Амортенция

      

"Рябиновый отвар — исцеляющий эликсир, также действует как противоядие к усыпляющему зелью и напитку живой смерти"

      Тэхен проснулся рано утром от назойливых звуков под дверью — кто-то топтался на месте и еле слышно хныкал, будоража тонкий кошачий слух. Поднялся с пола и отряхнулся, громко потягиваясь и зевая — переживать эмоциональные потрясения ему было проще в воплощении тигра, так хотя быможно было заснуть, а не терзаться всю ночью мыслями. Подкрался к двери и принюхался: пахло отчаянием, жалостью, сигаретами и мятным кондиционером для волос. Тотчас обернулся человеком, и только назойливый виляющий хвост напоминал о недавней трансформации — он пробыл в обличие животного слишком долго.       На пороге стоял Чимин, припорошенный снегом, с тлеющей сигаретой в руках; взгляд его, поникшей и опустошенный, смотрел под ноги. Он не сразу заметил распахнутую дверь с Тэхеном, лишь вяло повел плечами и глубоко вздохнул, апатично поднимая красные опухшие глаза. Был девятый час утра — слишком рано для визитов. Тем не менее, будучи в одной пижаме и промерзший до костей, Пак по-хозяйки прошел в дом и плюхнулся на диван, сразу поджимая под себя ноги и натягивая плед, который сам когда-то подарил. Ким не стал возражать, закрыл дверь и включил чайник, морально готовясь к худшему. Нет ничего хорошего в ранних визитах: они не несут с собой добра и не приносят желаемого облегчения. Сейчас во всем Хогсмиде они были единственными, кто мог понять друг друга и утешить. Не нужно было говорить, чтобы понять — случилось что-то поистине страшное, раз Пак заявился в одной пижаме и даже не удосужился надеть обувь. Видимо, трансгрессировал в спешке.       Тэхен разлил по чашкам чай с умиротворяющим бальзамом и присел рядом, забираясь под плед ногами и накрывая ими заледеневшие ступни друга. Молча протянул чашку и прикоснулся к холодной руке парня, на что тот никак не отреагировал — все смотрел в одну точку и не моргал. На самом деле, Тэхен был такого же морального состояния, но и вида не подал, лишь слабо улыбнулся и придвинулся ближе. — Поздравляю с новой должностью, — Чимин шмыгнул носом и покосился на разбросанные по всей кухни документы и тетради, которые являлись следствием вспышки ненависти. Догадаться было не трудно.       Иногда на Тэхена накатывала всепоглощающая ярость, которую он позволял себе выплескивать только в одиночестве. После расставания заснул не сразу и свидетельством того являлась кухня в непотребном состоянии, а также выпотрошенные зубами перьевые подушки. Он неумело закатали глаза и повел плечами, никак не реагируя на поздравление.       Должность встала поперек горла. Оказалось, он не был готов променять работу на отношения; променять свою гордость и себя на отношения. Думал — амбиции, карьера его, но передумал. Все это меркло, когда рядом не было Чонгука. В итоге, получалось странно — для счастливой и полной жизни нужно было и то и другое. — Ты пришел… — Ким еще раз оглядел разбитый видок друга и продолжил с хрипотцой в голосе, — чтобы поздравить меня?       Чимин отхлебнул горячий напиток и потупил глаза в плед, даже не зная, как ответить. У него не было цели, но было желание не быть в одиночестве. По крайней мере, так он был уверен, что Тэхен сдержит его от безумных и импульсивных поступков. Он наговорил лишнего, вывалил все свои переживания на Юнги, даже не подумав о том, как тот все воспримет. Молчал несколько лет, чтобы в Рождество взорваться на ничего не подозревающего парня. А ведь Юнги действительно старался в своей манере…       В нем было столько сомнений и сожалений, что Пак истерично вздохнул и кротко рассмеялся от усталости. Заварил он кашу, что теперь не понимал, как расхлебывать. В голове все еще вертелась сцена, как Мин хлопает дверью и уходит. Стоило пойти за ним, силком затащить домой и не отпускать, а еще стоило меньше врать. — Не хочу находиться дома, — честно признался тот. Стены давили, тишина резала похлеще ножа и заставляла рыдать в голос, воспоминания и всепоглощающая вина давили на плечи. Ему нужно было сбежать, а еще лучше улететь куда подальше. Желательно на зимовку в теплую страну, чтобы расправить крылья и вновь ощутить так желанную свободу. В холодное время пробовал обращаться дома — огреб по полной, больше не пытался.       В памяти сразу всплыл момент, когда они ездили с Юнги в Уэльс в кемпинг по осени сразу после выпуска. Чимин, привыкший к свободе превращения в Хогвартсе, постоянно летал над побережьем Ирландского моря, пока его не подстрелил в крыло какой-то егерь. Отделялся царапинами, пуля прошла через перья, но испуг получил знатный. Мин тогда настолько запаниковал, что отвез его в ветеринарную клинику, ничего не зная про целительную магию. Это были самые ненавистные двадцать четыре часа в обличье орла, проведенные к тому же в клетке ветеринарной клиники. После этого инцидента они громко смеялись и не разговорили несколько дней. Воспоминание навеяло еще большую скуку и тоску. Иногда Юнги был таким глупцом, но именно за это его Чимин так отчаянно любил. —А… — мысль прервалась еще на старте. Чимин впервые обратил внимание на то, где находится — жуткий беспорядок, стойкий кошачий запах, поваленная ель и разбросанные листы на кухне. В комнате стоял запах Чонгука, его крепкий парфюм и гель для душа, но признаков того не было. — Ты один? — Полагаю, что так, — без уверенности проговорил Тэхен и придвинулся еще ближе, нуждаясь в прикосновениях парня настолько же, насколько и тот в них нуждался. Они обменялись понимающими взглядами и слабо улыбнулись, сдерживая слезы. В этом молчании было сказано больше, чем хотелось. — Мы расстались, — натянул фальшивую улыбку мнимого благополучия и отмахнулся как от назойливой мухи. Тэхен хотел выглядеть сильным и мудрым, хотел выглядеть тем, кто принимает правильные решения и не жалеет о них. — Вернее, кажется, именно я с ним расстался, — и все-таки голос дрогнул. — Мы поговорили, ничего не вышло, — слова лились хаотично. — Эта работа и его постоянное отсутствие, отношения на расстоянии. Ну, знаешь, — протянул так, будто бы Чимин действительно знал, но он не знал.       Их с Чонгуком погубило то, что они постоянно были порознь, а Чимина с Юнги то, что они всегда были вместе. Такие разные отношения и такие разные обстоятельства с одинаковым концом. — Я думал, после школы станет лучше. Всегда думал, что моя любовь заслуживает гораздо больше, понимаешь? — на глазах застыли не выплаканные слезы. — Я так долго его ждал и надеялся, что нам уготовлено счастливое будущее, что мы сможем быть вместе. Так легко и просто. Но ничего не получил, расстояние с каждым годом становилось больше, время меньше, а любовь и желание крепче. Чимин, неужели я не заслуживаю простого счастья как у всех? Мне всегда казалось, что я не так много хочу от жизни — просто быть вместе с любимым человеком, — он сдался, срываясь на плачь.       Чимин крепко его обнял и положил голову к себе на грудь, поглаживая по волосам и немного покачивая. Боль другого одновременно делала еще больнее и исцеляла. В этот момент он понял, насколько был жадным и требовательным к жизни. Был недоволен тем, о чем мечтал другой. Юнги был прав, называя его эгоистом. — Чимин, я трус, — на одном дыхании проговорил Тэхен, прикрывая глаза. — Опустил руки, когда он продолжал бороться. Он не хотел, чтобы все так закончилось. Чонгук был готов сражаться за нас и дальше, преодолевать все трудности, а я просто сдался. Спустя столько лет борьбы, я впервые отступил и отпустил его… Кажется, я только что предал своего внутреннего ребенка. А ведь всего лишь нужно было поступиться своей гордостью и принципами. Так неужели моя любовь стоит столько? Чимин, она стоит моих принципов? Я так не думаю. Я такой дурак. — Тише, мой инопланетянин, — Пак оставил поцелуй на макушке друга и плотно сжал губы, сдерживая подкатывающие слезы. — Никакой ты не дурак, ты просто очень сильно устал и запутался. Я думаю, ты сделал достаточно. Ты сделал все, что было в твоих силах, чтобы сохранить отношения. Иногда, чтобы выйти на новый уровень, нужно пройти через., — он сглотнул и не смог продолжить. Говорил такие умные слова, в которые сам не верил. — Может, Чонгуку следовало…       Тэхен поднял руку вверх, одним жестом веля заткнуться. Прошло достаточно времени, но Чимин все еще в сердце таил обиду на Чонгука за все пролитые слезы лучшего друга. Они смогли найти общий язык и стать друзьями, но, кажется, он никогда не забудет и не простит все школьные годы и колкости в сторону Тэхена. — Не трогай его, пожалуйста, — его любовь все еще была безусловной и уважительной, все еще была трепетной и детской. — Просто моя любовь крепче., — Тэхен будто пытался найти оправдание своему поступку. — Это не так, — на одном выдохе произнес Чимин то, что никогда бы не подумал, что скажет, — твоя любовь дольше, а его крепче. Иначе бы первым предложил, иначе бы просто так не ушел. Я не думаю, что это конец, не в духе Чонгука так просто сдаваться. Знаешь, я никогда раньше тебе этого не говорил, не считал нужным, но мне всегда казалось странным то, каким Чонгук сел тогда в поезд после войны. Он был одновременно и собой и другим волшебником. Словно произошло то, чего мы не знаем, что бесповоротно изменило его отношение к тебе. Его взгляд стал иным: в нем появился безудержный страх потерять тебя, появилась сильная любовь.       Сначала Ким вяло повел плечами, то ли соглашаясь со словами, то ли просто принимая их, но затем его лицо осунулось. В мыслях всплыли слова профессора Трелони про прошлое, но им не было суждено задержаться надолго. Ему хотелось быть оптимистичным и верить в то, что все само собой образуется, но он больше не был ребенком, чтобы верить в сказки. — И что ты предлагаешь? —кинул Ким, переворачиваясь на живот и утыкаясь носом в грудь друга. — Не могу ведь я перемотать время назад и исправить прошлое. — Не можешь, — шепнул Чимин и прильнул щекой к макушке Тэхена, находя в его объятиях спасение. — Я не знаю, что тебе посоветовать. И сам наглупил сильно. Думается мне, мы расстались с Юнги. Я столько всего ему наговорил, а потом он хлопнул дверью и ушел. — Это потому что ты любишь дольше, а он крепче, — язвительно протянул Тэхен. Это было не похоже на него, поэтому слова все равно прозвучали как-то по-доброму. Получил в ответ легкий шлепок по плечу. — Понял я, что никакие слова не утешат, — по привычке закатил глаза и сразу отдернул себя от этого. — Разбираться в чужих отношениях гораздо проще, чем в своих, — сказал вмесите с уставшим вздохом. Слез больше не было, глаза горели как от песка. — А ты ему Амортенцию подмешай, может, поможет, — пошутил. Вышло несуразно и глупо, но оба на мгновенье отвлеклись и залились смехом. — Ну ты жмыр, — Чимин слегла толкнул того, за что сам получил по ляжке. Маленькая перепалка позволила ненадолго забыться, они отвлеклись. — И буду еще большим, когда скажу, что мне пора в Хогвартс. Дети сами за собой не присмотрят. Можешь присоединиться ко мне или продолжить самобичевание дома, — продолжи Тэхен, поднимаясь. — Ты не заставишь меня работать? — вяло спросил Пак, вставая и кидая беглый взгляд в зеркало. Выглядел он паршиво, им только дементров отпугивать. — Заставлю, — его губы дрогнули в улыбке. Это было тяжело — делать вид, словно он не умирает внутри. — Профилактика трудом самое лучшее лекарство от душевных невзгод. — Преподавание на тебя дурно влияет, говоришь как типичный профессор, — однако, была в словах доля правды. Им обоим было необходимо ненадолго отвлечься от мозговой жвачки, чтобы посмотреть на ситуацию под новым углом. Пока оба понимали, что погорячились, но что с этим делать — еще не знали. — Но я возьму твою одежду.       Так, подбадривая друг друга нелепыми шутками и подколами, собрались и под снегопад направились в привычный дом, что навсегда в сердцах отзывался теплотой и уютом. Школа лечила душу и заполняла тело ностальгией; в ее стенах становилось легче дышать, и все ненужное уходило. В Хогвартсе они снова могли быть беспечными детьми, для которых любовь всегда стояла на первом месте.       Несмотря на то, что большая часть студентов уехала, в Большой Зале царили настоящий праздник и рождественская суматоха. Тэхен помогал с репетицией хора, расставляя инструменты на свое усмотрение, чем нервировал Флитвика. Дети занимались украшением самодельных игрушек для елки; кто-то играл в шахматы или читал книги; кто-то ел пудинг — все были поглощены атмосферой. Чимина посадили за стол к младшим курсам, чтобы держать того в тонусе и не давать скучать. Он вяло водил кисточкой по игрушке и отвечал на бесконечные вопросы детей про учебу. Их поколение стало легендой.       Впервые в голове стали появляться картинки будущего. Хотел бы он иметь семью? Или может быть детей? Видит ли он себя семейным человеком, который возвращается с работы домой? На мгновенье показалось, что это все не про него. Ему было тяжело представить свою жизнь в красках, трудно было понять, чего он хочет по-настоящему. Одно понял наверняка, во всех его мечтах и мыслях всегда присутствует Юнги.       Тэхен шустро дирижировал, постоянно улыбаясь и находя упокоение души в музыке. Стены, которые раньше вдохновляли и дарили надежду, сейчас давили и представлялись заточением. Оказывается, если дома никто не ждет, то работается уже не так весело и приятно. Ему думалось, что если выберет работу, то наконец-то обретет себя и будет счастлив, но только больше потерял себя. Думал, что если откажется от крупиц отношений, то перестанет страдать.       Теперь Тэхен понял, что его проблема была в том, что он слишком много думает и мало действует. Так было с детства: ему было проще проживать безответную любовь в одиночестве и ничего не делать для того, чтобы быть счастливым, при малейших сложностях убегать и прятаться, а когда пришло время впервые побороться за отношения, — то он сдался. Так просто и легко, будто не был влюблен в Чонгука больше десяти лет. …— будете смотреть? — голос Флитвика вырвал из размышлений. Тэхен обернулся и посмотрел на профессора сверху — вниз, озадаченно хлопая глазами. — Сегодня отборочный мачт в сборную, говорю, будете смотреть? Я вот хотел, да все билеты раскупили еще летом, но вам, наверное, и вовсе платить не нужно.       Ким несколько раз хлопнул ресницами, так и не понимая, что от него хотел мужчина и причем здесь матч. Руки дрогнули и инструменты зафальшивили, прозвучал резкий удар в треугольник. Тэхен дернулся и вернулся в реальность, вновь настраиваясь на репетицию. — Играют Хосок с Чонгуком, — пояснил профессор, видя ступор бывшего ученика, — такие надежды в школе подавали, никто не сомневался, что им удастся попасть в сборную в столь юном возрасте. Вы, наверное, на всех матчах бываете! — Да-а-а, на многих, — это было чистой ложью. Тэхен не был ни на одном матче Чонгука после выпуска. Мерлин, кажется, он был ужасным парнем. И почему-то осознал это именно тогда, когда его об этом спросили. Наверное, ему стоило поддерживать парня в его мечте и устремлении.       Почему же он не ходил ни на один матч? Ведь во время школы постоянно ходил на тренировки. Казалось, что было таким очевидным и простым. Чонгук постоянно прилетал к нему в школу, незаметно пробирался на занятия и садился на задние парты; интересовался порицаниями так, словно ему действительно было интересно. А Тэхен только попрекал его постоянным отсутствием и сборами. В какой момент они поменялись местами? — Дети без вас школу не разнесут, — в шутку выдал Флитвик, видя сомнение на лице парня, — это ведь не ваше поколение, — ухмылка вышла нелепой, он покосился на Чимина и как-то странно усмехнулся. Тэхен искренне засмеялся. Действительно, ребят похлеще их стояло только поискать. — Отборочные вещь жесткая, играют вопреки травмам и соревнуются в мачте за право попасть. Конкуренция лютая. Слышал, что когда Хосок проходил, то летал со сломанной рукой? — Наверное, — его голос становился все тише, становилось стыдно. Он настолько погряз в работе, что забыл про друзей и своего парня. Даже не знал таких элементарных вещей, хотя раньше был совершенно другим волшебником и другом.       Репетировал дальше совсем без настроения. К обеду подсел к Чимину, тот вяло ковырял вилкой в жаренном гусе и пил грог, периодически нырял под стол и делал глотки из фляжки. Выносить вставший поперек горла праздник без алкоголя было тяжело. Дети порядком его вымотали. — Не вижу Сокджина, — протянул тот, перекладывая зеленый горошек в тарелку Тэхена. Тот выглядел мрачнее тучи. — Он еще вчера покинул Хогвартс. — Куда?       Ким пожал плечами, и их глаза пересеклись. Чимин ничего не стал отвечать, видя побитое состояние лучшего друга. Доели в тишине, а к десерту так и не притронулись. Время перевалило за обед, а они все еще не продвинулись в решении проблемы. Встречать Рождество вдвоем не хотелось. — Ты ведь меня сильно любишь? — шепотом спросил Пак и перевалился через стол. Выглядел слишком подозрительно и хитро. На секунду Тэхен задумался, а потом отложил в сторону вилку и сложил руки на груди. — Смотря, что ты от меня хочешь, — проговорил медленно, смеряя друга недоверчивым взглядом. После таких фраз ничего хорошего как правило не следовало. Чимин склонил голову в бок и недвусмысленно подмигнул, Тэхена осенило тотчас. — Нет! — жесткий и беспринципный отказ. — Пожалуйста, мне это очень нужно! — и действительно выглядел весьма умоляюще и жалко. — Нет! — хлестко кинул Ким и сжал скулы, сам искушаясь не меньше. — Это не прихоть, это потребность! Мне необходимо знать будущее, — простонал Пак, накрывая голову руками. — Да, ты будешь в будущем прокурором. Достаточно? — холодно бросил Ким. Иногда ему не нужно было загадывать в будущее, чтобы знать наверняка, что произойдет. — Нет, ты прекрасно знаешь, что именно я хочу знать, — не унимался Чимин. — Послушай, твоя личная жизнь зависит от тебя. Не важно, что покажут карты, на то они и карты — все в твоих руках. И правда в руках читающего, помни, — это было его самым большим парадоксом. Он был профессором по порицаниям, который не любил лишний раз трогать будущее. Прогнозировать, предопределять события будущего — да, но не развлекаться и не использовать прорицания как механизм для налаживания личной жизни. Карты не любят, когда в них играют, более того, он предпочитал более достоверные методы прозрения. — Никому никогда не нравится то, что говорят карты, — более тихо добавил. Чимин был непреклонен. — Первый и последний раз, — сложил руки в жесте. — Не вини меня, когда увидишь то, что не хочешь, — тяжело выдохнул и взмахнул рукой, на столе материализовалась стопка карт. Его личная колода, персонажами которой выступали его друзья — маленькая шалость для поднятия настроения. Некоторые рисунки Чонгук сам рисовал, а Тэхен оживлял карты — не купил колоду, а создал. Она никогда не врала, но очень часто игралась выдавая реальное за кажущееся. — Три коротких вопроса, — скомандовал жестко. — Что сейчас делает Юнги? Мы помиримся? Какое нас ждет будущее? — Пак нервно перебрал пальцы и просверлил колоду взглядом, прекрасно зная, что Ким даже дотронуться до нее не разрешит.       Тэхен прикрыл глаза, погружаясь в свое особое состояние, и перемешал колоду. А затем вскинул ее в воздух и остановил взмахом руки. Карты повисли в воздухе. Он что-то прошептал себе под нос, и три карты упали ровно в ряд. Остальные по щелчку сложились аккуратно в стопку рядом. Карты самостоятельно перевернулись. Чимин захлопал в ладоши, будто впервые видел колдовство в реальной жизни.       Верховная жрица. Башня. Перевернутые влюбленные.       Чимин увидел ту самую карту, которая однажды выпала ему. Побледнел. Хотел перехватить ее, но как только потянулся, получил по руке. Откинулся на скамье назад и провел ладонью по волосам. Он не многое смыслил в этом, но что-то еще помнил из учебы. Лицо Тэхена было каменным. И зачем он только попросил. — Не воспринимай настолько буквально, карты видят так на данный момент. Завтра может все поменяться, — попытался успокоить. — Мне пояснить? — в ответ слабый кивок. —Сейчас он с кем-то, к кому испытывал или испытывает любовный интерес. Помиритесь ли— карты говорят, что будет разрушение старых отношений. То, что сейчас имеете — рухнет. Будущее — новые отношения.       Чимин упал лицом в стол, привлекая внимание. Тэхен слабо потрепал его по макушке. Никогда нельзя быть готовым к тому, что скажут карты и никогда не стоит им верить на слово. Зачастую они отражают внутренние состояние того, кому гадают. — Помогло? — спросил шепотом, прекрасно зная ответ. — Иди в запретный лес, а? — это не было сказано грубо или с обидой. Пак совсем расклеился и поставил на стол фляжку. — Что мне теперь делать?       Вопрос был риторическим, но тем не менее Тэхен посмотрел на колоду, и оттуда вылетела одна карта. То был совет. Семь пентаклей. — Ничего, — протянул тот и поморщился, — карты говорят просто ждать. От тебя в этой ситуации больше ничего не зависит, — прозвучало гораздо сквернее, чем показалось изначально. — Что я могу сказать, ну, проебал, с кем не бывает, — уже не знал, как утешить себя. — Твоя очередь, если страдать, то вместе! — С чего ты взял, что у меня тоже все плохо будет? — Тэхен вскинул бровью, но к колоде пока не притронулся. Гадать на себя гиблое дело и легкий соблазн, можно быстро подсесть. Но отчего-то именно сейчас его принципы не были так сильны и нерушимы как раньше. Словно он нуждался в этом, нуждался в том, что даст или отберет надежду. — Если я посмотрю на себя, тебе станет лучше? — как будто искал предлог, чтобы нарушить свои же устои.       Чимин кивнул, тогда Тэхен вновь подбросил колоду и закрыл глаза, наугад вытаскивая три карты — прошлое, настоящие и будущее, смотрел на Чонгука. Вспомнил слова профессора Трелони.       Смерть. 6 мечей. Колесо Фортуны.              Чимин ожидающе уставился на ошарашенного Тэхена. Тот мигом щелкнул пальцами, убирая с глаз долой карты, но те решили не слушаться; они заискрились, и на стол стали выпадать все карты, на которых был изображен Чонгук в виде круга. Первой и последней картой цикла была смерть. А потом на нее сверху выпало колесо фортуны, где был изображен Тэхен. — Это… — без уверенности подал голос Чимин, впервые видя, чтобы карты самолично что-то решали. — Колесо Сансары, — прошептал Тэхен. — Цикличность жизни, повторение одного и того же. Цикл начинается со смерти, ей же он и заканчивается, пока его не разорвет какое-то событие. Мерлинова борода, очень сложно. Прошлое — смерть, настоящее — дорога, будущее — возрождение и повторение прошлого. Надо посмотреть совет уже для меня, — карта выпала сама, стояло ему только озвучить мысль. Шут.       Тэхен подорвался с места и споткнулся о позади стоящую скамью, наворачиваясь назад и создавая вокруг себя ужасный грохот. К нему подскочил школьник и помог подняться, профессор оперся о его руку и встал на ватных ногах. Чимин удивленно за ним наблюдал, даже подскочил, чтобы помочь. Их глаза встретились и что-то внутри Кима оборвалось, словно именно в эту секунду он осознал жизнь.       Неужели самый зрячий человек оказался настолько слеп, чтобы не увидеть очевидного? Ему были подвластны времена, подвластна жизнь других людей, подвластна сама сущность интуиции и третьего глаза, но он продолжил быть слепым глупцом, который не смог узреть собственной жизни.       Что с ним произошло за эти года, почему он больше не узнавал в себе те черты влюбленного, наивного и мечтательного мальчишки, коим когда-то был? Где он растерял свои чувства, эмпатию к людям и желание творить? Почему он загнал себя в несуществующие серые стены и заставил корпеть над учебниками так, будто ничего другого не существует. Тэхен всегда был душой компании, а стал слабой тенью самого себя.       Маленький пуффендуец, по уши влюбленный в Чонгука, никогда бы не простил себя из будущего. Не то, чтобы не простил, даже бы не понял, почему так легко отказывается от того, без чего не представлял жизни. Тэхен всегда думал, что их отношения строятся исключительно на его крепкой, верной любви, но сейчас увидел совершенно другое. Он увидел цену их отношениям, которую нес совсем не он.       Ким был так требователен, сух, наивно упрям, видимо, пытаясь отыграться за все безответные года, что не заметил, как за попытками отстоять свои чувства потерял себя. Он никогда не пытался понять Чонгука, принимая его любовь как что-то должное. Словно тот был обязан его любить только потому, что Тэхен был влюблен в него с первого курса. Все говорил о своем горе, о своих тяготах, даже не задумываясь о том, что младшему может быть еще хуже. Он прожил ту жизнь, которая Тэхену даже в кошмарах не снилась. И вместо того, чтобы попытаться услышать и понять, Ким просто решил избавиться от Чонгука, выставив его за дверь, думая только о себе. Когда возникли трудности, он первым сдался, хотя ранее громче всех кричал о любви. Смог бы он из прошлого понять себя? Навряд ли. — В порядке? — голос Чимина вырвал из оцепенения. Тэхен мотнул кучерявой головой и утвердительно кивнул, бросая беглый взгляд на дверь. Решение пришло само. Он не должен был обвинять, не должен был решать за них, не должен был быть таким эгоистом. Ему стоит посетить отборочные Чонгука впервые в жизни. Для Чонугка это было смыслом жизни, его призванием и отдушиной — он должен разделить с ним такой важный этап в жизни. Без всяких отговорок. — Ты сможешь провести это Рождество без меня? — уточнил шепотом. Лицо Чимина изменилось за секунду, он сухо поджал губы и впервые усмирил свою гордость. Ему не следовало больше быть эгоистом, за пределами его жизни был огромный мир, который не вертелся вокруг его потребностей. Поэтому парень улыбнулся и похлопал лучшего друга по плечу, прекрасно понимая ход мыслей того. — Привези мне шарф, Юнги будет приятно получить сувенир. Он в тайне болеет за команду и Чонгука, — вырвалось само из груди. Мысли никак не могли перестроится, Чимин и помыслить жизни без него не мог. — Обязательно, — Тэхен накрыл его руку своей ладонью и расплылся в широкой улыбке, словно ничего и не было. — Но передашь ему сам, — сказал так, будто наверняка знал, что произойдет. Пак закатил глаза.       На том они и попрощались. Тэхен как школьник, сломя голову, бросился к двери, боясь не успеть за оставшиеся часы до Лондона. Проходка у него и в самом деле была. Чимин проследил за ним взглядом и, когда силуэт скрылся в холле, то присел обратно на скамью и посмотрел на карты. Те волшебным образом сложились в стопу и исчезли. Тогда он выдохнул полной грудью и накрыл лицо руками, роняя немые слезы. Отчаяние подкралось незаметно, удушающе охватывая горло — ему хотелось кричать и крушить, но вместо этого он просто сидел и пожирал себя мысленно. В груди вспыхнула жгучая ревность, Чимин вновь ощутил себя беспомощным школьником в триаде любовной связи, где он был лишним. А вдруг и в этот раз он лишний и ненужный? Злости, ненависти к Юнги не было, только к себе.       Кажется, он всегда был таким беспомощным и слабым волей. Никогда не готов был бороться за любовь, его предел — жалость, самобичевание и бездействие. Если бы тогда Юнги не поступил решительно, наверное, ему никогда бы не хватило смелости отстоять того. Проще было примириться с судьбой. Что он сейчас мог поделать? Мчаться куда-то, будучи не уверенным, что его ждут? Он ненавидел себя за малодушие и трусость. Чимин громко простонал, ему было необходимо покурить в туалете, а потом расправить крылья и облететь всю округу. В обличье птицы все эмоции притуплялись.

***

В это время. Илинг, район Англии       В приюте всегда было тихо. Удручающее спокойно и заснеженно так, будто некому было убрать выпавший за ночь снег. Юнги сидел на скамье в саду и потягивал сигарету, смотря на покрытые инеем окна некогда дома. Иногда в них пробегали дети, проходили воспитатели, вспыхивали огни рождественской ели, зажигались свечи. Он кутал нос в пушистый ворот пальто, скрываясь от назойливого снега и смотрел на то, как время постепенно забирает стены приюта. Желтый кирпич местами выцвел, обвалился у козырька крыльца, крыша прохудилась — нужен был ремонт, нужно было крепкое мужское плечо. Юнги посещал приют только в сильные моменты душевных терзаний и слабости, находя в этом некогда ненавистном месте успокоение и приятную ностальгию по беззаботным временам. Здесь его былое несчастье заменялось легкой тоской, отдающей саднящей болью в сердце. Здесь он мог забыться и вновь вернуться в состояние беззаботного ребенка. Приют никогда полноценно не мог заменить дом, но ему была приятна мысль, что ему есть куда возвращаться. Место, в которое он может сбежать. Воспитатели никогда не возражали, относясь к каждому воспитаннику как к своему ребенку. Знал, что его здесь ждут.       Юнги не знал иной жизни, ему попросту не было по чему тосковать — всю свою жизнь с младенчества он провел здесь, не имея понятия о том, какой должна быть семья с родителями. У него была своя семья — свора мальчишек и девчонок, названных братьев и сестер, и воспитатели, обучающие его не только учебе, но и жизни. Ему было не с чем сравнивать и не по чему скучать, здесь прошло его детство и отрочество. Здесь его сделали тем, каким он является сейчас — да, неказистым и эмоционально закрытым, но жадным до жизни и открытым сердцем.       Юнги любил это место, хотя иногда предпочитал бы забыть. Юнги любил себя в этом месте. Любил, когда все было односложно и понятно. Он любил свой новый дом — небольшой, уютный и тихий, принадлежащий только ему, и одновременно с этим такой сложный и тяжелый. Однако сейчас, сидя на мраморной холодной скамье, он ощущал себя потерянным и бездомным. Словно на Земле больше не было места, в которое он мог вернуться. Все ощущалось чуждым: Хогвартс, приют, их дом в живописном районе Морден, магазин вин. Все казалось не принадлежащим ему и Юнги прекрасно знал, что его настоящий дом — это не место, а человек. Человек, которого он оставил по ту сторону двери.       На лице проскочила неуместная ухмылка, он вспомнил былое: как однажды сбегал из приюта. Отказывался возвращаться обратно и жил несколько недель в доме Хосока — впервые узнал, что такое семья. Именно в тот момент жизнь перестала быть сладкой и розовой, а названный дом родным.       Как тогда, так и сейчас поступил необдуманно и импульсивно — он никогда не умел хорошо контролировать эмоции. Предпочитал рубить все на корню и убегать, нежели разговаривать. На самом деле, просто побоялся, что Чимин может произнести те самые страшные слова; что Чимину хватит духа самолично выставить его за дверь, поэтому ушел первым. Сейчас осознал, что поступил как ребенок.       Как вдруг по макушке прилетело деревянной палкой, сигарета выпала изо рта. — Я тебе сколько раз, негодник, говорила не курить в саду! — голос старой директрисы, его бывшей воспитательницы, был строг. — Лопату в руки и чистить снег, а то расселся без дела, вредитель! — она насильно впихнула в его руки лопату и еще раз стукнула по макушке.       Парень подскочил с места как школьник и действительно стал убирать снег, не задавая лишних вопросов. Это была их первая встреча за год. В приюте все воспитывались в строгости и с любовью к тяжелому труду. Все были равны вне зависимости от возраста. — Столько лет, а ума не прибивалось! Хотя бы постыдился курить перед детьми, — голос ее был жестким, но не лишенным переживания. Она всучила в его покрасневшие замершие руки варежки и продолжила причитать. Юнги шмыгнул носом и довольно улыбнулся. — Сколько раз говорила не появляться здесь больше, у тебя свой дом есть! Нечего душу ломать! — говорила без злобы и обиды, в ее словах звучала жалость и забота. Старушка сама скучала, но виду не подавала — негоже было детям возвращаться туда, что и домом было нельзя назвать. — Вашу? — усмехнулся Мин, за что получил очередную затрещину, начиная еще усерднее убирать пушистый снег. — Совсем бессовестный! Обо мне хоть раз подумал бы! Ей Богу, как бродячий кот, когда хочешь, тогда и приходишь, — он помнил ее совсем молодой. Он взрослел, а она старела. — Праздник семейный, вот бы и сидел дома. Нечего шататься по улице, еще заболеешь, — она была в своем репертуаре, ругалась, но делала это так заботливо и трепетно, что Мин не мог не улыбаться. Он чувствовал себя любимым. — Я ушел, — буркнул себе под нос и пригнулся, накрывая голову рукой. — Бесстыдник, — голос стал грубее и еще волнительнее, — Никого не жалеешь! Это все характер твой, бесовской! Пороть тебя надо было в детстве, вот что я тебе скажу. Столько лет, а все еще как беспризорник.       В ответ послышался вздох. Юнги не стал спорить, знал, что воспитательница права. В юношестве они часто ругались, не понимали друг друга, говорили обидные слова, но всегда заботились друг о друге и волновались. Кроме нее у Юнги не было никого роднее в приюте, он был не самым общительным ребенком. Если так можно было выразиться, то воспитательница заменила ему мать. — Уберешь снег, пообедаешь и зайдешь ко мне в кабинет, — на прощанье сказала уже более нежным и теплым голосом. И Юнги уже с нетерпением ждал этого момента.       Он не мог сказать точно, сколько времени провел за расчисткой сада, но мог с уверенностью заявить, что выдохся настолько, что под конец лопата сама вывалилась из его рук. Дышать было невыносимо — легкие палило огнем, впервые его посетили мысли о том, чтобы бросить курить. Юнги бросил тяжелый взгляд на пачку сигарет, торчащую из кармана, и закашлялся, вдыхая морозный воздух. Почему-то здесь всегда было холоднее, чем в центре. Признаться, тяжелый труд действительно помог вытеснить все мыли из головы, оставляя только внутренний холод и желание согреться. Закончив под пристальный взгляд из директорского окна, он зашагал по ледяному насту на крыльце и юркнул в приют.       Внутри ничего не изменилось, даже запах: плесени, свежей краски и ладана, остался прежним. Словно время не тронуло это место. Прошел в просторную гостиную на втором этаже с камином и елкой по центру, которую украшали дети новыми игрушками. Какая-то новенькая воспитательница с порога всучила ему горячую кружку грога, в которой Юнги быстро спрятал руки. Вдохнул согревающий напиток и расслабился, оставляя на диване пальто и только сейчас подмечая, что стоит в одной плисовой пижаме. Неловко не было, эта гостиная видела и больший стыд, когда у него началось половое воспитание. Внутри было суматошно и на удивление шумно, детей знатно прибавилось после войны. Кто-то громко кричал и бегал, кто-то смеялся, кто-то распаковывал подарки от министерства, кто-то грелся у огня. От длинных деревянных окон веяло прохладой; уродский бордовый ковер в центре стал еще темнее, несуразная помпезная люстра потеряла несколько кристаллов. В воздухе витал аромат недавней уборки, печенья и стойкого мужского одеколона. Дети не обращали внимания на мужчину, они привыкли к гостям. Сейчас их больше беспокоила праздничная суета.       Мин подошел к высокой пушистой ели и прикоснулся к ее иголкам пальцем. Настоящая. На лице проскочила довольная улыбка. Когда была возможность, то он присылал деньги директрисе, чтобы та баловала детей вот такими радостными подарками. Дети были в восторге, особенно при виде красных больших шаров и бантов. Он любил Рождество всем сердцем и еще больше любил атмосферу празднества и пестрящие украшения, коих не было в его детстве. Раньше, да в целом и сейчас, министерство не сильно жаловало деньгами приют, ведь зачастую, здесь размещались дети войны, чьи родители приняли не верную сторону. Так было в первую магическую войну, так случилось и во вторую. Здесь остались никому ненужные дети предателей, которые будут вынуждены нести этот крест пожизненно. Пройдет еще не мало времени, прежде чем система успеет перестроиться. И от этого в жилах Юнги вскипала ярость; он хотел бы, чтобы нынешние дети не жили так, как жил он.       Детей волшебников никогда не приютят, они вынуждены жить в приюте до совершеннолетия — так было всегда, и Мину хотелось бы это исправить.       Вдруг рядом мелькнула рыжая макушка. Юнги повернул голову и чуть не выронил кружку, подле него оказался Хосок в вязаном семейном свитере. Он помогал девочке повесить звезду на самую вершину. Казалось, Мин простоял так несколько минут, просто таращась на мужчину не в силах произнести ни слова. — У тебя матч, — прошептал онемевшими губами, смотря на Хосока и не смея пошевелиться. Он сильно возмужал. — Вечером, — с присущей радостной улыбкой отозвался Чон. Казалось, никакие тяготы не тронули его солнечное лицо, оно по-прежнему сияло и освещало путь другим. И только еле уловимая тоска в глазах могла выдать привычного Хосока, который тщательно скрывался за маской. — Зачем ты сюда приехал? — вышло немного грубо. Юнги ожидал увидеть в приюте кого угодно, кроме Хосока. — По привычке, — кажется, его нельзя было смутить или вывести из себя. Хосок выглядел так, будто был рад увидеть Юнги. Спустя столько лет был рад возможности пересечься.       Когда они встречались, то Хосок часто приезжал в приют, особенно летом. Искал любой предлог, чтобы провести с парнем время вместе. Приезжать в приют под Рождество — действительно было его привычкой, от которой он не смог отказаться даже после расставания. У него всегда было доброе и открытое сердце. Нет, Мин знал со слов воспитательницы, что иногда Чон заезжал и привозил детям подарки, но не был морально готов его увидеть. Особенно сейчас.       Они говорили до этого, еще в походе после выпуска, но видеться все еще было неловко и нервно. Осталось слишком много несказанных слов и не прощенных обид, они все еще не могли поговорить по душам. — А на самом деле? — еще раз повторил вопрос Юнги, подчеркивая, как много времени прошло.       Хосок выдохнул и с его лица испарилась навязанная и вымученная улыбка, которая стала неотъемлемой частью его образа. И Юнги был рад, что смог вновь увидеть настоящего Хосока — ранимого, чуткого и иногда грустного. Его сердце пропустило удар. Он не мог притворяться, что они когда-то не любили друг друга. Хосок был его детством, его первой любовью и важной частью жизни. — Я иногда скучаю, — честно признался ловец и посмотрел на мужчину из-под челки, немного неловко скрывая свой взгляд. Спустил девочку с плеч и похлопал по спине, подталкивая к играющим в стороне мальчишкам. Так они остались вдвоем у ели, окруженные ворохом возгласов и криков, ощущая при том себя в самом тихом месте на Земле. — Скучаю по нашим отношениям, по старым временам. Я знаю, что не могу больше прикоснуться к тебе, — сколько боли было в этом признании, — но здесь я чувствую, будто могу прикоснуться к части тебя.       Они оба возвращались за ностальгией.       Юнги задержал дыхание, смотря на Хосока так, будто видел его впервые в жизни. Он и позабыл, каким иногда чудесным и искренним тот бывает. Губы сами дрогнули в подобие улыбки. Им следовало многое обсудить, чтобы двигаться дальше спокойно и оба это понимали. Не бывает срока давности для нужных разговоров. — Признаться, и я иногда думаю, — это было почти признание. Мин смутился от вороха нахлынувших воспоминаний, их было так много, что в пору было задохнуться. Все хорошие и ни одного плохого, за исключением последнего. — Каким иногда бывал мудаком, — докинул в шутку, будучи не способным выносить серьезные разговоры. — Ну, не без этого, — рассмеялся Хосок, тогда Юнги толкнул его в плечо. — Все мы не без греха. — Ты без греха, — напомнил ему Мин. — Ну, не без этого.       Они залились смехом как в былые времена. Дальше разговор перетек в неспешную прогулку по пустым прохладным коридорам, Юнги неловко заламывал пальцы за спиной и постоянно смотрел в окна, избегая пронзительного взгляда Хосока. Ему было стыдно и совестно. Влюбленные раннее, а сейчас почти незнакомцы, между которыми стоит ледяная стена, которую они уплотняли с годами. И только если сильно присмотреться, то можно было заметить дуновение тепла — оно тянулись к знакомому ветерку весны. И, наверное, сколько времени бы ни прошло, в глубине души они сохранили то незримое чувство родства. Первая любовь никогда не забывается и никогда не отпускается — она всегда идет слабой тенью позади и напоминает о себе отголосками совести. Хосок временами поглядывал на Юнги и душил в себе приступы легкой улыбки, шагая размеренно. Им нужно было немого помолчать и привыкнуть друг к другу.       Хосок все еще любил Юнги как младшего брата или давнего друга, но он больше не был в него влюблен — и скольких усилий ему это стоило в прошлом. В нем горела прежняя обида и зависть, но настолько слабо, что иногда он уже не замечал крупицы пламени, которое ранее полыхало. Время отнюдь не лечит, оно позволяет забыть и свыкнуться с чувством. В его случае, с предательством и ревностью. Он ощущал себя виноватым за то, что его оставили, хотя прекрасно понимал, что его вины в том нет, и последние года вел никому незримую войну с самим собой в попытке убедить себя в этом. Почти получилось, он почти поверил. Хосок хотел бы винить Юнги, но не позволял себе и задумываться об этом. — Знаешь, — вдруг начал Юнги и остановился подле последнего окна с видом на старинные ели внутри маленького дворика. Сколько кладов было закапано в детстве под ними, сколько собрано шишек для меда и сколько часов проведено за книгами. Сколько поцелуев он подарил Хосоку под этой елью. — Я думал, что изменился, — захотелось быть откровенным, и Юнги понимал, что Хосок даст ему возможность выговориться, сколько бы времени это не заняло. Он слишком долго молчал о том, что жевал в голове. — Думал, что отношения спасут меня от самого себя. Думал, что я не повторю те же ошибки. Искренне думал, что отношения смогут меня изменить. Это ведь совершенно другой человек, значит, и будет по-другому? — он истерично усмехнулся, стало невыносимо на душе. — Как же сильно я ошибался, Хоби, — имя сорвалось мягким возгласом с уст. Он приятно ухмыльнулся и посмотрел на мужчину с надеждой во взгляде. Было что-то личное и приятное в том, чтобы называть друг друга детскими кличками. Сталось тепло в груди. — Единственный, кто сможет меня изменить — это я сам. Такая простая истина, но я дошел до нее только сейчас. Упорно игнорировал этот факт и поэтому опять наступил на те же грабли.       Мимолетный укол разочарования кольнул сердце Хосока, но он сбросил наваждение и попытался сосредоточиться на том, что нужно было Юнги — на поддержке. Кажется, его друг в отчаянном положении, поэтому, кто он такой, чтобы в этот момент думать о себе? — Скажи, в чем была моя проблема? — Юнги поднял на него искренние глаза и в моменте осознал, что спросил глупость.       Каждый бы сказал, в чем была его проблема в отношениях, но Хосок призадумался. И в одночасье Мин понял, что никогда не заслуживал и не будет заслуживать столь чувственного и доброго человека. Юнги разбил его сердце, а Хосок был готов слушать и помогать в том, что стало причиной трещин в сердце. Его любовь всегда была безусловной и настоящей.       Хосок облокотился на стену и повернулся лицом к Юнги, внимательно разглядывая и подмечая, насколько время отточило его черты: скулы стали острее, взгляд пронзительнее и спокойнее, голос глубже. Ему понравилось то, как повзрослел некогда пухлощекий мальчик, с которым они целовались в закоулках коридора. Воспоминания больше не отдавали болью, от них не появлялся румянец — они больше его не привлекали. Юнги был тем самым этапом в жизни, за который Хосок мог поблагодарить судьбу, переступить и идти дальше, но пока что он не мог этого сделать. Человека заменяет человек, и он пока не нашел своего человека. — Ты не был безнадежен, — усмехнулся Чон, заранее успокаивая, — но если говорить помимо того, что ты мне изменил и бросил в нашу годовщину… — обратил свою забытую боль в шутку. На мгновенье они замолчали и опустили глаза в пол. Правда всегда неприятно хлестала, даже если произносить ее спустя пять лет. — Мне жаль, — оборвал Мин. — Я понимаю, что никакие извинения уже не излечат твою рану, но я хочу, чтобы ты знал — мне жаль, что я так поступил. Ты этого не заслуживал. И еще я хочу, чтобы ты знал, что я не хотел тебе лгать и изменять. Так вышло, и мне за это ужасно стыдно и совестно. — Мы бы все равно расстались, — они встретились глазами, и в уголках обоих заблестели слезы. — Изменил бы ты мне или нет, наши отношения все равно бы закончились, — Хосоку было тяжело говорить, но он улыбался с пониманием того, что наконец-то изливает душу и сбрасывает груз с плеч. — И ты сам это прекрасно понимаешь. Проблема была в тебе, во мне и в том, что это были детские отношения, построенные двумя детьми. Они априори были обречены на провал, мы бы в любом случае их переросли, просто сами затянули с принятием истины и от этого сделали друг другу больно. В нашу годовщину я и сам порывался с тобой расстаться, все прекрасно видел и понимал — мы больше друг другу не подходили, а только мучали. Я рад, что ты подарил мне счастливое детство и воспоминания, но еще я рад, что это осталось в прошлом.       Юнги накрыл лицо рукой и задержал всхлип. Правда слишком сильно ударила по сознанию, старые раны вскрылись и стали кровоточить. Как же ему, блять, не хватало в своей жизни Хосока. Ни как любовника и ни как брата, а как друга. Разговор выходил тяжелым. Он открыл форточку и закурил, наплевав на все правила, но в этот же самый момент пообещал себе, что это будет его последняя сигарета. Ему было тяжело говорить и даже дышать, невыносимо было думать, потому Мин просто курил с закрытыми глазами и сдерживал рвущийся поток истерики наружу. Он устал и, в первую очередь, чувствовать. Хосок понял его без слов, прекрасно понял то, что мучало мужчину. — Возвращаясь к твоему вопросу, — прокашлялся от вставшего кома в горле, говорить было невыносимо, но одновременно с этим и легко; постепенно подкрадывалось облегчение. — Ты старался над отношениями и над тем, чтобы их сохранить, но в какой-то момент забыл, что и я тоже нахожусь в этих отношениях. Отношения — это не работа, это жизнь двух людей. Думаю, Чимин ощутил то же самое.       От произнесенного имени дрогнула рука, Юнги раскрыл глаза и сделал жадный вздох. Он ужасно скучал и порывался вернуться домой. — Тогда ты настолько зациклился на том, что было тебе важно и над тем, какие у нас отношения, что забыл про меня. Хотя я тоже являюсь важной частью этих отношений, не ты их вел или сохранял, а мы оба. Я чувствовал себя ненужным вторым местом, которого не слышат. Будто моя часть в отношениях не важна. — Мне показалось, — начал Юнги, в упор смотря на Хосока, — что я тебя упустил. Уделял слишком мало внимания, не был рядом, когда ты больше всего в этом нуждался, наверное, поэтому сейчас я так осознано душу собой Чимина. Знаешь, он захотел свободы, и я его понимаю. Я боялся и до сих пор боюсь, что с ним все повторится как с тобой. — Что ты встретишь другого мужчину и уйдешь к нему? — это было брошено с шуткой, однако, Юнги замер и нахмурился. Давно ли Хосок стал говорить с сарказмом? Давно ли в его мягкости появились ростки грубости и колкости? Он не обижался, лишь пожал плечами и ухмыльнулся. — Я не поступлю с ним так, — и эта была очередная травмирующая правда, которую Хосок знал. — Чтобы ни произошло, я не хочу его оставлять, — Юнги выбросил сигарету в окно и спрятал руку в кармане пижамных штанов, что-то перебирая пальцами. — Вы очень разные, — честно произнес Хосок, — но вы выбрали друг друга. Я не думаю, что в этом мире найдутся другие люди, которые бы вам подошли или которые бы вас терпели, — снова усмехнулся, понимая, что ему позволят так сказать. — Но вам нужно разобраться не с отношениями, а с самим собой и с тем, что происходит в ваших головах.       Юнги всегда понимал, что они были двумя травмированными детьми: один, не знающий родителей, а второй, желающий не знать родителей. Разве они могли посадить цветы на том, что и землей нельзя было назвать? Старались закрыть внутренние проблемы отношениями, словно дырки в пробитой лодке, но в итоге все равно потонули. Хосок был прав: они не могли решить свои проблемы отношениями. — Я поступил глупо, — прошептал в ответ Юнги, — ушел. Не смотря на то, что сказал, что не хочу его оставлять, я все равно ушел. Стало так больно и обидно, что не нашел ничего лучше, как уйти. Чимин все говорил про свободу и про то, что меня слишком много в его жизни. Знаешь, он несчастлив. И я вижу каждый день, как ему постепенно становится все равно, как он медленно выгорает. И я чувствую себя виноватым за то, что не могу дать ему лучшей жизни. Он говорит, что я застрял в прошлом, но мне кажется, что это именно он застрял там, потому что… — он замолк и прикусил от досады губу. Хосок слушал внимательно. — Потому что любовь в прошлом была безусловной, ей ничего не нужно было. А сейчас одной любви недостаточно, — закончил мысль тот. — А я боюсь, что ничего кроме любви не могу предложить, — и это было самое главное из того, что он сказал. Самый важный и большой страх, толкающий на действия. Иногда Юнги хотелось привязать к себе Чимина, насильно заставить быть вместе, лишь бы тот не сбежал — это были отвратительные мысли, но они были его. Понимал, что ему нечего дать кроме любви, а ее Чимину было недостаточно. — Это решать не тебе, — легкая рука пала на плечо, Хосок похлопал парня и склонил голову в бок, — а ему и только ему. Юнги, что дает тебе Чимин? — Любовь. — И тебе этого достаточно? — Да. — Тогда почему ты думаешь, что ему действительно нужно что-то еще? — Хосок убрал руку и стало как-то пусто.       Юнги ничего не ответил, попросту не зная, что ответить. Ему следовало вернуться, а им поговорить; и не пытаться отстоять себя, а постараться услышать, что говорит каждый. Простая правда была в том, что Юнги нуждался в Чимине гораздо больше, чем тот нуждался в нем. Мин не представлял своей жизни без Чимина, он был его спасительным кругом и убежищем от всех невзгод. — Спасибо, — наконец-то улыбка коснулась его лица, — ты отличный друг, а я по-прежнему не заслуживаю тебя. — Это мне в пору решать, — быстро отрезал Хосок. — Думаю, нам обоим пора. До встречи, Юнги.       Хосок уже развернулся, чтобы уйти, но Мин перехватил его руку. А затем Юнги сделал то, чего ловец вовсе не ожидал — обнял со спины. В этом жесте не было нежности или интимности, но было ощущение близости и незримой поддержки. Руки Чона дрогнули, а изо рта донесся тихий стон, их ледяная стена оглушительно треснула, через нее просочилось домашнее тепло. И теперь они действительно не прощались, а расставались на время.       Попрощавшись с детьми, Хосок ушел с легким чувством на сердце. Этот разговор — маленький шаг в его большое будущее. Все слова сказаны, все эмоции показаны, все чувства сохранены. Может быть, вскоре и на его улице засветит солнце, которое будет светить только ему и в дождь и в туман.       Еще некоторое время Юнги помялся у окна, наблюдая за удаляющейся фигурой Хосока, а затем направился к директрисе, перед этим прополоскав рот и помыв руки. Вошел без стука как крадущийся кот и присел на потрепанное кресло. Старушка оторвалась от документов и поднялась, налила в граненые стаканы виски и села напротив. Разговор предстоял тяжелым, и, кажется, Юнги догадывался о чем.       На протяжении пяти лет она поднимала один и тот же вопрос, на который Мин всегда знал ответ, но именно сегодня он колебался. Всегда был непреклонен, а сейчас нервно сжимал кулаки и сомневался; от былой решимости не осталось и следа и виной тому был Чимин. Он принял стакан и залпом осушил, даже не морщась. Бывшая воспитательница восприняла этот жест одобрительно и улыбнулась. — Как поговорили с Хосоком? — спросила мягко и осторожно. — Давайте перейдем сразу к делу, — он отставил стакан и посмотрел ей прямо в глаза, боясь, что передумает, что снова даст заднюю. Еще вчера думал, что никогда не поменяет свое решение, но после ссоры с Паком все изменилось.       Каждый приезд в приют заканчивался одинаково — еще одна причина, по которой он приезжал так редко и так непродолжительно. В чем-то Чимин был прав, его жизнь была предсказуемой и монотонной: один день повторял другой, один год повторял другой — ему нравилась стабильность, но дальше так не могло продолжаться. Он застрял не в прошлом, а в настоящем, намеренно избегая будущего — ему было страшно и одиноко глубоко в душе. Человек, выросший в неопределенности, где не знаешь, что принесет следующий день, больше всего боялся этой же неопределенности. Прекрасно понимал, что прошлые травмы и страхи его не отпускают. Раньше мог закрывать на это глаза, но сейчас они грозились стать причиной самой большой ошибки в жизни. Юнги не был для себя тем человеком, ради которого он готов поменяться, но Чимин был, есть и будет. Единственный, кто ценит Юнги больше него самого же. — Как тебе известно, приют переживает не самые лучшие времена, — начала директриса, и Мину непременно захотелось пошутить про то, что хороших времен никогда и не было. — Я стара, в меру устала, чтобы им заниматься. Приюту нужен молодой, сильный и неравнодушный директор. — Почему вы уверены, что это я? — перебил ее Юнги, крепко сжимая подлокотники. Женщина еще раз наполнила стаканы. — Кому как не тебе знать потребности приюта. Это твой дом, никто не знает его лучше тебя. Снобам из министерства я никогда бы не доверила жизнь десятков детей, — ее голос стал строже, тон холоднее. Оба прекрасно поняли, в чем крылась истинная причина. От мыслей о министерстве заиграли желобки.       Эти дети были особенными, нельзя было позволить переложить на них вину родителей. И пока положение в обществе было еще шатким, они могли стать хорошим рычагом давления на будущее поколение. Министерство их боялось — многие впитали идеологию с кровью матери. Но Юнги понимал, что это просто запуганные, одинокие дети, лишенные своих семей. Многие из них видели, как карались их родные. — Вы уверены в том, что я справлюсь, матушка? — его голос задрожал, он крайне редко называл воспитательницу так ласково и горячо любимо. Он все еще сомневался и боялся ответственности.       Ответственности за себя, за Чимина, за их отношения, за магазин, за приют, и именно поэтому так долго тянул и жил прошлым, думал что не вывезет. Он не считал себя лучшим волшебником или человеком, но были люди, в глазах которых он выглядел тем, каким всегда мечтал и боялся стать. И Юнги всегда боялся не оправдать их ожиданий. — Я не знаю, — честно ответила она и отпила виски, не было смысла выдавать желаемое за действительное, — но, что я точно знаю, так это то, что ты приложишь все усилия, чтобы сделать жизнь этих детей лучше. Юнги, жизнь вырастила из тебя борца. Ты точно не тот, кто просто так сдается. Сомнения — это нормально, но не позволь им овладеть тобой.       Юнги накрыл лицо руками и прикрыл глаза, менять жизнь было ужасно, непредсказуемо настолько, что коленки тряслись. Он не любил изменения, но именно их отсутствие сейчас рушило его жизнь. Это именно то, о чем просил Чимин — выйти из вакуума и не бояться мира, взять ответственность за жизнь и двигаться вперед. Мин прекрасно осознавал, что если он сам не начнет менять свою жизнь, то за него это сделает сама судьба, но последствия будут разрушительны. Его идеальный стерильный мир уже дал трещину.       «Все будет хорошо» — уверял он себя мысленно. Если Чимин хочет, чтобы у него было другое дело помимо магазина, то он примет предложение; если Чимин хочет, чтобы у них было что-то помимо их отношений, то он позволит ему работать на министерство; если Чимин хочет двигаться дальше, то он сделает этот шаг в неизвестность. Юнги был готов на все ради Чимина и дело было не только в одной любви. Чимин спас его душу, заполнил ее без остатка и избавил от одиночества; Чимин сделал его лучше; Чимин заставил его жить; Чимин принял его полностью и полюбил за то, за что многие возненавидели. — Я согласен, — решительно ответил тот, обратной дороги уже не было. — Я займу ваше место и позабочусь о детях, как о своих собственных. — Уверена, ты сделаешь их счастливыми, — и ее губы растянулись в мягкой, материнской любви.       Они еще некоторое время обсуждали передачу дел; заступить на новую должность Юнги должен был в начале грядущего года. А после недолго разговора по душам, пары бокалов и нескольких пролитых слезинок попрощались. Впереди его ждал самый сложный разговор, к которому он был готов.