Только сзади!

      В день прихода Оксаны погода давит на меня. Облачно, но сухо. Я ощущаю тягостность, смешанную с лёгким возбуждением. Зачем я всё это затеяла? Лишний человек в моей жизни, в моём доме, в моём времени. С другой стороны, я знаю, что если не сделаю этого, муж продолжит ходить на сторону. Конечно, ему и потом ничто не помешает — обманывал же одну женщину, а будет от двоих бегать к третьей, что с того? Но я надеюсь на внутренние тормоза и страх потерять возможность жить гаремом. Это ведь не только приятно, но и по чувству гордости любого мужчину гладит.       Оксана приходит налегке. Ведёт себя с нарочитым спокойствием, хотя я вижу, как нервно подрагивает её сухопарое тело, когда она вешает курточку и пустую сумку. Кажется, чувствует, что я мило улыбаюсь ей лишь для виду, и под маской абсолютного гостеприимства прячется какой-то яд. Она совершенно права, но незачем пока внушать ей волнения, а то ещё сорвётся, сбежит, моя куколка, и возмездие не состоится.       Кухня. Чай с печеньками. Обедом не кормлю — не заслужила. Сразу, как только устроились с чашками — начинаю разговор.       — Прежде всего, Оксаночка, должна сообщить тебе, что мой муж мне всё рассказал, — Она замирает, глядя в чашку, но очень хорошо изображает горестное безразличие, — Я не хочу мешать вашему счастью, — вскинутые на меня удивлённо глаза-агаты, в них искра надежды и благодарности — не нужно уметь читать мысли, чтобы понять: она восприняла мою фразу как обещание разойтись, — …Но муж останется со мной, — крылья надежды подрезаны, взор опущен в чашку, — Вопрос, что готова сделать ты, чтобы остаться с ним, — по телу Оксаны проходит лёгкий трепет, словно по котлу и трубам, которые сейчас разорвёт внутренним давлением пара, она смотрит на меня, как истязаемое и немое животное, не понимающее, чего от него хотят. Я уточняю вопрос: — На что ты готова пойти, чтобы ежедневно видеть его лицо, чувствовать его руки? Его губы? Его горячую напряжённую плоть?       Её дыхание пресекается. Она всхлипывает. Говорит нарочито ровным голосом:       — Возьмите всё… Только на еду что-нибудь оставьте.       — Нет-нет-нет, — я кручу руками, как бы давая задний ход, — Всё — это было бы слишком, двухсот тысяч вполне достаточно, — Захар глядит на меня с изумлением и хмурым неодобрением, так что приходится пояснить, — Я не продаю своего мужа, как ты, вероятно, подумала. Но то, что предстоит, лишит меня определённой части комфорта, и я именно такую сумму я намерена вложить в восстановление равновесия моих чувств. Есть ещё другие условия.       Кажется, Оксана начинает меня бояться. Действительно, условий я могу навыставлять очень много. Я — бесстыдная и жадная монополистка в этой торговле.       — Какие условия? — тусклым и внешне спокойным голосом спрашивает она, но лицо её — темнее туч за окном.       — Прежде всего, ты переселяешься к нам, — я улыбаюсь, видя, как нарастает страх на лице Оксаны — так хорошо точно не бывает, наверняка тут какая-то каверза, — Во-вторых, ты берёшь на себя всю работу по дому. Убираешься, закупаешь продукты, поливаешь цветы, вообще — следишь… За всем, за чем до сих пор следила я. Думаю, за твои услады — я имею право пожить в своё удовольствие, ни о чём не заботясь, а?       Оксана неуверенно кивает и отводит взгляд. По глазам вижу — у неё остались вопросы. Вопросы о том, как она будет спать с моим мужем.       — Так же, пока ты находишься в нашем доме — я не хочу, чтобы ты забывала, что я — первая, а ты — вторая. В знак этого — ты будешь ходить голой. Одежда снимается у входа, надевается лишь для посещения магазинов. Без нижнего белья. Поняла?       Наступает молчание. Я слышу, как Захар издаёт такой звук, словно поперхнулся. Кажется, он впечатлён — и, готова поручиться чем угодно, не расстроен. Ещё бы, видеть всё время выпуклости любовницы — без единой нитки на них! Наблюдать, как она работает шваброй, сверкая столь вожделенными и доступными телесами!..       — Если ты поняла, то прямо сейчас и раздевайся, — моя добрая улыбка похожа на оскал кошки, поймавшей мышь, — Ну? — Оксана безмолвствует, оцепенев, — Ну?!       Мой голос не действует. Гостья с отчаяньем утопающей, хватающейся за последнюю соломинку, смотрит на моего мужа. Может быть, он вмешается? Запретит мне издевательства? Запретит. Ха. Дурочка, да он всегда ставит собственные радости выше, чем чьи-либо переживания, а если и имитирует заботу, то только чтобы получить ещё больше.       — Думаю, что это можно было бы попробовать, — с задумчивой рассудительностью говорит Захар Оксане, глядя, правда, не на неё, а куда-то в пустоту, — У Риты в данном случае — полное право ставить условия. Она делает нам одолжение, лучше подчиниться.       — Но — ты.? — Оксана сидит, вцепившись в воротничок блузки так, что я опасаюсь за верхние пуговицы. Всё-таки, в этой одежде ей ещё в магазин ходить.       — Я — что я? — лицо у Захара каменное, — Мне без разницы, в одежде ты или нет. Я тебя не за это люблю.       Эк как завернул. А глазки-то ведь — горят.       — И ты меня не перестанешь уважать? — чужим голосом переспрашивает Оксана.       Я трясу головой. Это невыносимо. Быть такой глупой, да ещё и заставлять меня, законную супругу, подыгрывать их разговорам «про любовь».       — Раздень её уже.       Во рту кисло и мерзко от этой фразы, так, словно я лизнула латунную дверную ручку. Но если бы я её не произнесла — договоры затянулись бы ещё надолго.       Мужу Оксана действительно не сопротивляется, только напрягается и приподнимает руки, когда его пальцы начинают расстёгивать её блузку. Захар «тактичен» — в том смысле, что он знает, как не задеть «кнопки стыдливости». Поэтому он сначала снимает с любовницы блузку и джинсы, оставляя в белоснежных трусиках, носочках и лифе. Уверена, что, будь его воля, его дебют выглядел бы иначе: блузку — долой, бюстгальтер — живодёрским рывком — долой, и пусть выпадут на всеобщее обозрение беззащитные, мягкие груди. Которые девушка будет бестолково прикрывать руками, пока мужчина разбирается с джинсами. А потом рук уже перестанет хватать… Однажды, в молодости, Захар делал со мной такое, я помню бешеное наслаждение в его глазах, его вздёрнутую по-волчьи верхнюю губу, его частое дыхание. Сволочь харизматичная. Трудно не поддаться, когда с тобой — так, даже если не нравится, даже если предпочла бы — цивильно, в мягкой постели и с предварительными ласками.       Оксана стоит перед нами, как пугало. Я с внутренней усмешкой отмечаю, что действительно — как пугало. Она не так уж и молода. Тридцать с лишком лет, наверное. Её тело нескладно, жировой слой, превращающий юных кисок в гладких и ладных куколок, потерял часть своего гламурного волшебства. Где-то — поверхности слишком плоски, где-то — кости выпирают. Волосы — частично убиты окрашиванием, жёстки, утратили молодую консистенцию. Не хочу даже смотреть на грудь. Наверняка, носит признаки истощения. В то же время, не могу сказать, что соперница некрасива совсем. Скорей — трагически лишена харизмы. Вероятно, потому Захар на неё и запал. Он любит таких — которые маткой чуют, что им не к кому податься, и оттого вцепляются в улыбнувшегося им мужика, как клещ, даже если он не дарит подарков и не слишком полезен.       Оставив «любовницу-невестку» в полураздетом состоянии, муж не торопится продолжать, косится на меня. Понимает, что я могу не одобрить чрезмерной пылкости.       — Дальше — сама, — киваю я сопернице.       Оксана касается бюстгальтера, потом резко передумывает и снимает гольфы. Её босые ноги смешно видеть на паркете. И пальцы двигаются… Мне хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь.       — Оксан, — проникновенно говорю я, — Здесь только одна женщина, и один мужчина, который уже видел тебя разоблачённой. Ты раздеваешься? Нет — выметайся из моего дома. И чтобы я тебя больше рядом со своим мужем никогда не видела, — гляжу на Захара.       — Оксана, — с лёгкой укоризной вторит тот, собравшись с мыслями, — Сделай это.       Гостья поворачивается спиной, ходульно, словно робот, и начинает быстро снимать остальные вещи. Я огибаю её и занавешиваю окно. Да, с такими нравами нам придётся держать гардины закрытыми всё время… Когда оборачиваюсь — Оксана стоит лицом ко мне и держится за лобок. Прикрывается, как перед мужчиной — машинально. Глаза её — безумны. Я смеюсь.       — Швабра в туалете, — небрежно говорю я, ощущая лёгкий жар в теле. Голова кружится — от необычного сладостного чувства власти над полностью подвластным мне чужим тельцем, — Надо вымыть полы. Секс — в семь часов.