Только сзади!

      Не знаю, на что они надеялись, устраивая случки за моей спиной, я ведь не безглазая. Я замечаю, как поспешно, будто само собой, меняется перед моим приходом постельное бельё. Мне нетрудно приподнять его и провести пальцами по атласной поверхности матраса — ощущая чуть заметные влажные пятна. И даже если бы моё зрение и ощущения обманывали меня — куда бы я делась от запаха? Всем, что между моим мужем и его любовницей происходило — я потом дышу. Её дешёвыми, пресными, но приторными духами, которые, тем не менее, вьедаются в лёгкие так, что хоть десять раз комнату проветривай — не поможет. Его любовным потом, я знаю, как он пахнет, когда «заведётся». Их смешанными половыми выделениями — а впрочем, я про них уже говорила. И главное — кровать остаётся ещё тёплой. Тёплой! Это значит, разлучница встала с неё не более чем пятнадцать минут назад. Я прямо воображаю эти картины. Сначала он сидит на краю дивана, а она сосёт ему, на всю длину, чавкая и хлюпая от спешки и жадности. Потом он ложится, она заползает сверху, заправляет его причиндалы в себя, и, млея, изгибаясь и запрокинув голову, прыгает, обхватив коленями его бёдра. И под конец — он берёт её сзади, сопя, придерживая её за грудь и лобок. Я-то знаю его привычки. Конечно, в конце он — отстраняется и «прорывается» на кровать. Сколько лет человечку, а он всё так же боится, что зазноба-лярва готовит ему ловушку, не приняв таблеток… Хотя, я тоже этого, признаться, опасаюсь. Кошки драные, они на всё способны. Потом она — торопливо одевается, буквально слыша на лестнице мои шаги, он — суетливо целует на прощание в обе щеки, и закрывает дверь, пока она, сняв туфли, бежит на этаж выше… Вот какие у них сложные интриги. Откуда я знаю? Один раз я застала её, сбегающей по лестнице — мимо меня, и пряча лицо. Ах, как же мне хотелось — побежать следом, вцепиться в это лицо. Изничтожить тварь, крадущую сладенькое в моём доме. Но я понимала — будет гораздо лучше, надёжнее, если муж сделает это с ней сам. Нужно только с ним поговорить.       На счёт мужа я не беспокоюсь. Он погуливает на сторону не в поисках романтики, которую женатики, как говорят, недополучают в семье. Какая там романтика! — Захар от роду холоден и сух, как пустынный гремучник, хотя, розовый туман напускает в розовые ушки томных дур исправно, на автомате, едва ли затрудняя при этом даже одну извилину. Можно лишь удивляться, с какой готовностью засидевшиеся в девах недородки, оставленные природой без мужчины, перебивающиеся сексом раз в год и потому торопящиеся найти вложений в свою заморенную «копилочку» — ведутся на эту горячую и слащавую, как нездоровый круассан с передвижного кафе, лирику. Ах, я ли одна была когда-то такой… Впрочем, я-то Захарушку вовремя раскусила, а когда не прогнала, он понял, что лучше остаться со мной. Даже перекати-полю нужен дом, куда можно вернуться, и женщина, способная терпеть его долго. Причём, чтобы она терпела, придётся чем-то поступиться. Как минимум, не болтать своей «сваечкой» направо-налево, а усерднейше вкладывать её в законное «колечко»… Конечно, я не настолько ущербна головой, чтобы ожидать от него верности и правдивости. Но пока он делает вид, что верен — я делаю вид, что верю. А вот за измены — придётся расплачиваться. Обоим.       Мы сидим на кухне, я и муж.       — Что же эта Лариса не заходит к нам, когда я дома? Не знакомится. На моей кровати спит. Я бы на её месте хоть прибралась, вещи постирала… Еды в холодильник докупила. Она ведь берёт еду из нашего холодильника? — забрасываю удочку я.       Захар морщится…       — Это не Лариса, — цедит он с таким выражением лица, словно у него разболелся зуб, — Её зовут Оксана.       — Ой, как же, а Ларису куда подевали? — с театральным изумлением приподнимаю брови я и складываю руки, опираясь грудью на стол.       — Лариса… Была позапрошлой. А после неё — Маша. Видишь, сколько лет со мной живёшь, а даже имена моих любовниц запомнить не можешь, — Захар приподнимает губу в мученическом полуоскале, пытаясь пошутить.       — Извини меня, я уважаю твои чувства! — я всплёскиваю ладонями, сцепляю ноготки и твержу, глядя на потолок, как бы запоминая, — Оксана. Оксана… Оксана, значит. А вы очень сильно любите друг друга?       — Могу хоть завтра бросить, — Захар пожимает плечами. Он расслабляется, понимая, что раз его юмор поддерживают, гроза, скорее всего, миновала. Ах, как же он неправ. Это только начало тайфуна.       — А она? — продолжаю допытываться я.       — Она… — Захар улыбается другой стороной рта, — Не беспокойся о ней. Я её так пошлю, что она сама дорогу сюда забудет.       — Нет, подожди, подожди, — меня аж передёргивает от вдохновенного возмущения, — Как же это с невинной девушкой можно — так обращаться! Она ведь тебе нравилась? А почему?       — Ну, нравилась, — кисло соглашается благоверный, после чего мнётся с полминуты, словно позабыв слова, которыми можно причину симпатии выразить, наконец, разрождается, — Она там… Такая тугая.       — Фу, как грубо. Всё-таки, с женой сравниваешь, — возмущаюсь я.       — …И губы такие ласковые. Когда сосёт, — продолжает муж, задумчиво глядя ввысь.       Чувствую, что невольно возбуждаюсь. Электрическое напряжение в сосках. Лёгкая томная и щекотная тяжесть ниже пупка… Какой там сегодня день цикла?       — Скажи мне, Захар, — любопытствую я, опираясь на стол уже по нужде — потому что в голове чуточку шумит, — А вот мне она… Сможет — вот так же — сделать ртом, как ты считаешь?       — Рита? — в глазах мужа непонимание, я улыбаюсь и молчу, — Ты что же, готова её оставить? Правда? Нет, ну, правда, мы столько говорили, ты, наконец, решилась попробовать?!       — Ну, не бесплатно, не бесплатно… — мурлыкаю я, гладя его по голове — Захар приникает ко мне, стоя на колене, как блудный сын, и продолжает разжигать пожар в моём теле бесстыдными, голодно-благодарными ласками. Как легко сделать мужчину счастливым… Я ведь нарочно провоцировала его, зная, что сейчас получу за двоих — и за себя, и за Оксану, он просто пока не знает, что я потребую. Его руки тверды, но хорошо знают дороги — и прямо, и в обход, по ягодицам, и поверху-понизу сосков, и по ложбинке спины, и под подбородком… Его язык лижет мне бедро, вызывая сладость, острую, как боль. Его пальцы гладят мои губы и забираются в рот. Он забирается под халат, распустив пояс, и целует мой живот. Я тоже глажу его — по спине, по волосам, подёргиваясь от мурашек и выгибаясь на табурете, задыхаясь, едва находя мир среди блуждающих огненных пятен. Тело слабеет, во рту пересохло, я пытаюсь забросить на его плечо ногу, чтобы открыть ласкам плоть — больше и нежнее. Но я уже не та, и он не тот.       — На кровать, — шепчет он, задыхаясь от усилий и страсти, и помогает мне добраться туда — распаренную, размякшую, держа под локоть. Десять лет назад он меня туда носил… А впрочем, впрочем… Я забываю, о чём я хотела подумать — изнемогая под поцелуем, пытаясь обхватить его ногами и ощущая безумно твёрдое и горячее за тканью своих трусиков. Потом он наощупь сдвигает эту ткань. И мир отступает. Отстаётся лишь сомнамбулически-тугое скольжение по змею, истаивание в вязкий сахар и звёзды счастья по коже. Мой муж знает, как доставить удовольствие женщине. Я понимаю, за что женщины любят его. Но он — мой. Ни одна бешеная дырка не должна познать это безумие слияния, когда ритмичные толчки почти не ощущаются, и только по нарастающему, щекотному, переполняюще-пульсирующему мёду под пупком можно понять, что тебя дерут. Потом он начинает входить и «застревать», специально, чтобы помучить. Я и мучаюсь. Изнываю. Скребу ногами по кровати, молчаливо моля — продолжать. А он — издевается, шутит, начинает играть с моими сосками вместо «работы»… Мне приходится подаваться ему навстречу. Снизу вверх. Наконец, сжалившись над моим состоянием, он вздыхает шутливо, хлопает меня по ягодице и побуждает перевернуться. Входит снова — на этот раз туже, глубже, практически вызывая вопль. В этой позе мне не нужно многого. Мы давно притёрлись друг к другу. Меньше минуты — хотя, для меня она как вечность — и я сникаю, всё, чем я была — становится скользкой, густой, жаркой пульсацией между крепкими бёдрами. Не слышу почти, как он тоже стонет и рычит. Наверное, пролился в меня. Меня, в отличие от других женщин, он всегда радует сексом лицом к лицу, ухищрениями и спермой — внутрь.       После секса мы лежим вместе, и его рука на моей груди.       — Когда? — спрашивает он.       — Завтра, — отвечаю я.       Секс — сексом, а месть — местью. Впрочем, я уверена: мужу даже понравится.