока есть возможность хоть что-то исправить. — Не забывай мне писать каждый день, я буду ждать. — Обязательно, мой инопланетянин! — прошептал Чимин и оставил короткий поцелуй на мочке уха друга, с трудом отстраняясь и смотря на его заплаканное лицо с фальшивой улыбкой страдания. — Луна сегодня очень красивая.       Тэхен кивнул и зашел в вагон, позволяя закрыть двери и взгромоздить преграду между ними. Он приложил руку к окну и прошептал: «Настолько, что хочется умереть». Чимин прочитал по губам и довольным вернулся в школу с мыслями, что поступил правильно.       Сокджин обошел весь поезд, сверяя списки и наличие школьников, проверяя их безопасность и давая сигнал машинисту к отправлению. Затем зашел в первое купе и застыл в проходе, заставая Джуна за разговором с Чонгуком: они сидели друг напротив друга и о чем-то тихо разговаривали, причем по лицам было трудно догадаться о содержании разговора. — Иди к своим, увидимся чуть позже, — прошептал Намджун и прихлопнул малого по плечу, пока тот поднимался. Они обменялись многозначными взглядами, и Чон прошел мимо Сокджина, заостряя на нем внимание и прищуриваясь. Однако, староста подметил, что пошел тот вовсе не в сторону студентов Когтеврана.       Сокджин выждал минуту и закрыл дверь, присаживаясь рядом с Намом, подозрительно осматриваясь. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, расслабленно выдыхая и снимая с плеч груз ответственности. Сажать учеников было эмоционально тяжело, понимая, что делаешь это впервые в одиночку, и осознавая, где и за что находится лесник. Думать об этом не хотелось, а особенно о будущем и о прошлом. К слову, прошлое отдавало болезненными ощущениями и жжением при сидении. Джин поежился и наморщился, томно выдыхая и сжимая в руках дневник учета. — Я знаю, что сделать, чтобы ты расслабился, — произнес Намджун, медленно поднимаясь и подходя к двери. — После такого расслабления мне потребуется очередное расслабление и пачка обезболивающих, — ворчливо протянул Сокджин, даже не удосуживаясь открыть глаза. — Увольте. — Мы явно думаем о разном, — усмехнулся Джун, проверяя старосту на стойкость и выдержку, — я хотел предложить тебе чашку чая. А вот о чем ты подумал. — Он продолжал стоять и смотреть сверху вниз на старосту, внимательно рассматривая его шею и подмечая практически исчезнувшие отметины, как доказательство близости.       На самом деле после той бурной ночи прошло больше недели, и это их первый разговор, состоящий больше, чем из двух фраз. Они не прятались и не убегали друг от друга, просто каждому нужно было время переварить и обдумать случившееся. Трудно было принять факт, что вчера они еще бывшие друзья — враги, а сегодня любовники. — Все-таки я сам пришел в твое купе, — проговорил Джин на выдохе и открыл глаза, сталкиваясь с изучающим взглядом однокурсника. Они смотрели друг на друга и мягко улыбались, пытаясь понять мысли каждого, а главное — было ли желание продолжать или ночь ничего не значила. Все что было в «Кабаньей голове» остается в «Кабаньей голове», так это или нет? — Кто мы друг другу? — шепотом спросил Намджнун, прикасаясь к ручке и готовясь уйти, если ответ его разочарует.       Джин сухо поджал губы и опустил глаза, не выдерживая колоссальной силы, кроющейся внутри гриффиндорца: она подчиняла себе и заставляла приклоняться, а он был и не против. Рано или поздно этот вопрос бы всплыл и лучше сейчас, нежели, когда ситуация однозначно запутается. Тогда они были пьяны и поддались чувствам, диким первобытным страстям, а сейчас были трезвы и по-прежнему голодны друг по другу. Сокджин хотел бы дать однозначный и быстрый ответ, но медлил, боясь наступить на былые грабли. Нельзя было просто взять и перечеркнуть прошлое одним сексом. — Интересный вопрос, — выдохнул он, переплетая пальцы и поворачиваясь к окну, за которым начинался снегопад. — А кем бы ты хотел быть друг другу? — Друзьями, — сразу ответил Намджун и оперся лбом на дверь. — Просто друзьями?       Сокджин встал и приблизился к Наму, смотря на его губы и понимая, что ужасно хочет в них впиться, невзирая ни на что. Словно им одолело странное наваждение и скука по телу, по ласкам и по ощущению сбившегося дыхания на шее. От мыслей по коже прошлись мурашки, он сжал кулаки и незаметно прикусил внутреннюю сторону губы, становясь более сконцентрированным и серьезным. Джун искоса кинул на него беглый взгляд и пожал плечами, а затем повернул защелку, закрывая дверь.        А затем резко притянул к себе за пряжку на ремне и впился в его искусанные и манящие губы, не давая возможности ни подумать, ни ответить. Он вжал его в дверь, накрывая и прижимая своим телом, не позволяя шевелиться и сопротивляться. От такой настойчивости и жадности, Джин хотел ахнуть, но получилось только простонать в губы, пока их языки активно переплетались. Казалось, им владеют и жестко подчиняют себе, но ему нравилось, когда Нам становился лидером и настоящим животным, способным унять его сексуальный голод. Реакция последовала сразу: в джинсах стало тесно и больно при движениях, а тесный контакт только усугублял и еще больше возбуждал. Джун сорвался на рык и укусил парня за губу, переходя на шею и ведя себя по-зверски, отчего Джин вцепился в его спину и инстинктивно стал прогибаться и ерзать. Только болезненные ощущения давали о себе знать в пояснице, отчего он проскулил и сжался. Это не осталось незамеченным капитаном: он отстранился и кротко поцеловал того в нос, а потом опустился на колени.       Староста хотел возмутиться, но даже не успел и рта открыть, как был захвачен наслаждением и приливом. Он судорожно вцепился в волосы парня и откинул голову назад, сталкиваясь затылком со стеклом. Последнее о чем он думал, так это то, что их могут услышать или увидеть. Он еле сдерживал стоны, переходя на отрывистые и хриплые не контролируемые вздохи. Ноги начинали дрожать, а тело вообще кое-как находилось в вертикальном положении, и если бы не рука Джуна, придерживающая его за поясницу и попу, то он упал бы. Таких интимных моментов у него еще не было, и как оказалось, у него крышу срывало от того, как его новоиспеченный друг работает ртом и пальцами. От пика эмоций он начал шепотом умолять и проглатывать имя Намджуна, интуитивно двигая тазом вперед и краснея от стыда.        Слова здесь были лишними: только всхлипы, только стоны и звуки влажной работы. Купе наполнилось вожделением, теплотой тел и испариной от чрезмерно частого дыхания. Сердце настолько участило ритм, что отдавало музыкой и перестукивало чмоканье. Намджун прикрывал глаза от приторного удовольствия, видя весь спектр наслаждения на лице Джина: ему хватало только одного взгляда и звука стонов, чтобы самому отправиться в нирвану. Его будоражил факт быть раскрытым и застуканным и еще больше заводило смущение и неловкость Джина. Сделав последний штрих, он отстранился и позволил парню самому излиться, а после вежливо протянул салфетку и облизнулся. Томно поднялся и поравнялся с Джином, смотря ему в глаза и демонстративно тяжело дыша так, что от его горячего дыхания на губах и в штанах по новой становилось тесно. — Друзьями с привилегиями, — он простонал эти слова в открытые красные губы Джина и облизнул их, чуть прикусывая кончик носа и ухмыляясь. — Вот теперь мне нужно пять минут остыть и чашка чая, — расторопно и сконфуженно выдал староста, не понимая, что только что произошло. Ему действительно нужно было привести себя и свои джинсы в порядок, а остальное его устраивало. Вполне не плохо для начала: медленное начало, возвращение к былому и сохранение накала страстей. Заниматься сексом без обязательств, не трогая чувства — то, что нужно в последнее время. У них могло бы получиться. — Захвачу еще что-нибудь перекусить, — ответил Намджун и прежде, чем выйти поцеловал Джина в плечо, вгоняя тем самым того в еще большую краску и неловкость.       Уже позже, ближе ко дню, они допивали чай и занимались своими делами: Джин читал какой-то магловский классический роман и ел сэндвич с клубникой и сыром, а Намджун будучи в очках внимательно изучал фотографии и что-то подчеркивал, переписывал в тетрадь. И все бы ничего, но внимание старосты обострилось, когда бывший капитан достал второй том дневника Дамблдора и положил на стол снимки, на которых были переснятые страницы первого тома. — Я думал, ты отдал все Макгонагалл, — строго сказал Джин, откладывая все в сторону и серьезно смотря на друга, как родитель на провинившегося ребенка. — Это не наша прерогатива. — Отдам чуть позже, — не отвлекаясь от интересного дела, ответил гриффиндорец и перелистнул страницу, словно бы читал книжку или учебник. — Они мне еще необходимы. — Зачем ты это делаешь? — его начинало не просто напрягать чрезмерная заинтересованность Джуна, но еще и волновать и пугать. — Ты не обязан. — Обязан, — кинул он, показывая, что не настроен сейчас на разговор. — Я должен защитить, — Джун посмотрел на однокурсника и приподнял брови, показывая, что ему просто следует довериться и не задавать лишних вопросов. — Школу? — Нет, — и предвещая последующий вопрос Нам поднял руку, демонстрируя, что не хочет продолжать данную тему, и Джин смолк.       Чуть ранее, когда Чонгук покинул гриффиндорское купе, он слонялся некоторое время по коридору, как неприкаянный, терзаясь в раздумьях и сомнениях. Но все-таки взял себя в руки и решительно направился в последний вагон, проходя мимо Хосока и махая ему через окно. Останавливаясь у купе Тэхена, он на мгновение замер, смотря на парня, который скучающе смотрел в окно и вырисовывал рожицы на стекле. Скорее всего он стоял бы так очень долго, если бы тот не заметил его в отражении и жестом не пригласил войти.       Чонгук сел рядом и неловко сложил руки на коленях. Они только недавно целовались, толком не разговаривая и не выясняя отношения, поэтому сейчас обоим было скованно общаться и смотреть друг другу в глаза. Нужно было как-то начать и обсудить недавнее, но никто не хотел, предпочитая оставить все на самотек. Еще неделю назад Тэхен разрывался в сердечных болях и слезах по неразделенной любви, а сегодня эта любовь сидит в его купе и молча таращится на него любопытным и изучающим взглядом. Он боялся даже пошевелиться, чтобы спугнуть момент, боялся моргнуть, думая, что все сон и наваждение. Ему еще с трудом верилось в такое везение и подарок судьбы. Одно он знал точно — сейчас он беспредельно счастлив и доволен тем, что они вместе сидят. — Хочешь послушать музыку? — кротко предложил Чонгук, придвигаясь ближе и осторожно касаясь мизинцем руки пуффендуйца.        Тэхен удовлетворительно кивнул, и тогда Чон достал плейер и протянул один наушник парню. В ушах зазвучал Дэвид Боуи, а Тэ и по-собственнически положил голову на плечо когтевранца. Тот радостно прикусил губу и выдохнул, понимая, что дан зеленый свет, и сплел их руки. Так они заснули: вместе, сплетая не только пальцы, но и сердца. Слова были лишними, когда говорили души.