Чёртов Филипп

Почему всегда этот Хорхе де Сандоваль? Что такого особенного в этом немногословном, рассудительном придворном? Может быть, его набожность? Он всегда приходит к ранней мессе и так внимательно слушает, словно боится пропустить хоть слово, а часто даже сам что-то шепчет вполголоса, прикрывая глаза, чтобы сосредоточиться. И, в отличие от большинства кавалеров, никогда не вертит головой по сторонам, рассматривая хорошеньких прихожанок и важных дам. Это прекрасно. А с каким вдохновенным взглядом он умеет говорить о славе короны! Да, в нём есть такая черта — сеньор де Сандоваль умеет вселять уверенность и зажигать сердца других. На деле это ещё не проверялось, но, говорят, в бою он так же смел и решителен, и уже не один наглец пожалел о знакомстве с его шпагой. Когда он кладёт руку на эфес шпаги, фаланги пальцев изящно сгибаются, позволяя любоваться перстнем в тяжёлой оправе, вырезанной искусной рукой... кажется, рукой одного старого ювелира из Севильи. Севилья... видимо, важный город в этой стране, может быть, как Орлеан или Бордо. Да, хороший мастер. Кольцо очень красиво. Ещё красивее пальцы, которые оно обнимает. Порой рука затекает после служебного дня, и кольцо переходит на правую. На правой оно даже красивее. Впрочем... будь оно другим, хуже бы не стало. Эти гибкие, как у клавесиниста, пальцы невозможно испортить. Кавалер де Сандоваль совершенен в каждую минуту жизни. Хорхе де Сандоваль... Хорхесито... какие странные имена у этих испанцев... и всё же как оно ему идёт... храбрец... святой Георгий всегда награждает вверенных его покровительству... Хорхе... Жорже... Жоржелен... Каким сладкозвучным делает его родной язык... «Будьте хорошим испанцем, это ваша благороднейшая обязанность, но не забывайте, что Вы родились французом». Так говорил его дед, Людовик Великий. Тот, кого называют Королём-солнце. О, ему ли не знать, как хорошо владеют искусством лести при дворе! Вот если бы имя, которым он будет называться в веках, было подарено ему искренним и верным слугой своего государя... быть может... Филипп Отважный? Это звание дороже любого витиеватого дифирамба... настоящий рыцарь уповает лишь на силу своего меча. Или, может быть, не меча, а шпаги... Кто выковал крестовину такой изящной формы, должно быть, знал, чью руку ей предстоит закрывать от ударов. Всё же лучше, если этот новый Дюрандаль* будет отличаться таким же благонравным поведением, как его хозяин, и не станет обнажаться слишком часто. Испания уже давно не та грозная империя, какой была во времена корнелевского «Сида», и такое дорогое удовольствие, как война, сейчас не нужно Мадриду. Доблесть при дворе нужна не менее, чем на поле боя. Разве не довольно того, что так хочет король Испании? В чужой стране, так недавно покорившейся воле французской короны, не хватает верного плеча, на которое можно опустить ладонь. На днях его потчевали настолько безвкусным фимиамом, что даже любопытно стало посмотреть, покраснеет ли хоть кто-то из присутствующих. Ну же, кабальеро, нахмурьтесь ещё. Как живописно ложится эта складка между бровями, когда он хмурится. Жаль, что не поймал взгляд своего короля, когда тот нарочно подал тому низкопоклоннику руку для поцелуя. Вы слишком прямолинейны, сеньор де Сандоваль... слово слишком часто лукавит, тая то, что скажет взгляд. Разве никогда Вы не замечали в повороте головы, в улыбке, жесте нечто большее? Нет, невозможно... Вы слишком умны для этого, Хорхесито... не напрасно треуголка не приминает тёмных колец ваших кудрей, а в уголках глаз таится тень улыбки... Для наделённого столь многими совершенствами они делаются напрасными, коль он довольствуется недостойным его совершенств. Творец, ты не допустишь, чтоб над благородным величием твоего преданного слуги восторжествовала бы какая-нибудь пустенькая кокетка, чтоб совершенная доблесть повергалась во прах ради едва скользнувшей по щеке слезинки, чтоб могучий воин гонялся за бабочкой, имевшей несчастье понравиться его Психее! Корона Испании этого не допустит. Ах, корона Испании... Филипп не успел выйти из того возраста, когда мужчинам ещё дозволяется проявление слабости, и мог признаться, что такое бремя слишком велико для его головы. Нелегко изображать Юпитера, когда ещё пару месяцев назад был герцогом Анжуйским. Хотя дед всегда больше уважал Аполлона и... Семнадцатилетний Юпитер мгновенно вышел из образа — гребень в руках слуги больно потянул спутанные кудри. Неудивительно, что никто из грандов Испании не носит пышных причёсок, как во Франции. Даже вдали от столицы невозможно представить такую неловкость. Но он этим грандам ещё покажет. Как Филипп уже имел случай убедиться, испанцы очень надменны и гордятся возможностью не ударить пальцем о палец. Ничего, пышный версальский этикет быстро научит их почтительности. Кроме того, сегодня королевскую постель застилает воплощённое совершенство, сеньор де Сандоваль собственной персоной и... и какой-то непонятный граф де Марлонес. Почему-то ритуал застилания постели короля с тех пор, как он по образу и подобию Версаля поручил эту честь дворянству, очень быстро превратился в ритуал прошений и ходатайств, которыми можно надоедать королю на сон грядущий. Иногда даже дуэтом. И как прискорбно, что сеньор Хорхе никогда не берёт с них пример. Его можно было бы назначить министром, пожаловать личную резиденцию, осыпать милостями... какая скромность, какая искренняя преданность... Ожидая ритуала после парадного туалета, Филипп V, король испанский, сицилийский, неаполитанский, сардинский, герцог миланский, анжуйский и прочее, и прочее, ощупью взял со столика флакон и, не глядя, вспрыснул духами манжеты. Взгляд юного короля приковало куда более завораживающее зрелище. Руки, изумительно очерченные руки сеньора Хорхе, утопающие в скользящем облаке шёлкового покрывала. Если бы не шпага на боку, он был бы создан для должности королевского постельничего. С какой удивительной деликатностью, почти с нежностью разглаживает его ладонь простыни, словно ласкает её, приминая упругую ткань кончиками пальцев. От мысли, как скоро он ощутит старания любимца собственной кожей, на белоснежном челе бедного Юпитера выступила испарина. — Здесь невероятно душно, откройте окно, граф. Долговязого Марлонеса, должно быть, ни разу в жизни не открывавшего окна собственноручно, так ошеломило распоряжение, что он не только не пустился бегом исполнять волю своего короля, как это сделал бы всякий французский граф или даже маркиз, но ещё и осмелился застыть золотым истуканом и даже выронить подушку. Впрочем, если бы даже в ревнивом усердии он опередил бы и француза, Его Величество нашли бы повод удалить его, но господин граф сам любезно избавил короля от лишних умственных усилий. Подобная находчивость избавила его от неудовольствия монарха на ту четверть минуты, которая понадобилась ему, чтобы прийти в себя и с глубоким пардоном пуститься к окну. — Вы можете быть свободны, — Филипп одарил провинившегося самой милостивой улыбкой, на какую только способны короли, не желая обрекать себя на необходимость выслушивать извинения и уверения в сердечной преданности, когда кавалер де Сандоваль с ему одному свойственной учтивостью продолжает выглаживать и без того идеально лежащий шёлк, не поднимая бархатных глаз. Желая последовать за графом, он сделал было усилие, чтобы подняться, но на плечо ему опустилась мягкая, но настойчивая рука молодого короля, не позволяя выпрямиться. — Не спешите уходить, кабальеро... Тот поднимает взгляд, такой же прямой и честный, как и всегда, но не выражающий ни страха, ни удивления. И не нужно бояться... нет, нет, не отвечайте, Хорхесито... пусть говорят только ваши глаза... Кончики пальцев юноши касаются губ рыцаря, заговорщически призывая к молчанию, благосклонно подставляя их для поцелуя, едва-едва заметно, но ласково поглаживая. Рука какого Фидия** высекла из мрамора такое благородство линий, какой чародей вдохнул жизнь в это лицо афинского эфеба, уже обретшее мужественную правильность черт?.. Та удивительная красота, которая уже давно рассталась с юношеской угловатостью и ещё не успела приобрести степенства зрелого мужчины, какая возможна только в двадцать пять лет, будила жажду обладания, сводила с ума и не манила, а требовала обожания, ежеминутного восхищения собственным совершенством. О, Творец!.. Чуть примятый королевской рукой на плече камзол чёрного атласа приятно холодил ладонь, помогая сбросить наваждение. Нет, этого слишком мало. Хорхе был нужен ему целиком, всем своим существом, каждым устремлением его души, принадлежать ему без остатка. Корона Испании не соглашается на меньшее. — Неужели и Вы хотите покинуть своего несчастного короля? — в мягком, доверительном тоне голоса, тихом вздохе, грациозной в своей утомлённости позе присевшего на край постели Филиппа сейчас особенно ясно угадывались черты великого короля, любившего театр больше всего на свете. — Вы, единственный честный человек в толпе изолгавшихся фарисеев, единственное чистое сердце, которому можно довериться... если б Вы только знали, добрый мой друг, как ужасно чувствовать себя чужим в стране, которой правишь... мне никогда не мог бы по праву принадлежать французский престол, я никогда не готовился быть королём, и не могу даже никому поведать о своей растерянности, никого, кроме Вас, попросить о помощи. Да, Вы не ослышались, о помощи, о поддержке, которой мне не от кого ждать в чужой стране. Какой тяжёлой кажется мантия, когда ощущаешь её на своих плечах... — ещё один такой же тщательно просчитанный вздох, ещё одно лёгкое, совершенно случайное касание предплечья — о, в династии Бурбонов всегда знали толк в соблазне. — Но присядьте, прошу Вас, кабальеро, нас никто не видит. Я жалую Вам такую привилегию. Отныне и во веки веков Вы можете садиться в присутствии короля, Хорхе де Сандоваль. Это моя Вам индульгенция. Проникновенные синие глаза заглянули в самую душу рыцаря, даже не разглядели, а как-то угадали впервые всколыхнувшее её смятение, безмолвно заставив его подчиниться и опуститься на самый край кровати, с губ Филиппа слетело заветное «Я. Так. Хочу» — та самая воля короля, что не терпит никаких возражений, и эта воля не спрашивала, нет, она сковывала Хорхе по рукам и ногам не хуже венецианского доспеха, даже идея об ослушании не могла коснуться мыслей. Всегда, каждый день его должен быть наполнен мыслями о преданном служении короне. Это его долг, как долг сейчас — повиноваться приказу. Так странно слышать подобные слова из уст властителя великой империи, так сбивчива его речь — ещё не овладев в полной мере языком его народа, молодой король волновался, то и дело перескакивал на французский, очевидно, сердясь, что будет не понят, сердясь и на него, и на собственную откровенность. Всё существо Сандоваля восставало против подобной непочтительности, тело требовало вскочить, опуститься на одно колено, словом, сделать всё, как обязывали правила игры, принятые при испанском дворе, но от прямого взгляда Филиппа цепенел, не в силах пошевелиться. Перед глазами не стояла изящная, чуть развязная поза анжуйского Ганимеда, ни растрёпанная копна белокурых волос, ни раздувшиеся от удовольствия пухлые губы, ни слишком небрежно повязанное жабо на груди не обманывали кабальеро — с ним говорила сама корона Испании, двадцать веков славы испанского оружия и пламени истинной веры. А то, что корона Испании говорила с сильным версальским акцентом, то снисходить до таких мелочей истинному рыцарю не подобает. Но доблестный рыцарь недооценил венценосную щепетильность. Резко вскочив, Юпитер перевернулся на спину, ощупью потянулся к поясу Хорхе и, бесстыдно поглядывая на придворного снизу вверх, сжал эфес его шпаги, выхватив её из ножен с истинно кошачьим проворством, и направил остриём в грудь кабальеро, уже не скрывая возбуждённой улыбки. — Клянитесь на этой шпаге хранить верность вашему королю и быть послушным его воле, — так радостно глаза Филиппа не сияли даже тогда, когда два месяца назад в соборе Святого Иеронима на его голову возложили корону. Правда, не сразу дождавшись ответа, пришлось повторить более торжественным тоном. — Хорхесито, клянитесь! Направленное в сердце острие шпаги оставляет едва заметный след на крыле железного орла на кирасе рыцаря. Разве не довольно той клятвы, когда он присягал на верность новому королю? Но ему нужно услышать эти слова от него лично, видеть его глаза в эту минуту, понимать, что может довериться. Это не подозрение, избави Всевышний, это величайшее доверие, какого может удостоиться подданный. И Его Величество не пожалеет о своём выборе, нет, Хорхе сочтёт это за честь. От разящего лезвия он не отстраняется, нет, только ближе придвигается, словно желая пронзить им грудь. — Я клянусь. О, небесное воинство, какой пламенеющий взгляд!.. Такого не увидишь даже у архиепископа на рождественской службе. Рука Филиппа готова дрогнуть, не продолжать кощунственной забавы, но у него само вырывается последнее слово перед падением: — Целуйте шпагу. Ещё секунда в томительном ожидании — завораживающим юношу движением Сандоваль складывает пальцы, налагая на себя крестное знамение и, наконец, склоняется долу, касаясь губами лезвия. Словно ожидая этого сигнала, Филипп подался навстречу всем телом, стягивая с его плеч камзол. Мгновение назад с благоговением поцелованная шпага отбрасывается в сторону, горячее дыхание почти обжигает чёрные кудри. — Ты когда-нибудь снимаешь кирасу?.. — не дожидаясь ответа, Юпитер окончательно даёт волю желаниям, накрывая губы придворного нетерпеливым поцелуем, обхватывает за плечи, судорожно ослабляя кожаные ремешки на спине, удерживающие доспех. Ненавистная кираса не поддаётся, пытаясь воспротивиться воле монарха и не позволить ввергнуть её обладателя в пучину порока и задохнуться в ней самому. Этого не может... не может быть, это противно всем божеским и человеческим законам!.. Хорхе пытается возразить, призвать к благоразумию, прогнать греховное наваждение, вырвать несчастного повелителя из лап охватившего его дьявола, но сбивчивые поцелуи не дают ему не только воззвать к небесам, но и свободно перевести дух, наследник всего французского сластолюбия, войдя в азарт, остаётся глух к голосу совести. Вся сила рыцаря, на которую он так привык полагаться в бою, сдерживается тяжелыми кандалами, которые подобные ему носят всю жизнь: нельзя. Что бы ни случилось. Нельзя, ни при каких обстоятельствах нельзя обращать эту силу против особы короля, нельзя даже касаться его, если только не целуешь край мантии в знак особой милости. Ни один испанец не осмелится поднять руку на Христианнейшего*** из королей. Закон запрещал всякое сопротивление, и только судорожно сминаемые простыни, ещё так недавно гладкие, как зеркало, могли бы рассказать, чего стоила Хорхе его почтительность. — Вы не можете... это смертный грех!.. Он... он погубит нас обоих!.. Да остановитесь же Вы! — позорное бегство виделось единственным исходом, способным спасти душу бедного католика от греха неповиновения помазаннику божьему и содомского греха одновременно, Хорхе попытался отстраниться и слезть с кровати, но высокие точёные ножки, высящиеся по углам дубовыми колоннами, словно вступив в сговор с юным нечестивцем, встали на его пути, выиграв для Филиппа ещё пару секунд. В Ганимеде взыгрывают деспотичные нотки, об уговорах нет и речи. Воспользовавшись замешательством, валит свою жертву на подушки и, не давая подняться, запрыгивает сверху, надавливая обеими руками на ненавистную кирасу, норовя не добром, так силою взять своё. Лишь с губ слетает жарким шёпотом «Молчи, Хорхе, молчи!», исступлённое, почти молящее, и, словно ужаснувшись собственному произволу, едва не с благоговением припадает губами к губам вожделенного, всё ещё надеясь образумить упрямца, позволить ему вырваться из этих доспехов непогрешимости. — Я не могу, слышишь... я не отдам такое совершенство какой-то вертихвостке... Ты сам не знаешь себе цены, Хорхесито... Самоуправство вновь затихает, пуская в ход умелую ласку, дразнящим лепестком мака приникающую к губам любимца. Филиппу не хочется принуждать своей королевской волей, он ещё миндальничает, уже показав, что может быть иначе, ещё надеется не отнять, а выпросить положительный ответ. Хорхе снова и снова пытается пробудить в нём голос разума, одуматься, не дать увлечь себя в адскую пасть ради минутной утехи, и — не выдерживает последнего поцелуя. Это уже не пламя, неспособное удержать себя, это развратная игра, глумление над его верой в задремавшую добродетель. Видит Бог, даже его снисходительность к бедным грешникам не безгранична. Вспоминая об этом впоследствии, кабальеро не мог сказать, как всё произошло. Силясь освободиться, он оттолкнул своего мучителя коленом в грудь и, не помня себя, бросился прочь из опочивальни, а потом вниз по лестнице, только бы подальше от королевских щедрот. Минутное замешательство такой дерзостью стоило Филиппу крушения всяких надежд на согласие. Никогда и никто ещё не отвечал ударом на его ласки. Ну почему так растоптать его доверие должен был именно этот Хорхе де Сандоваль, который больше всех был достоин обожания?.. Хорхе... Жорже... Жоржелен... чёртов праведник! На него не было даже сил рассердиться. Испанцы эти... они что, все тут такие полоумные?.. Что-то даже лежать жёстко стало. Позвольте, а это что? Камзол свой оставил. Немудрено, так понёсся... блажной какой-то. Но всё же, какой красавец... Погладив стоячий воротник, подольше задержавшись на золотых галунах, анжуйский Ганимед решительно бросил свой трофей на подушки и мягко завалился в облако шёлка, потершись затылком о чёрный атлас. Надо будет всё-таки перенять эту испанскую моду, хотя бы на первое время. К тому же... чёрный цвет будет хорошо оттенять золотые кудри.

***

— Вы, право, господа, так столпились, повернуться негде. Вы не будете возражать, сеньор де Густьос, я вот здесь встану, возле Вас? — Помилуй Боже, зачем так шуметь, господа? Ничего не слышно. — Если позволите, я второй только день как в Мадриде, что здесь произошло в моё отсутствие? — Ведь это судят кого-то? Так странно, для чего понадобилось занимать дворцовую залу, чтобы вынести приговор, разве нельзя обратиться за этим в совет? — Дон де Рибера говорил, что обвиняемый из родовитого дворянства, совет не рассмотрит такое происшествие. — С каких пор мы вообще должны неотлучно караулить у дверей? Грандов Испании теперь держат за лакеев? — В Версале свои порядки, господин барон. — Бог мой, да кто же мог пойти на убийство в королевском дворце? — Вы разве не слышали ещё? Кавалер де Сандоваль собственной персоной. — Как, убийство? — Не знаю, право, спросите у маркиза де Вильена. И как только удаётся всегда обо всём знать? — Господин маркиз... — Да-да, на два вершка выше сердца — разумеется, тут верная смерть. Впрочем, я всегда говорил, что этот де Очоа плохо кончит... Вы желали о чём-то спросить, сеньор? С таким честолюбием, знаете, долго не живут. Не Сандоваль — так кто-то другой, велика ли разница? — Но покушение на особу короля... — А я говорю Вам, что никакого приговора не будет. — Но в монастырь-то заключат, хоть на несколько месяцев. — Вот Вас бы заключили, сеньор Оньес, а у него, ручаюсь, волос с головы не слетит. — Положим, есть фамилии и познатнее. — Да разве в этом дело? Сандоваль давно в фаворе, говорят, в камергеры должны были произвести. Стук жезла мажордома трубным гласом прозвучал в сердцах придворных: — Король Испании Филипп Пятый! — Господа, господа, тише... — Маркиз, сделайте что-нибудь. — Опять маркиз? Тридцать лет хлопочу за вас за всех. Ваше Величество! Ваше Величество, имею честь доложить Вашему Величеству, что обвиняемый в убийстве дона Помпейо де Очоа, совершённого двадцать девятого октября нынешнего года кабальеро де Сандоваль в настоящее время находится под судом в зале заседаний кастильского государственного совета в ожидании приговора. Более других искушённый в дворцовых делах и поседевший на службе маркиз де Вильен прекрасно владел искусством склоняться в поясном поклоне и следить за каждым движением губ монарха, не поднимая глаз. В только что оживлённом коридоре перед королевскими покоями повисла напряжённая тишина, ожидающая приговора не столько для обласканного фаворита, сколько для самих приближённых. Убийство за покушение. Нет, не стерпит, прервёт заседание суда. Король ещё слишком молод, чтобы ставить интересы государства превыше собственных. Филипп Пятый окинул взглядом притихшую толпу придворных, замершего в ожидании ответа маркиза, и какая-то тень задумчивой улыбки коснулась губ юного короля. — А, это тот вольнодумец... Fiat justitia!****

***

* – меч графа Роланда, легендарного рыцаря времён Карла Великого ** – в XVIII веке имя Фидия употреблялось как нарицательное, означающее искусного скульптора *** – титул, дарованный королям Испании католической церковью **** – Да свершится правосудие! (лат.)