Часть 2
5 мая 2020 г., 15:30
Он лысый, выбритая голова, татуировки нацистов, на руках в том числе. Взгляд его изменился, не такой добрый, не такой чувственный, он отрешен, агрессия стала его частью. Посмотрел на меня, нахмурился, подошел ближе, протянул руку и немного улыбнулся, касаясь моей щеки, а потом прижал меня к себе крепко. Я напрягся, но вскоре обмяк и тоже немного обнял.
— Джеки… — его голос дрожал, он не отпускал меня. Как ты похорошел, мальчик мой, — он разжал объятия и отошел, рассматривая меня. — Волосы стали длиннее, кожа такая нежная.
— Ты тоже изменился, — я смотрел на его татуировки, содрогаясь от одной мысли. В его новой религии нет места таким людям как я. У меня есть мексиканские корни, я конечно вырос здесь и никого не знаю, но факт остаётся фактом, что рядом со мной стоит нацик. Это конечно моя вина, но я просто был трусом.
— Не бойся меня… — он взял меня за руку.
— Это все моя вина, из-за меня ты здесь и будешь еще год, — закрываю глаза, наливающиеся слезами.
— Я же тогда купил его, чтобы он тебя не трогал, так что я сам все сделал. А это, он посмотрел на сваст на руке, — там меня не пытались толпой трахнуть. Так что надо было спасать свой зад. Лучше я буду эти рожи латиносов набивать, чем они меня.
— Ты стал жестоким… — отстраняюсь от него.
— Да, прости, — он сел на стул и посмотрел на меня, он улыбался, а когда я сел напротив, он взял меня за руку. — Расскажи о своей жизни. Я скучал по тебе эти три года, переживал, все ли с тобой хорошо или ты не слез с иглы и сгорел. Я писал письма…
— Меня не было дома, я жил в монастыре, там меня лечили и помогали оправиться.
— Святошей стал? — он засмеялся. — Мда, дорогой, ты конечно умеешь удивить.
— Расскажи, как ты тут…?
— Ты же не хочешь это слышать и знать, не напрягай свою головушку, ты никогда не любил думать. Ты пришел узнать, обижен или зол я на тебя? Тогда нет, за это не переживай и мстить мне тебе не за что. Я сам тогда влез, не мог поступить иначе, любил до безумия.
— Почему ты не хочешь говорить про эти три года? — смотрю в его глаза.
— Ты никогда меня не слушал, не хотел, жил в своём мире, я не буду говорить, что пережил здесь и что видел, — он закрыл глаза. — Я первый год с ума сходил, меня били, меня ломало после наркоты, меня пытались зажимать. По ночам я писал тебе письма на обрывках бумаги. И вот ты объявился и чего ты хочешь? Я не зол на тебя, ты не спросил, но я скажу, меня отпустят через два месяца, за хорошее поведение, — он засмеялся.
— Прости, — я поднялся и подошел к нему, обнял со спины и уткнулся носом в его бритую голову.
— Не надо, ты начинаешь новую чистую жизнь, теперь я могу огрязнить твою, — он взял меня за руку. Я чувствовал, что ему больно, что он весь скован, а его запах так изменился, стал более горьким, это означало лишь то, что ему делали больно. — Иди домой, тебе здесь нечего делать.
— Я хочу чтобы ты сказал, что у тебя здесь, — я положил ему руку на грудь.
— Меня гложет то, что ты ни разу не написал ни одного письма, не пришёл. Раньше тебе тоже было плевать, ты не слушал меня, я умолял тебя слезть с иглы, пойти к врачу, но что ты мне говорил, чтобы я взял твою часть дозы и ты бы принял меньше, а я дурак наивный, пошел у тебя на поводу. И сейчас ты здесь пришёл только чтобы освободить себя от вины, ты мог бы что-нибудь притащить сюда. Теперь ты счастлив, чистый и красивый, а вот я да, уже не тот. Так что иди домой… — он убрал мою руку и позвал конвоира, чтобы его забрали.
Я поцеловал его напоследок, но он лишь посмотрел на меня, почти так же как и раньше. Сердце сжалось, я сейчас так сильно хотел вернуть то время, не совершать этих ошибок и не ломать ему жизнь.
Меня вывели следом и я пошел домой, стал искать те письма, он часто писал их, много, около 50. Я открыл и стал читать и уже на первом начал плакать.
Сначала ты писал все время спрашивая обо мне. Все они со мной в порядке и извинялся за то, что пришлось оставить меня в таком состоянии одного, но он не мог допустить, чтобы я попал в колонию. Он был совсем мальчишкой, ему было 19 лет, мне уже 25, но он оказался сильнее и мужественнее меня.
В следующих письмах он просил принести сигарет, носков, чего-нибудь перекусить. Одно из писем было пронизано болью, буквы в письме были все разными, кривыми. Он писал, что ему сделали больно и теперь его зашивали в лазарете. Он просил прощения, что пишет мне это, но ему нужно хоть кому-то выговариваться. Писал о том, что его зажали, пустили по кругу пятеро и сильно избили. Сломали ребра и нос, порезали тело. Писал, что очень хочет в мои объятия. Рассказал, как подрался за мой талисман и что если я не могу прийти, то хотел быть увидеть мое фото.
Потом он поздравлял меня с днём рождения, нарисовал рисунок, написал, как любит и ждет, чтобы увидеть. Потом поздравлял с Новым Годом. Он уже не просит прийти. Просил ответить хоть пустыми конвертом, чтобы знать жив ли я.
