Затянутые в водоворот

Виктор стоял в душе. Вода лилась тёплой стеной. Сердце всё ещё бухало после пережитого. Виктор не пытался обмануть себя. Он прекрасно понимал, что произошло и как это называется. Есть такое ёмкое и однозначное слово «изнасилование». Половой акт без полного выраженного добровольно согласия другой стороны. Виктор не хотел этого. Ему было больно. Обошлось без сильных травм, всё-таки он довольно растянут и привычен благодаря регулярному сексу с тем, кто стал насильником. Но боль присутствовала всё то время, пока продолжалось действо. И она не ушла до сих пор. Но более всего, сильнее физической стороны, его беспокоила собственная реакция. Мало того, что он испытал оргазм, это можно ещё объяснить физиологией, он возбудился от своего униженного положения под сильным мужским телом, от своей беззащитности в руках разъярившегося самца, который насиловал его, как первобытную самку. Бил, а затем насиловал. Наполнил своим семенем и бросил на произвол судьбы. Насытился и ушёл. Жгучий стыд выдавил слёзы, которые тут же уносила вода. «Лучше бы он порвал меня, — подумал Виктор. — Тогда, возможно, боль не позволила бы испытать удовольствие». После душа он обработал перед зеркалом рану на лбу. Хорошо, что всё произошло не в ванной, где мраморный пол, или на кухне, где камень, тогда последствия могли быть намного серьёзнее. А сейчас даже швы накладывать не придётся, заживёт. Правда, нужно будет взять больничный. Левая сторона лица сплошной кровоподтёк со ссадинами. Руки всё ещё подрагивали. Он вставил в анус свечи с регенерирующим эффектом, там беспокоил некоторый дискомфорт. Он привык быть благополучным человеком, жить размеренной спокойной жизнью. Никогда не участвовал ни в каких разборках, драках или скандалах, поэтому произошедшее выбило его из состояния равновесия, перевернуло его понятный привычный мир вверх тормашками. Его никто никогда не избивал, не насиловал, не унижал, и он жил с этой нормой. А Стас походя разбил его стеклянную оранжерею. Разметал его фрукты и цветы, разрушил его стены, поставил его самого на колени. А самое страшное, самое отвратительное, самое постыдное и омерзительное то, что ему это понравилось. «Ты конченый мазохист, Витя», — был вынужден признать он с горечью.