Инь-ян

Первые дни нашего совместного проживания с Роджером прошли, разумеется, в притирке друг к другу, хотя он по сути и был всего лишь временным натурщиком для меня. Но с ним оказалось более чем легко. Он был совершенно не привередлив во всем, был веселым и забавным. Ну или, возможно, его несколько сдерживало еще и то, что он по сути живет на временном иждивении только на время работы. Спал он обычно до полудня, и выползал полусонный, когда я уже позавтракав готовился к работе. Естественно работа была нашим главным критерием. С первого же дня мы приступили к наброскам. Роджер оказался весьма неплох в данной ипостаси, мог часами сидеть или стоять в нужной позе, изредка только на него нападал приступ болтовни, чем он несколько отвлекал меня, ну и его озорство иногда заканчивалось слишком шумно. Первые наброски очень меня радовали. У Роджера оказалось невероятно подходящее для этой работы тело. Как я сразу заметил он был изящен до худобы, что свободно прорисовывало почти каждую мышцу на теле. А еще у него были замечательные глаза, я чаще и чаще стал рисовать их просто так по памяти на небольшом листке. По первости работали мы только в тунике. Ну или на нем были простые трусы, если рисовался только верх. С каждым днем мне все сильнее хотелось предложить ему попробовать обнаженную натуру. Но за недолгое время мы почти подружились, и я боялся спугнуть его своей реакцией. Когда он рисовал меня, особенно со спины, я чувствовал, как его взгляд щупает меня. Было ощущение, что он водит кистью не по холсту, а по моей спине. Мне все больше нравились эти ощущения. Я прекрасно понял почти сразу, что он нестандартной ориентации, но он настолько хорошо это скрывал, что меня это ничуть не смущало. Наоборот было очень забавно наблюдать за его мимолетными взглядами, которые, он считал, я не замечаю, или легкие прикосновения руки. Он вообще оказался отличным парнем-добрым и открытым. Одно то, что он в первый же день пригласил к себе незнакомого человека, говорило о нем очень многое. Я все больше привязывался к нему. И, что меня удивляло все сильнее-не только, как к другу. У него были потрясающие глаза- цвета крепкого чая, блестящие и пронзительные. Смоляные блестящие локоны до плеч. Очень красивый нос, и до невероятности пухлые губы. Как-то с пьяну мне захотелось их попробовать на вкус, благо удалось сдержаться. Но взаимное притяжение все более ощущалось между нами. Мы сближались все сильнее с каждым днем. Стали порой даже засыпать на одной кровати в обнимку напившись. А на день его рождения я подарил ему котенка. Я сразу понял, что он без ума от кошек, и как-то идя домой увидел у парадной пищащий комочек. Кота назвали Оскаром, он потом вырос в здорового рыжего сорванца. Но сколько умиления и заботы я увидел от Фредерика в тот день, когда принес его с улицы. Он два дня не отходил от малыша, отпаивая его молоком и согревая. Вообще в домашней обстановке он почти сразу попросил звать его Фредди. А сам он со временем стал звать меня Роджи. Так и повелось. Мы все более сближались. Уже через пару недель я понял, что не смогу расстаться с Роджером даже после окончания работы. Но меня тяготили все усиливающиеся чувства к нему. Я понимал, что влюбляюсь. Мы не вели задушевных разговоров об ориентации, но я прекрасно видел из окна, как Родж иногда прощается с девушкой, стоя подолгу в обнимку под окном. Домой он никогда их не водил, но я понимал, что он натурал. И мне становилось все больнее. Тем более он был так близко. Каждый день. Тем более я его видел почти обнаженным каждый день. Я понимал, что и он знает о моих наклонностях, но мы не акцентировали на этом внимания. Однако я знал программу курса, и понимал, что нужно начинать рисовать обнаженную натуру. Все-таки Родж хоть и стал мне другом, мы еще и работали вместе. Я мучился с каждым днем сильнее. Я не знал, как это предложить и начать. Однако однажды он сам решил эту проблему. Умышленно-ли, нет-ли, но… Однажды во время сеанса занятий Родж встал, и туника сползла с него. Он деланно ойкнул, и склонился поднять ее, стоя ко мне спиной, попутно показав мне все свое тело. Я почувствовал, как вползаю в краску. Я остановил его: -Родж? — он повернулся. — Не поднимай. Выпрямись и стой вот так. На тебя удачно падает свет. Он усмехнулся, но послушался. Так я и набросал его быстрыми мазками: стоящим в пол оборота в луче света, смотрящим в окно. Этот набросок я храню до сих пор, считая это лучшей работой и началом нашего счастья. И понеслось! После этого раза мы перестали искать слова для настройки натуры. Я просто просил его встать так-то или так-то, сесть, лечь, и он послушно все выполнял, при этом принимая такие позы, что мне с трудом удавалось удерживать в руке кисть и скрывать стояк за холстом. Тело у не действительно оказалось более чем подходящим. Поджарый и изящный, молочно-белая кожа, почти лишенная волосяного покрова, стройные ноги и тонкие руки, крепкая спина и маленькие ягодицы-это все было почти мечтой художника. Надо ли говорить, что даже в паху он был близок к идеалу: небольшой, но крепкий член, аккуратные округлые яички-все это было так приятно рисовать, а еще более видеть. По вечерам, когда мы расходились по комнатам после сеансов, я неистово дрочил, представляя это поджарое тело в своих руках. Я хотел его с каждым днем все сильнее. А в одно утро я проснулся, и понял: я влюблен. И сразу стал искать предлоги, чтобы убедить остаться Роджа подольше. Приближался конец семестра. Но как-то ночью он сам помог решить проблему. Я лежал без сна, обдумывая предложения остаться, и разглядывая узоры от капель дождя на полу в луче света, как вдруг скрипнула дверь. Я не обратил внимания, кошки часто шлялись в ночи по квартире. Но следом раздались совсем не кошачьи шаги. Я замер, делая вид, что сплю. Однако через щелки в глазах увидел силуэт Роджа в свете окна. Он зябко тер плечи и казался каким-то маленьким и жалким, подкрадываясь к моей кровати. Я ждал. Осторожно приблизившись, Родж присел на краешек и долго смотрел на меня. Я не выдержал: — Роджи? Ты чего не спишь? - Поворачиваясь, и осторожно касаясь его плеча, спросил я. И тут произошло такое, чего я менее всего ожидал. Роджер упал рядом, судорожно стал кутаться ко мне под одеяло, пытаясь прижаться. И я понял, что он плачет. Мне ничего не оставалось, как обнять его, прижимая к себе, гладить по голове, приговаривая: -Что ты, что ты. Все хорошо. Скажи мне все, не бойся, я пойму. -Фре... Фредди… — всхлипывал тот — Я так боюсь снова остаться один почти на улице. Я ведь привык к тебе. Ты просто спас меня тогда… Я… я так привязался к тебе… Я так боюсь, что ты меня прогонишь… Он весь дрожал от рыданий. У меня самого побежали слезы. Я обнял его как мог крепко, поглаживал по спине, покачивал, как ребенка. -Роджи, ну что ты. Разве я смогу тебя прогнать теперь? Ты стал моим другом. Ты часть меня, часть этого дома, часть моей жизни. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько понадобится. Через некоторое время я почувствовал, как он расслабляется и успокаивается. Он прижался ко мне, как тот котенок, которого он когда-то принес с улицы. Так он и уснул, свернувшись клубком у меня в объятиях. А я долго еще лежал без сна, укачивая его, и понимая, что возможно теперь смогу быть счастлив.