«Тонизирующий глоток мандрагоры — зелье, которое приводит в нормальное состояние тех, кто был трансфигурирован или проклят».
Молчание было продолжительным и режущим без ножа; взгляд ее был пронзительным и свирепым, цепляющимся за душу и выворачивающим все страшные мысли наизнанку; стан ее был недоступным и строгим, словно даже ураган не смог бы сдвинуть его с места; губы плотно сведены и поджаты, язык прикушен, — казалось, в этой тишине было сказано гораздо больше слов.
Весь его вид — отталкивающий, ничтожный и побитый мог вызывать только отторжение и, в первую очередь, у него самого. Подняться сил не было; под пристальным и осуждающим взглядом его прибило к холодному полу; руки била мелкая дрожь, губы покрылись инеем. Он поднял глаза с застывшими слезами и сжался; все его нутро трепетало перед ее сильным обликом от желания быть одновременно приласканным и забытым.
— Ты жалок, — процедила мать, смотря на ребенка чуждыми глазами — как смотрят на что-то унизительное и оскорбительное. — Поднимайся, — приказ без ноток жалости в голосе.
Чимин не боялся, он привык к строгости — был взращен подобно аристократу: в холоде и постоянном контроле, но сейчас его сердце ныло от желания заботы и материнской ласки. Все его существо в данную секунду было разбито и медленно умирало, прося только снисхождения. Сегодня от него отвернулись все по собственной ошибке, поэтому видеть чопорность матери, ее равнодушие, было невыносимо. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько брошенным и одиноким, никому не нужным.
Кое-как поднявшись, Пак поравнялся с матерью и опустил голову, стыдясь даже заглянуть в глаза и увидеть разочарование. Она почти никогда не ругалась, только молчала и грозно смотрела — лучше бы кричала и била посуду, лучше бы показывала эмоции, чем каждый раз подчеркивала свое превосходство. Их семью нельзя было называть плохой или не любящей — нет, но любовь матери была особой. Ее любовь нужно было заслужить, выпросить и тогда она становилась самой заботливой и приветливой на свете. Была справедливой, но жестокой — не знала пощады в воспитании и всегда относилась к ребенку, как к равному себе, а Чимину всегда хотелось, чтобы она относилась к нему именно как к ребенку.
Мать сняла с плеч лисью белую шубу и накинула на плечи сына: так бережно и осторожно, почти заботливо и почти нежно. Взяла его лицо за подбородок и подняла на себя, насильно заглядывая в глаза и плотнее сжимая и без того тонкие губы.
— Зачем ты приехала? — шепотом спросил он, начиная содрогаться от холода. Его лицо — скупое, лишенное эмоций, выражало только внутреннее опустошение, а опухшие покрасневшие глаза являлись следствием перенесенной ночи в слезах.
— Переживала, — также скупо кинула мать, как очередную подачку. В каждом ее слове Чимин пытался уловить намеки на желанную и так нужную любовь. Она возила его на эмоциональных качелях похлеще любого другого, попеременно орудуя хлыстом и пряником. — Как бы мой отпрыск не наделал лишних проблем и не привлек внимания.
В очередной раз она ставила семью, род и фамилию превыше ее сына. В очередной раз она заботилась больше о себе и о своем
служении. В очередной раз она создавала имитацию заботы. Чимин кротко выдохнул, желая лишь уткнуться носом в ее шею и разрыдаться.
— Привлек, — нехотя признался, не умея противостоять матери. Она всегда смотрела сквозь него и видела все как наяву.
— Я знаю, поэтому я и здесь, — грубо подчеркнула она, продолжая держать сына за подбородок и буравить пронзительным взглядом, заглядывая в самые потаенные чертоги разума. Чимину казалось, она читает его как открытую книгу.
— Северус тебе сказал? — отчаянно вырвалось из груди, на что мать только вскинула бровями и еле заметно удивилась. Услышанное ей не понравилось.
— Алекто Кэрроу.
Молчание было недолгим. Чимин попытался сдержать внутренний порыв, но эмоциональный надрыв был настолько сильным, что он рухнул на плечо матери и уткнулся носом в удушливый парфюм шарфа. Слезы подкатили и застряли в горле, боясь лавиной обрушиться на скалу; проскочить удалось только хриплому стону. Ему больше не хватало сил держаться, не хватало сил казаться и не хватало сил по-просту быть сильным.
— Зачем ты здесь? — почти беззвучное мычание.
Мать не двигалась: не отстранялась, но и ответных ласк не проявляла — стояла как изваяние и смотрела на сына сверху вниз. И ни одна эмоция не проскочила на ее все еще молодом лице.
— Ты уже спрашивал, — сухо ответила она и похлопала отпрыска по спине. Жест был вымученным и неловким — лучше бы его и не было.
— Зачем ты
действительно здесь? — слова давались ему с трудом. Чимин плотно сжал губы, справляясь с накатывающей волной. Он хотел взять себя в руки и не уступать матери, но больше не мог. Что-то внутри него окончательно сломалось.
— Не веришь в заботу матери?
Женщина отодвинула ребенка за плечи и пристально посмотрела, прожигая его взглядом. Ему всегда было непонятно, что творится у нее в голове, какие мысли и чувства пожирают ее безучастное и отстраненное тело. Из-за чего она так холодна и неприступна?
— Нет, — всхлип.
Он сдался.
Она улыбнулась. Так незатейливо и просто, как матери улыбаются, смотря на новорожденных детей. А затем провела холодной рукой по щеке и смахнула слезы с глаз.
— Глупый, — ее голос стал мягким и таким, каким было нужно. — Ты всегда был глупым и наивным мальчиком, который равнялся на мнение других людей. Слишком добрый и чистый, и люди этим пользовались. В кого ты такой пошел?
— В отца? — Чимин дрожал всем телом и больше не пытался совладать ни с собой, ни со своими мыслями. Он поддался мимолетному порыву и прикоснулся ладонью к руке матери, так осторожно, словно это могло ее спугнуть. Женщина кратко ухмыльнулась и отрицательно покачала головой.
Она прекрасно видела, как его ломает и как он страдает, и причина явно была не в ней. А в том, что он всегда был слишком слаб и раним. Слаб на эмоции и привязанность. Ее сын искал в людях утешение и так необходимую любовь, которую она никогда не могла ему дать.
И скорее всего пал от этой любви, так ее и не найдя.
— Этот человек стоит предательства семьи?
Его обдало ледяным порывом, не силах пошевелиться лишь нервно выдохнул и прикрыл глаза. Ему нужна была поддержка, нужна была любовь и понимание — вернее, хотел бы он услышать, что поступает правильно. Неважно, как грубо он ошибся — просто хотел знать, что не останется один. Наверное, в его понимание
это и означает безусловную любовь? Просто всегда быть рядом не смотря на обстоятельства.
— Не предаю семью, — вымученно произнес Чимин и отвернул голову в другую сторону, не желая встречаться с пронзительным взглядом матери. Как бы сильно он не нуждался в ней, но принципы были сильней эмоций. Они были нерешительным фундаментом его личности. Они были последним, что у него осталось — потеряет их и перестанет существовать как волшебник и человек.
— Ты не принимаешь
нашу сторону, — и вновь жесткий голос как хлыст после мимолетного сладкого пряника. Она медленно его разрушала изнутри, чтобы на сгоревшем пепелище посадить новые цветы, которые вскром времени самолично растопчет.
—
Зачем ты здесь? — отчаянно вырвалось из груди в третий раз. До боли сжал кулаки и смело посмотрел на мать, собирая крупицы храбрости внутри себя. Он хотел услышать правду, какой бы жестокой она не была.
— Ты присоединишься к нам или нет? К своей семье, — и под семьей она вовсе не имела в виду чету Пак. Мать была заядлой идеалисткой, готовой ради высшей цели поставить все и даже собственное чадо. — Времени у тебя было порядочно. Ты наделал слишком много шума и подметать за тобой,
за всеми твоими дружками, мне уже надоело.
Нам всем надоело, — он прекрасно понял, о чем она говорит. Было бы глупо думать, что все их приключения и стачки пройдут безнаказанного. Было глупо думать, что они еще живы и не наказаны по велению случая.
В ответ лишь молчание. Было слишком много причин отказать и лишь одна согласиться. Когда-то настанет время расплаты, как и говорил Северус, но это время не сейчас. Он еще не готов взять ответственность
за все сотворенное на свои плечи. Ему еще было кого защищать, даже если в его защите больше не нуждались.
— И что тогда? — ему не нужно было озвучивать решение вслух, мать его и так услышала. Осталось только озвучить окончательный вердикт и разойтись. Однако, слизеринец ожидал чего угодно, кроме этого:
— Я заберу
твою фамилию.
На одно мгновение в ее голосе послышались жалость и сожаление, словно она сама стоит выше обстоятельств, но наваждение быстро улетучилось. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула, мать убрала руку с щеки сына и сунула в карман, равнодушно пожимая плечами.
— Ты отказываешься от меня? — он посмотрел на нее как выброшенные щенки смотрят на мимо проходящих людей. С надеждой, что в последний момент все изменится.
— Как и ты отказываешься от нас, — грубо швырнула она и отступила назад. Могло показаться, что и ей было тяжело, а может это только жалкое искаженное воображение.
— Мам, — отчаянный громкий крик, почти мольба.
Чимин упал на колени и как нищий взглянул на мать, вопрошая ее любовь и принятие. Кто угодно, но только не она — та, которая всегда должна стоять рядом с ним и любить, а не бросать как ненужную вещь.
— Мама, пожалуйста!
Она прикрыла глаза, забрала шубу и мигом обернулась черной тенью, отголоском своей сущности. Чимин подорвался и бросился к ней в попытке ухватиться, нещадно цепляясь за воздух, но лишь вновь повалился на пол и разодрал колени. Стало так невыносимо больно и обидно, что показалось — его предел наступил. Больше ничего не хотелось.
***
— Не смотри на меня так осуждающе, — полушепотом проговорил Намджун, нависая над спящим телом и замечая сбоку просверливающий взгляд хозяина кровати, которого разбудили на рассвете и попросили освободить место для более важного гостя.
Все они были уставшими, помятыми и обессиленными — еле живыми жалкими тенями былых героев. Теми, чья история уже заканчивается, а не только начинается. Кажется, именно сегодня сама жизнь былы им в тягость. Череда событий не давала ни минуты передохнуть.
Сокджин беззвучно развел руками и отмахнулся от слов как от назойливой мухи. Комментарии были лишними, он проспал пару часов — уже рекорд. Сейчас у него не было сил спорить или что-то выяснять, наступил тут порог усталости, когда принимаешь все безоговорочно и плывешь по течению.
— Я думал сказать тебе тоже самое, — буркнул сидящий за столом Юнги и курящий в приоткрытую форточку. Нам в очередной раз взглянул на него и закатил глаза, высказывая этим гораздо больше, чем словами.
— У нас не курят, — в очередной раз протянул Джин, прекрасно понимая, что его в очередной раз проигнорируют. Юнги вальяжно затянулся и пристально посмотрел на парня, а затем плавно перевел взгляд на Джуна. — У меня, — исправился тот, понимая, что осекся.
— Я так и понял, — апатично бросил Мин и наплевательски выкинул окурок в окно, изучающее наблюдая за парой и только сейчас подмечая некоторые книги Нама, его свитер и скомканную мантию на полу, которую он не удосужился поднять после ночи. Кажется, простыни были смятыми не только потому, что на них спал Джин. Отчего-то эта мысль задела его за живое, вызвала жгучую ревность и не к человеку, а к событию. Ему казалось завидными быть счастливыми, влюбленными в такой момент, когда он не мог себе этого позволить
(или не хотел).
— Что вы будите делать, когда он проснется? — Сокджин заботливо поправил одеяло на младшем и вопросительно посмотрел на главного зачинщика.
— Действовать по обстоятельствам? — риторически уточнил Юнги, потягиваясь к очередной сигарете, но отдергивая себя и стыдливо прикусывая нижнюю губу.
— Достаточно, — грубо одернул Намджун и на мгновение накрыл лицо руками, устало потирая глаза. — Хватит действовать по обстоятельствам. Ни к чему хорошему это не приводит, — его голос был суров и хлестал похуже кнута. И камень брошенный в чужой огород приземлился куда нужно, находу больно ударяя по недавно посаженным кустам.
Юнги закатил глаза, разводя руками и соглашаясь с неприятной правдой. Многих событий можно было бы избежать, если его голова хотя бы иногда контролировала эмоции и пылкий характер. И сейчас он пожимал плоды неправильного сделанного выбора и каждую секунду ненавидел себя за это. Только сожалеть и страдать было бесполезно, прошлое не вернуть и сожженные мосты не построить, стоит думать как все исправить и подчистить за собой.
— Ты у нас умный, тебе и решать, — в ответе Юнги не было злобы или желчи, скорее немое подчеркивание очевидного. Он устал зазря бороться и цапаться без повода, наконец-таки признал очевидное — в их тандеме главным был Нам, завсегда готовый взять ответственность за все решения, что неумело получалось у Мина.
— Не рубить с плеча, а просто поговорить, — спокойной выдал Джун самое простое и верное решение. — Объясниться с малым, а затем тебе объясниться с Чимином. Извиниться перед Тэхеном.
— А вот лезть в мои личные отношения я не просил, — одернул Мин, заводясь только при одном упоминании имени, которое хотелось стереть с уст и которое навечно застыло на них.
— Все-таки личные? — переспросил Джун, отрицательно покачивая головой. Невозможно было не заметить связь между ними — так яростно и отчаянно бьют только того, кого любят.
— Не тебе меня судить и не перед тобой мне оправдываться. Мы здесь не меня обсуждаем, напоминаю, — гневно выпалил Юнги. Ему было достаточно голоса своей совести.
— Мы здесь обсуждаем последствия твоего единоличного выбора, — продолжил перепалку Нам, осмелевший перед Юнги. Как бы сильно он не был перед ним виноват и как бы не хотел прощения, но не высказаться попросту не мог. И на удивление Юнги позволял ему это делать — отчитывать и еще больше втаптывать в чертоги самоунижения. Хотелось добить себя окончательно, чтобы и шанса на возрождение не было.
— Чимина, — издевательски протянул Юнги, находя в этом что-то забавное и отвлекающее. Ему нужна была разрядка. — Выбор Чимина, — специально уточнил и выжидающе посмотрел на Джуна.
— Издеваешься? — тот обернулся и нахмурился, не до конца понимая юмора.
— Естественно, — а потом подавил вырвавшейся смешок, являющейся высшей степенью проявлением усталости и истощением нервной системы.
— Вы настолько же омерзительны, насколько и прекрасны, — прервал бессмысленную перепалку Джин, уже посвященный в детали. — Я понимаю, вы устали, но давайте серьезно.
— Я не могу говорить серьезно, пока на тебе только трусы, — ответил Юнги, еле сдерживая истеричные порывы рассмеяться. Его жестко ломало и лишь смех был последним рубежом защиты психики от падения.
— Ты невыносим! — выпалил Джин, тотчас хватая халат и накидывая на полуобнаженное тело, совсем позабыв про приличия.
— Ну действительно, смущаешь, — продолжил Джун. Они обменялись с Юнги многозначительными взглядами и громко рассмеялись как в детстве.
После вечной холодной ночи это было как порыв теплого ветра, способного на мимолетное дуновение вытеснить из головы все мысли и расслабить. Было приятно на одну секунду перестать находиться в этой реальности и позволить себе побыть теми, кем они были раньше — беззаботными детьми. А вместе с тем неощутимо был сделан маленький шаг к примирению и понимаю. Все-таки им друг друга не хватало: вместе было легче жить и не сходить с ума, мысленно поддерживать и безоговорочно понимать. Сколько не старайся дружбу в жизнь просто так не вычеркнешь.
— Я рад, что помог вам сбросить напряжение, — с долей сарказма произнес Джин, на что Джун поймал в воздухе его руку и благодарно погладил по ладони, совершенно не стесняясь быть откровенным. — Только делов вы наворотили знатно!
— Спасибо за напоминание, мам, — Юнги было трудно остановиться откровенно издеваться и подтрунивать над старостой, так ему становилось легче.
Обычно спокойный Джин не сдержался и кинул в того увесистой книгой, попадая точно в цель и тем самым создавая последующий раскат заливного смеха и грохот, которые стали причиной пробуждения младшего. В одночасье воцарилась тишина, всеобщее внимание было обращено на бледного и мокрого от пота когтевранца. Веки Чона слабо дрогнули и вновь закрылись, он промычал что-то неразборчивое и заморочился в постели. Кажется, ему что-то снилось.
Юнги быстро подскочил к изголовью и наклонился над младшим, чувствуя определенную долю вины за его самочувствие. В полудреме Чонгук прикоснулся к его руке и расплылся в сладостной улыбке.
— Тэхен-а, — ослабленным шепотом простонал тот и открыл глаза, смотря на всех сквозь пелену.
Мин закатил глаза и демонстративно отдернул руку, вопрошающе смотря на Намджуна и задаваясь немым вопросом. Думать иначе ему не хотелось.
— Сработало, — подтвердил Джун, сразу пресекая демагогию.
Они выжидали некоторое время, пока младший раскачается и сядет на кровать, смотря более осознанным взглядом на мир, чтобы начать непростой разговор. Чонгук накрыл голову руками и несколько раз покачался из стороны в сторону, состояние было как после тяжелого похмелья: дурная, тяжелая голова, спутанные мысли и физическая слабость. По ощущениям, его недавно вырвало — желудок саднил и неприятно урчал.
— Я опаздываю на занятия? — хриплым голосом спросил он, — кажется, на защиту от темных искусств. Не помню, чтобы делал домашнее, — сознание все еще было в мареве.
Наваждение — именно таким бы чувством Чон описал бы происходящее, тотальное непонимание ситуации и пространства. Ощущение, будто находишься в затяжном сне и не можешь различить, где реальность, а где плод воображения.
— Полегче, герой! — Нам заботливо похлопал его по плечу и сел рядом, — тебе ко второму, — наглая ложь, которы была принята за чистую монету.
— Сон такой странный снился и долгий, — продолжил тираду Чонгук, только сейчас осматриваясь. Выражение на его лице быстро поменялось с непонимания на удивление, а потом на осознание. Он тотчас проснулся от марева и подскочил на месте. Казалось, что произошедшее случилось давно и не с ним.
Отвратительное чувство присутствия в своей жизни — так он себя ощущал, словно не проживал жизнь, а просто наблюдал или был в чужом теле. Слова, жесты, действия — все не его, будто живешь по Круциатусом. Понимание наступало с трудом, все перемешалось воедино и отличить, где истина, а где правда было уже трудно. Кто есть Чонгук и когда он был собой? Стало неприятно, будто им воспользовались и выбросили, но при этом внутри саднило чувство потери и тоски. Так много эмоций и так мало чувств, что сейчас он был безвольной куклой, в голове которой завывал лишь ветер. Он окончательно потерял себя и запутался.
— Герой, ты как? — Юнги подошел к нему и хотел было прикоснуться, как Чонгук ударил его по руке и отстранился. Его моложавое лицо потеряло былые черты юности и невинности, приобретая сухие, жесткие оттенки. Он перестал походить на себя.
— Отстань, — грубо бросил и посмотрел на всех с осуждением и презрением во взгляде. — Вы все, отстаньте уже наконец-то от меня! — это был отчаянный крик ребенка, которого пытаются воспитывать и делать ему во благо. — Найдите себе кого-то другого, в жизнь которого можно лезть и менять ее по своему усмотрению, дайте мне самому пожить.
— А ты часом берега не попутал? — возмутился Юнги, которого задели за живое слова. Он еще никогда не позволял себе подобного панибратства и наезда в сторону того, кого считал младшим братом и лучшей версией их всех.
— Остынь, ему нужно время, — парировал Намджун, немного понимая младшего и его состояние.
— Разберитесь лучше между собой, прежде чем лезть ко мне!
— Сейчас ты должен не на нас наезжать, а на своего любовничка с его другом! Напомнить, что это не мы тебя отравили! — выкрикнул Мин, — а мы только и делаем, что подчищаем за тобой. Немного благодарности было бы кстати!
— А может я и не просил подчищать за собой? И хотел просто друзей, а не нянек! Не надо со мной носиться, не фарфоровый — не разобьюсь!
На этих слова младший выбежал из башни старост, оставляя после себя неприятный осадок и недоговоренность. В нем настолько все смешалось, что потребуется время, чтобы со всем разобраться и осознать, а каким волшебником он является. Мальчик настолько запутался и потерялся в чертогах разума и собственных поступков, что напоминал собой разобранный пазл, который еще предстояло вновь собрать по кусочкам. Кажется, из него вырвали что-то важное, забрали какую-то важную часть его характера.
— Заебись поговорили, — цокнул Мин и закурил, подходя к окну. Джин только апатично отмахнулся и присел на кровать, безвольно наблюдая за постановкой. Ему не привыкать быть немым зрителем в дешевой постановке. — Как ты и хотел, — намеренно пренебрежительно бросил тот в добавок.
— Я хотел не рубить с плеча и не набрасываться на ребенка тотчас, — Нам дал волю чувствам и в ответ огрызнулся, сбрасывая напряжение. Разговор порядочно его утомил и выбил из колеи. — Видимо, у тебя были свои планы!
— Уж извините, что не сдержался и поставил паршивца на место! Моя бы воля, я ему бы и уши надрал! Ты его прекрасно слышал и согласен с ним?
— Мы просто попались под горячую руку, ему нужно отойти и все обдумать. Слишком много событий на него навалилось в последнее время, и причем наших событий. Уверен, он еще вернется с извинениями, — и в этом был весь Нам: всех старался оправдать и понять.
— В чем-то младший прав, — подал голос Джин. Пара встревоженных глаз тотчас бросились на него с укором и несогласием. Юнги закатил глаза и сделал несколько коротких затяжек, стараясь заполнить дополна легкие и поймать желанное головокружение. — Дайте ему больше воздуха и самостоятельности, а то задушили заботой, о которой никто не просил.
Затяжная пауза. Юнги простонал и прикрыл глаза, прислоняясь к каменной стене. Держаться становилось все труднее и труднее. Намджун пожал плечами и вяло поднял мантию, накидывая ее на плечи. Каждый справлялся с проблемами по-своему: кто-то пытался сбежать, кто-то забыть, а кто-то занять голову. Одно было ясно, они слишком устали, чтобы что-то решать. Нужно было взять паузу. Эта ночь была самой долгой в их жизни.
Мин ничего не ответил и вышел из спальни, предоставляя проблеме самой себе разобраться. В чем-то была правда: ему стоило наладить свою жизнь прежде, чем лезть в чужую, хотя это было гораздо проще и легче. Настал момент столкнуться с последствиями череды неправильно сделанных выборов, никто не должен страдать от его упрямства и не умения контролировать эмоции. Пока шел по коридору мимо стремящихся на учебы учеников дал себе обещание, что обязательно обо все подумает, но потом. Сейчас нужно было выспаться и абстрагироваться от ситуации.
В гостиной Слизерина было светло, непривычно тепло и ярко; играла музыка. Непривычная атмосфера на мгновение выбила из колеи и вызвала отвращение. Гадкое настроение никак не совпадало с аурой гостиной, в которой вечно было холодно и темно — привычно. Было пусто, все находились на занятиях. И если бы не еле уловимые всхлипы, доносящиеся откуда-то из-за дивана, то можно было бы подумать, что все ученики покинули гостиную. Однако, остался один.
Юнги замер в проходе, прекрасно понимая, чье рыдание идет в унисон с музыкой. А вернее, чей тихий и болезненный плач намеренно громко перекрывает лиричная песня. Не ожидая от себя, он положил руку на сердце и сделал пару шагов вперед, аккуратно и тихо как кот.
Перед диваном, развалившись на ковре и уткнувшись носом в колени, рыдал Чимин. Его вид, такой беспомощный, жалкий и брошенный вызвал такую боль в груди Юнги, какую он кажется никогда не испытывал. Впервые увидел его таким уязвимым и открытым, таким ранимым и нуждающимся. И вдруг все стало таким ненужным, глупым и понятным. Решение все это время было на поверхности, его чувства были на поверхности, нужно было только открыть глаза и увидеть. Видимо слезы, что стояли дороже своих, смогли открыть истину.
Юнги приблизился и протянул руку, чтобы прикоснуться к Паку и утешить, забрать боль и слезы себе, но отдернул себя. Не был уверен, что его вновь смогут принять. Хотелось обнять его всем телом и отгородить от всего мира, защитить. Хотелось вновь заставить его улыбаться и смеяться. И в это мгновение все, что было до, показалось глупостью и временной перепалкой.
— Чимин, — прошептал Юнги, сам еле сдерживая накатывающие слезы. Видеть как страдает, как убивается близкий человек было невыносимо. А еще более невыносимо ничего с этим не делать и просто смотреть как на музейный экспонат.
— Уйди, — даже не обернулся. Безмолвный шепот, застывший на губах. Сейчас он был никому не нужен и ни в ком не нуждался. Ненавидел себя за жалость и слезы, ненавидел себя за существование, ненавидел себя за любовь.
— Чимин, — более настойчиво повторил Юнги и сжал кулаки, борясь с внутренними порывами. Что-то было не так.
— Прошу, просто уйди, — ослабленный голос замолк и подавил приступ удушливого плача, закрывая рот руками. Он ни разу не дернулся, ни открыл вид на свое покрасневшее лицо. Ни разу не напомнил былого Чимина, был только еле уловимой тенью самого себя.
И Юнги ушел.
