Постельные гимны

Имя Его — С твоих уст на мои, И нет конца этой чудесной исповеди Эмма прождала неделю. Киллиану просто нужно время, сказала она себе. А времени хватало. Весь город словно застрял в пузыре — таким и останется, пока не снимут проклятие. Всё нужно сделать правильно, и что-то подсказывало, что торопиться в этом случае не стоит. А потом она увидела Генри. Эмма ездила к границе города, чтобы обследовать силовое поле. Барьер оказался невидимым, но твёрдым, гладким и слегка изогнутым, словно огромный плексигласовый колпак. К этому колпаку она ездила ежедневно. Обошла его границы: от побережья до леса. Даже пробовала сделать подкоп, чтобы проверить, есть ли преграда под землёй — собственно, так и оказалось. Привезла лестницу в надежде, что получится отыскать верхнюю границу купола, но тот, похоже, монолитной стеной возвышался до самых небес. Эмма прислонилась к капоту машины, хмуро уставилась на невидимый барьер — и тут из-за поворота вырулил коричневый джип. Машина приближалась, но Эмма не слышала звук мотора. Она в ужасе продолжала стоять и смотреть, боясь, что машина врежется в барьер и разобьётся. Эмма замахала руками, призывая водителя остановиться, развернуться. Однако в нескольких ярдах от границы купола мотор просто заглох. Эмма смотрела, как Нил пытается завести машину, но двигатель наотрез отказывался слушаться. С пассажирского места выбрался Генри и, нахмурившись, подошёл к границе города. Ни Эмму, ни её автомобиль он не заметил. Генри шагнул ближе, почти к самому краю барьера. Нахмурился сильней, будто пытаясь что-то вспомнить. Склонил голову на бок и почесал за ухом. Нил, должно быть, что-то сказал, потому что Генри тут же обернулся и потрусил к машине. Эмма видела, как шевелятся рты, но не слышала ни звука. Нил с Генри развернули машину. Генри напоследок задумчиво оглянулся через плечо, а потом запрыгнул в машину. Двигатель беззвучно завёлся и они уехали. В город Эмма вернулась в слезах.

***

На следующий день Эмма пошла на мессу. Она безошибочно поняла, в какой момент службы Киллиан заметил её: он запнулся и покраснел. Эмме снова подумалось об адских муках — Киллиан тем временем переступал с ноги на ногу и всю службу явно не находил себе места. Во время проповеди и благословения он тщательно избегал смотреть в её сторону, сама Эмма службу не запомнила — слишком отвлеклась, пока наблюдала за его губами и стискивала ноги, пытаясь совладать с дыханием. По окончании службы Киллиан встал у дверей церкви, здороваясь с выходящими прихожанами и перебрасываясь с каждым парой слов. Эмма задержалась, думая дождаться, пока он останется один. Когда вышедший последним старина Марко, наконец закончил беседовать с Киллианом, тот замешкался в дверях, стиснул ладони и облизнул губы, а потом повернулся и вошёл обратно в церковь. Он понял, что Эмма осталась. — Шериф, — явно пытаясь казаться вежливым и спокойным, окликнул Киллиан, когда закрылась дверь. Голос у него всё же слегка дрожал, в нём звучали нотки отчаяния. — Чему я обязан честью? Эмма поднялась со скамьи. — Где мы можем поговорить? — спросила она, оглянувшись на сновавших по залу монашек и служек. Киллиан снова облизнул губы, сглотнул и тихо ответил: — Обычно после службы я принимаю исповеди. Он отчаянно смущался. Это выглядело так мило. — Правда? — хрипло произнесла Эмма. — Ну тогда, думаю, мне стоит кое в чём признаться. Он распахнул глаза, а потом склонил голову, пряча лицо. Обернулся и быстро направился к исповедальне, открыл дверь справа и шагнул внутрь. Эмма пошла за ним, но на пороге замерла. Она не была католичкой раньше, да сейчас мысли не имели никакого отношения ни к добродетели, ни к покаянию. Глубоко вдохнув, Эмма открыла левую дверь исповедальни и шагнула через порог. Глазам пришлось какое-то время привыкать к темноте. Исповедальню разделяла небольшая перегородка, сквозь неё был виден силуэт Киллиана. Эмма слышала его дыхание. Они немного помолчали. А потом Киллиан вздохнул. — Обычно в этот момент человек с той стороны говорит: «Благословите, отец, ибо я согрешил», — до сих пор чуть запинаясь, попытался пошутить он. Эмма облизнула губы. Если уж ей суждено отправиться в ад, пусть хотя бы будет, за что. — Я была такой негодницей, — чуть севшим голосом произнесла она. — Приставала к приличному человеку. Киллиан громко вздохнул и усмехнулся. — Ох уж этот суровый мир? — вкрадчиво спросил он. Кажется, анонимность исповедальни придала ему смелости. Эмма невольно усмехнулась. — Ты мне снился, — хрипло сказала она, чуть наклонившись к перегородке. — Правда? — выдохнул Киллиан. — О да, — прошептала она. — Не расскажешь о своих снах, дитя моё? — храбро спросил он. — Они довольно неприличные, отец, — игриво ответила Эмма. — Хм, — прошептал он, — но, милая, если я не знаю твоих грехов, то не смогу назначить достойное покаяние. Эмма стиснула ноги, ей стало жарко. Она неглубоко вздохнула. — Мне снились… твои губы. С той стороны перегородки донёсся тихий сдавленный звук, Киллиан, шурша одеждой, поёрзал на скамье. — Продолжай, — хрипло потребовал он. Эмма облизнула губы. Ну вот, они снова на старте, и кто знает, как далеко всё может зайти. Эмма, тяжело дыша, на миг задумалась, а потом услышала с той стороны перегородки отчётливый звук расстёгиваемой «молнии». И осмелела. — Мне снилось, как ты целуешь меня, — прошептала она. Киллиан хрипло застонал. — Не только в губы. — Куда ещё? — выдохнул он. — В шею, она у меня чувствительная, — Эмма кончиками пальцев провела по коже. — Место, где шея переходит в плечо — мне нравится, когда его целуют и посасывают… Киллиан проворчал что-то одобрительное, Эмма услышала, как снова зашуршала его одежда. — А потом? — хрипло выдохнул он. — А потом ты начал целовать меня в грудь, — прошептала она, скользнув пальцами ниже. Расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. — Ты спустил с плеча рубашку и поцеловал меня в ключицу. Твоя щетина меня оцарапала. — Эмма, я бреюсь, — севшим голосом перебил Киллиан. — Только не в моих снах, нет... Он снова что-то проворчал. Она посмотрела сквозь перегородку: он наблюдал за ней. Глаза у него были огромные, вокруг чернильно-чёрных зрачков виднелась лишь тонкая полоска синего. Правое плечо подрагивало в такт ритмичному движению руки. Он подвинулся, прижался лбом к перегородке и прикрыл глаза. Эмма устроилась напротив, приникла к решётке щекой и горячо вздохнула. С губ Киллиана сорвался низкий, сдавленный стон. — Эмма, — дрожащим и сиплым голосом прошептал он. — Я часто думаю о твоём рте, — призналась она сквозь перегородку, чувствуя, как сетка приятно давит на губы. — С тех самых пор… Впрочем, ты не помнишь. — Расскажи, — попросил он. — Нет, — поддразнила она. — Ну пожалуйста!.. — простонал он. — Я хочу ощутить твой язык на своей коже, — сказала она, чтобы отвлечь его. Судя по шумному дыханию и снова затрясшейся перегородке, сработало. — Всякий раз, как ты облизываешь губы. Всякий раз, как ты произносишь что-то, что даёт мне возможность увидеть твой язык, я представляю, как он касается моей кожи: легко и нежно, горячо и влажно — так, что у меня мурашки. Киллиан часто, неровно дышал, перегородка тряслась, он привалился к ней, быстро и рвано двигая рукой — вверх-вниз, вверх-вниз. Эмма стиснула ноги, поёрзала, пытаясь устроиться удобней. Несмотря на творящееся по ту сторону перегородки, она решила к себе не прикасаться. «В другой раз», — пообещал порочный голос в голове. — Эмма… — восхитительно ошалевшим голосом взмолился Киллиан. — Хочу тебя, — не покривив душой, произнесла она. Позволила голосу дрогнуть, темнота и уединение исповедальни придали ей уверенности. — Киллиан. Он хрипло и гортанно застонал, перевёл дух, перегородка снова затряслась. Потом Эмма услышала долгий дрожащий вздох. Они немного помолчали, прислонившись к перегородке. Потом до Эммы донёсся шорох и тихое шуршание «молнии». — Подожди пять минут, — сухо сказал Киллиан, — а потом выходи. Эмма от такой перемены хмыкнула, покачала головой. — Как скажешь, — прошептала она, когда он открыл дверь и вышел из исповедальни.