Новый герой

      Курить на балконе Саше нравилось всегда. В юности, потому что всегда можно было спрятать сигарету в дедушкину пепельницу. А сейчас только потому, что она могла вспоминать свое детство, разглядывая двор. Мама всегда говорила ей, что жить прошлым — это последнее дело, но Саша сама провалилась под гнетом проблем. Она села на бетонный пол балкона, не боясь вытянуть коленки на джинсах. Почему все становилось так сложно? Почему весь мир не мог делиться как раньше — на черное и белое? Тогда бы Саша стопроцентно отнесла себя к черному, такому же беспросветному цвету. Потому что все проблемы нужно было искать в себе. Розовые очки, кажется, слетели окончательно, ведь при всем раскладе именно ей достанется больше всего. Потому что Саша — бандитская дочка. Потому что это она плохо влияет на окружающих.       «И ты плачешь, а детство прошло…»       Саша действительно стала взрослой, но только старые детские проблемы до сих пор били по живому. Видимо правильно мать иногда кричала на нее, говоря, что Саша — просто мешок с комплексами. «Да, мам, ты как всегда права», — думала она про себя. От раздумий, кажется, уже дрожали руки. Все комплексы словно шли за ней по пятам всю ее жизнь. Потому что дети бывают иногда чересчур жестокими. Возможно поэтому Саша при первой возможности уехала из Москвы. Но дело было даже не в этом. Давыдова просто бежала от себя, не хотела оставаться один на один со своими проблемами. Сначала в классе ее дразнили из-за детской пухлости, потом из-за подростковой худобы, которая почему-то до сих пор не прошла. А потом началось вообще что-то страшное и для Саши, и для ее матери — научного работника с докторской степенью. Отца посадили. Тогда это звучало как гром среди ясного неба. Благо мать не уволили, а ведь могли. Просто повезло, что она развелась с ним. Но главное проблемой тогда уже стало другое. Сашу стали называть бандитской дочкой.       Иногда доходило до нелепого, что даже учителя называли ее так. Вся школа в тот момент, казалось, гудела об этом. Именно тогда Саша полюбила Петербург, тогда еще Ленинград. Если бы не бабушка — Саша бы точно сделала что-то с собой. Ведь Лешка тогда говорил, что едва те подрастут, еще завидовать станут, что у нее отец бандит. И самым смешным было то, что именно так и вышло. Именно главные зачинщики всего этого впоследствии сами стали рэкетирами, а едва спал железный занавес, те побежали глядеть на заграничные фильмы, после чего Саша на удивление стала в авторитете. Все бывшие обидчики почему-то захотели сдружится с ней, когда она уже училась в институте. Тогда-то и началась бурная молодость Саши Давыдовой. Странно, что помереть тогда хотелось не только поэтому, но и потому, что уж слишком безответным оказался мир.       Сигарета выпала из рук. Желая ее поймать, Саша сжала окурок в руке, сразу же разжимая, и взвизгнула от боли. На ладони благодаря бинту остался не такой крупный ожог, лишь чуть покраснела кожа, отдавая разрядами боли. В груди вдруг стало до противного обидно. «Нет, Давыдова, прекращай сопли мотать», — думала она про себя. И по-другому это не должно было быть. Постоянная пустота внутри была слишком привычной, чтобы удивляться ей. И квартира пустая. Только старые часы пробили в зале восемь часов. Она всхлипнула носом, а затем глянула в окно. Ольховский обещал приехать к полдевятого. Его личность все равно оставалась Саше непонятной. Внятного ответа, зачем он ходит за ней не последовало до сих пор. Саша отбросила эту мысль, слишком пропащей она казалась. А потому она снова закурила сигарету, подтягивая бинт на место ожога.       Ольховский же с каждым днем попадал в это болото все глубже и глубже. С того момента, когда он понял, что именно испытывает к Давыдовой, все стало только хуже. У него не было шанса, однозначно. Могла бы Сашка испытывать к нему что-то похоже? Наверное нет. Да он и не хотел бы этого, потому что был уверен, что ничего путевого не выйдет. Он словно садомазохист. Ему нравилось все то, что он испытывал к Саше, но двинуться дальше не мог, его словно сковывало неведомыми цепями. Утром он пытался хоть как-то выбить все эти мысли из головы. Не помогало ничего. Ни холодный душ, ни чтение книг, даже заваливать себя работой как раньше не выходило. Ему была нужна Саша.       Накинув джинсовку на футболку, Ольховский вышел к машине, все еще не веря в происходящее. Полночи он думал про все, что происходило и пришел только к одному выводу — Наган младший явно имел на него свои определенные планы. Только все это было похоже на дежавю, словно ему снова двадцать три года, он окончил юрфак, куда его пристроил отец по своим недалеким связям, а сам Женька ударяется в отношения с Маринкой, только чтобы попасть в «Ведомости». Он помнил как ругался отец, когда Женька озвучил свое решение, а вслед затем дату предстоящей свадьбы. Но сейчас же он никак не хотел становиться отдельной личностью в этой криминальной пирамиде, а просто шел за Сашей в надежде быть хоть немного рядом.       Поворот и восьмерка оказывается во дворе у Давыдовой. Ольховский вышел из машины, закрыл ее на ключ и стал ждать, разглядывая дом. Вдруг на балконе поднялась девичья фигура, словно та сидела там, согнувшись в три погибели. Узнав Давыдову, Женя с прищуром оглядел ту и принялся говорить.       — Давыдова, ты там с балкона бросаться собралась? — бросил он.       — Ольховский, ты дурак! — взвизгнула она, не ожидавшая Женю так рано. — Я сейчас буду! — крикнула она, забегая в квартиру.       Сашку долго ждать не пришлось. Через две-три минуты она уже стояла напротив, ожидая, когда Ольховский наконец откроет машину. Но тот словно застыл. Тряхнув головой, он открыл машину. Саша шлёпнулась на заднее сиденье, растягиваясь на весь ряд. Машина тронулась, Давыдова стала перебирать бумаги, которые вчера ей отдали Лешка с Ником. Оставалось подготовить статью, ведь, по сути, все факты у нее уже были. Обезьянья работа — как раньше называли писание статей уже на всем готовом. Конечно, искать материал ужасно интересно, но, например, ради этой статьи, Саша бы ни за что не удосужилась действительно идти в клуб на Лиговском и проверять количество наркоманов.       Через пару минут машина повернула к телерадиокомпании. Витька работал в этом же здании, что немного обрадовало Сашу, но что она могла рассказать, если она оказалась по уши в этом дерьме, которым ее пугал Глинский? Только сказать, какая она всё-таки дура, но какой смысл было вообще это говорить? Скорее он и так все знал, ведь он участвовал в репортаже о расстреле издательства. Слишком много прошло с того момента, когда они общались в последний раз.       — И куда мы идём? — выскользнув вслед за Ольховским, спросила Саша.       — Туда, — махнул он в сторону телевидения.       — То есть ты не знаешь? — захлопала глазами та, — Ладно, пошли, — она огляделась вокруг, замечая кого-то из отдела. Это Юлька на пару с Усольцевой разглядывали ее и Ольховского.       — Сейчас у главного новостного отдела спросим, — ухмыльнулся он, глядя на девушек.       Юлька действительно сказала куда идти, только из этого всего следовало сделать вывод, что сплетни опять полезут из всех щелей, как тараканы в общежитии. Ведь те пропали сразу после обстрела, а сейчас пригнали как два сапога — пара на восьмёрке, блистая лицами. Сашку это не волновало, а вот Женю скорее просто нервировало. Никто же не спросил тогда, почему Маринка сама ушла. В нескольких кабинетах, куда разместили газету, стояла противная духота. Народу было достаточно много, все переговаривались между собой, то дело охая и вздыхая. Саша, скинув вещи на подоконник, встала рядом и огляделась вокруг.       — Сашка, а Сашка! — воскликнула Юлька из толпы, где снова собралась женская часть отдела, — А ты правда дочка бандитская или так слухи?       Саша встрепенулась, сжала губы и с презрением оглядела компанию.       — А ты не думала, что это не твое дело? — съязвила та.       — Ну тогда ясно, что за тобой Ольховский хвостом ходит, — хохотнул кто-то из толпы, — Он же у нас любит дочек всяких деловых трахать, — Саша закатила глаза. Да черта с два, не волновало ее кого там трахает Ольховский. Как будто для нее это что-то могло значить.       — А что ты вздыхаешь, Саш, — начала вдруг Усольцева. Вот от нее-то Сашка такой подлянки не ожидала, — Я тебя с таким человеком свести пыталась, а ты?       — Так вы же сами сказали, что я дочка бандитская, — говор вдруг утих, — Что мне ваши рэкетиры, — улыбнулась она, — Мне авторитеты нужны, а не та мелочь, под которую вы прыгаете. — после ее слов лица у девушек сменились, а Саша стала вглядываться в проходящего мимо парня, который казался ей знакомым. Наконец, вспомнив, что это оператор из бригады Глинского, Саша оживилась и прервала тишину. — Эй, Юрка, — он обернулся и кивнул головой, — Глинский у себя?       — Где ж ему ещё быть, — засовывая пленку в шкаф, ответил Юрка.       — Ну ладно, спасибо, — она выбежала из кабинета.       Тело пробивала злость и обида. Да какое им вообще могло быть дело чья она дочка? В конце концов, ей двадцать три года, а ее папашу до сих пор вспоминают, глядя на нее. Хотелось просто заткнуть им всем рты. Почему у них всех была такая дурацкая натура? Почему они не могут заткнуться и не лезть не в свое дело? Все эти вопросы походили на подростковый максимализм. Но сделать она ничего не могла, над ней словно издевалась сама жизнь.       Кабинет Глинского был на третьем этаже, где Саша была от силы несколько раз. Ее не смущало, что тот мог быть занят, сейчас у нее было достаточно наглости чтобы просто наплевать на это. Телестудия была огромной даже по сравнению с их редакцией. Поднимаясь по большой лестнице, Саша наблюдала за всей этой суетой. Около кабинета ей вдруг стало боязно, словно она пристала, когда не нужно. С осторожностью постучавшись, Давыдова дернула дверь, обращая внимание Глинского на себя.       — Вот тебе свидетель, Зарецкий! — крикнул Витя, выпрыгивая из-за стола, — Какие люди в Голливуде, я прям не могу! — Давыдова улыбнулась, а тот приобнял ее за плечи. — Не очень дела у тебя, Сашка, ох не очень, — протягивая ей сигарету, начал Глинский.       — Да в курсе я, — отмахнулась она, втягивая дым. — Ну так, что вам рассказывать по поводу обстрела? — обратилась Саша к его напарнику.       — Ну подозрения, кто мог это устроить, — покачиваясь на стуле, сказал Зарецкий.       — Ему ответ: братва — не нравится, — хохотнул Глинский.       — Ну я тогда тоже не помощник, — проговорила Саша, садясь на стул. — Про покушение на папку моего вещали? — Глинский кивнул, а Зарецкий, который тоже был в курсе происхождения Саши, задумался.       — А если мы напишем, что это связано с покушением, а Вить? — допытывался Зарецкий.       — Да пиши ради бога, — ответила за него Саша, соображая, что ей стоит быть на виду.       — Лихо ты пляшешь, подружка. — начал говорить Витя, — Оно и не удивительно, что в тебя стреляют.       — А что, прям в нее? — опять влез Зарецкий, — Это тоже писать?       — Ты дурак? Нет, конечно, ещё чего придумал, — ответил ему Витя. — И вообще, уши не грей.       — А кто материал писать будет, умный такой?       — Ну и хер с тобой, Зарецкий, — он дёрнул Сашку за плечо, — Пошли поговорим, пока все тихо.       Саша побрела куда-то вслед за Витей, оглядывая узкие коридоры со множеством кабинетов.       — Так, а что все-таки случилось, — отойдя к другой лестнице, которая пользовалась не такой популярностью как та, по которой заходила Саша, начал Глинский. — Надо было тебе сразу про Нагана и его добрую компашку сказать, — практически сразу ответил. У Саши застыл вопрос в глазах. — Хотя, ты сейчас лучше меня все знаешь.       — Одного я не знаю, — вздохнула она, а Витя вглядывался в нее, жаждая продолжения, — Кто всю эту херню устроил. — невольно она потянулась к сигаретам, — Кто анонимки мне шлет, кто деньги в конвертах подкидывает и знаешь, что-то мне подсказывает, эта личность как раз-таки ключевая в этой игре, — как на духу проговорила Саша.       — Дай подумать, Сань, — мотнув головой, Витя запустил ладонь в волосы, — Понимаешь, приходили относительно недавно, с месяц так назад одни коммерсы, — тараторил он, — И после этого пропала копия твоей анонимки, — но Саша лишь усмехнулась.       — Вить, меня братва анонимочки и покруче заставляет писать, — затянулась сигаретой она, — Да что-ж так сложно-то, — Давыдова присела, прижимаясь затылком к стене.       — Ты не дослушала, — сказал он. — Есть у меня подозрения, что вся эта херня как раз-таки из прокуратуры корнями уходит, — Саша вздохнула. — Когда я носил анонимку, ну Гоге, ты поняла, — он сел рядом, тоже закуривая, — У них увольнялся один, — тот помотал рукой, — Ну поняла. И слух такой есть, что его заставили уволить.       — Глинский, меня саму такими темпами, как у нас редакцию крушат, уволят!       — Да твою же! — возмутился Глинский, — Дослушай, а! — вздыхал он, — Это он посылал похожую анонимку, но уже прямое заявление для министерской проверки в Москву, — Сашка в удивлении повернула голову, — Парень метался, говорят долго, а щас, — хохотнул он, — Ржать долго будешь, говорят тоже в братву пошел, — Саша закатила глаза, пытаясь переварить информацию, — Все письма, которые он писал, сказали уничтожить, но Гога послушный и умный армянин, все забрал себе и отдал мне, — Давыдова вскочила.       — Ты, — она кажется готова была задохнуться от переполняющих ее эмоций, — Ты должен мне их дать, я тебя прошу, — помогла она подняться тому, — Я тебе даже денег могу дать за это!       — Сань, ну какие деньги, — посмеялся тот, — Мне будет достаточно твоего скромного спасибо, — театрально произнес он, — Они у меня в сейфе лежат, я тебе отдам и его дело, и эти письма.       — Вить, я тебя обожаю, — она обняла того за шею, чуть повисая на нем, — Ну погнали тогда.       До кабинета Сашка буквально долетела, а затем, ощутив в руках несколько папок, усмехнулась от того, сколько же тот опер настрочил. В кабинете стояла довольно легкая атмосфера. Ей вообще довольно сильно нравилось то, где работал Глинский, но уйти из редакции было довольно глупо. Поэтому, поболтав еще пару минут, они всей компанией пошли до кабинетов, где расположили ее редакцию. У Зарецкого еще оставались вопросы по поводу стрельбы, Витя же как главный репортер также пошел с ним. Зайдя в кабинет, Давыдова стала искать глазами Ольховского, словно по привычке.       — Вау, Саш, ты даже здесь находишь себе кавалеров? — снова съязвила Юлька. Саша уже не знала, когда весь этот змеюшник прекратится.       — А у тебя с этим проблемы? — Глинский встал чуть поодаль от Зарецкого, который записывал что-то в свой блокнот       — Нет, почему же… — начала она что-то говорить, — А что вы делаете сегодня вечером? — захлопала глазами она.       — Какая радость, именно сегодня и именно для вас — я занят, — Сашка лишь закатила глаза. Всю ее юность Глинский был именно таким взбалмошным и чересчур обаятельным перед другими. На деле же, терпеть не мог всех проходящих. Давыдова всегда говорила, что ему стоит сразу идти ведущим на телевиденье — там-то уж его задатки будут иметь общественно-полезное применение.       — Почему же… — снова залепетала она.       — Над этим вам стоит подумать самой, — присев бедром на стол, продолжил он, — А то знаете, мозг — он как мышца, если не развивать — атрофируется!       Давыдова лишь негромко засмеялась, роясь в бумагах и в сумке. Все-таки Витька вообще не вырос.       — Зарецкий, ты долго? — Витя подошел к нему. После чего он кивнул и повернулся, — Ну все, Давыдова, бывай, — похлопал он ее за предплечье, — Чаще проветривайте окна, а то как-то душно тут у вас!       — Ой, иди уже! — махнула рукой та, — А то скажут, что я и с тобой сплю.       — Какая жалость, Саша любит только бандитов! — Засмеялся тот и вышел за дверь, прикрывая ее за собой.       Только Ольховскому в другом конце зала эта шутка совсем не показалась шуткой. Ведь в какой-то мере это было правдой, а потому понимал, что шансов на Сашу у него нет. Давыдова снова развернулась к подоконнику. В какой-то момент, она вновь стала разглядывать зал. Женя встал и свистнул, махнув рукой. Увидев его, Сашка схватила сумку с папками и побежала к столу, бросила папки и, пододвинувшись буквально лицом к лицу, стала говорить. Тонкие пальцы оказались на его плече, а ее волосы приятно щекотали щеку.       — Жень, бери все свои баулы и обратно в машину, я там все расскажу, — и тот послушно забрал сумку и, помахивая ключами от восьмерки, пошел вслед за Сашей.       Сидя в машине, становилось чуть не по себе. Саша не знала с чего начать, словно понимала, что Ольховский что-то умалчивает. Но вариантов не было. Грубый реализм бил с такой силой, что казалось он скоро задавит и выдавит из тебя всю душеньку.       — Что ты хотела сказать, — сглатывая комок в горле, начал Женя.       — Я кажется нашла того, кто сдал мне анонимки, — она перелистывала листы в папках, затем захлопнула одну и бросила на колени Ольховского, — Здесь заявления от одного мента, — он открыл и стал листать, — Парня уволили за то, что лез куда не надо.       — Прям как ты, — усмехнулся он.       — Прям как я, — проговорила она, — Как думаешь, он связан со стрельбой?       — Навряд ли, — сказал он, читая одно заявление за другим, — С покушением ещё может быть, логика хотя бы есть, но, если ты ему так нравишься, — проговорил он, — Зачем ему в тебя стрелять?       — Ладно, с этим разобрались, — Саша глядела в одну точку, — Что нам теперь делать?       — Знаешь, если бы сейчас был год так скажем восемьдесят девятый, тогда бы я давно был в прокуратуре, — Саша вздохнула, — А сейчас, — странная пропасть у него была в душе, — Саш, чего мы добиться хотим, если даже этот мусор ничего не сделал? — Он глядел на нее, не отрываясь, словно пытался найти что-то родное, что утешит его, — Ты не подумай, я знаю, что говорю, у меня отец прокурором города был…       — А сейчас, — она вдруг стала слишком близко к нему.       — В отставке слава богу, — странная переглядка была между ними, Женя глядел на Сашу, а та на него, носы, кажется, готовы были соприкоснуться.       — Не позорно со мной работать? — Давыдова говорила шепотом, словно боялась спугнуть с откровений.       — Мне нравится, — рука невольно потянулась к щеке Давыдовой. А сама Саша по инерции протянулась к его плечу.       — А я?       — И ты.       Женя невольно потянулся к губам Саши, словно она была последним, что его приводило в реальность. В голове был жуткий туман, а Сашка целовалась так, словно хотела высосать из него всю душу. Руки Давыдовой перебирали его пряди, как это было во сне, отдаваясь приятными волнами. Ольховский даже задумался о том, что все это сон, но Саша была реальной. Была настолько реальной, что он чувствовал, как у той подрагивали плечи. Ольховскому казалось, что они целовались вечно, то дело и прижимаясь лбами, тяжело вздыхая, как будто было зачем. Он хотел, чтобы это не кончалось, но все на свете имело свойство кончаться. Саша, подобно испуганному животному, оттолкнула его от себя и буквально вжалась в сидение.       — Я… — она тяжело дышала, — Вырвалось что-то, прости, — дрожащими пальцами она трогала губы.       — Да, вырвалось, — внутри что-то рухнуло от отчаянья.

***

      Если бы Давыдов знал, что одна маленькая деталь приведет к такому, он бы держался от отца как можно дальше. И не потому, что хотел его спасти. Ему надоело так жить. Ему надоело вечно бояться, думать, что этот день может быть последним. Надоело. Сначала стреляли по отцу, потом по Сашке, а теперь по его тачке. Нервы сдавали, Лешка был в шаге от того, чтобы снова потянуться к кокаину. Но его истерику, сразу заметил Ник. Давыдов снова искал наркоту, от которой Хрусталев всеми силами пытался оградить Алексея. Спустя еще одну истеричную реплику, он вмазал ему по лицу. Давыдов, не ожидавший удара, чуть откинул голову, подгребая ладонью кровь из носа.       — Прости, Штиглиц, сам виноват, — а затем Хрусталев закурил, протягивая сигарету Лешке, — Я тебе сказал, выберемся, значит выберемся, хорош сопли мотать на кулак! — властно произнес Никита, — У тебя сестра и то мужественнее держится, — на этой фразе Лешка закатил глаза в своей манере. Потому что Ник знал, куда тыкать больнее.       — Ненавижу, блять, его, — произнес Лешка, втягивая дым, от которого неприятно кололо в носу.       — Лех, он покойник, буквально! — пытался достучаться до него Никита, — Будь мужиком!       — Я устал! — откинул голову на диване он, — Сколько можно?       — Сколько нужно, — строго, словно отчитывая, произнес Хрусталев, — Ты сам понимаешь, что весь Питер под нами теперь?       — Да черта с два от этого Питера! — снова заорал Лешка, — Нас чуть не убили, а ты все про свой Питер.       — Прекрати истерить! — на этот раз Никита сорвался на крик, — Скоро все закончится, — Хрусталев сам психовал не меньше Давыдова, — На, выпей, — он достал коньяк из холодильника и разлил его по стаканам.       Лешка залпом выпил коньяк и закрыл глаза, обдумывая все то, что происходит сейчас. Куда бежать, а главное от кого — вопросы, ответы на которые ни Хрусталев, ни Давыдов не знали. Дело было даже не в Саше, которая продолжала лезть в каждую бочку. Дело было лишь в том, что все вместе они оказались в одной большой заднице, из которой выбраться было крайне трудно. И за всем этим явно стоял один человек. Отвечать за деяния отца, которые ни Лешка, ни Сашка не делали, а последняя даже была не в курсе того, чем он занимается, было до жути не справедливо. Лешка, пусть и прошел достаточно много, все равно до жути боялся смерти. Да, пусть он работал киллером, пусть знал насколько смерть может быть неожиданной, но все равно боялся. Боялся так, что уже кошмары по ночам начинали мучить. Но ведь пока ты боишься — ты живой. Значит, есть что терять и ради чего жить. Только в такой ситуации, когда непонятно практически все, хочется просто лезть на стенку.       Доложили ли ворам о том, что на них было покушение? Скорее всего. Те уже наверняка собирались в очередной раз забивать стрелку. Лучше бы воры так искали того мента, который и предлагал убить Сашку. Желваки заходили по лицу у Лешки. За Сашку он готов был размазать. Она его сестра, и, если у той появлялись проблемы, он априори должен был знать об этом. Давыдов чуть нахмурился. Собственно, именно Саша в этой ситуации была самым крайнем звеном. «Почему она? Ей то за что?», — думал он. Саша действительно была ни при чем. Только на ее долю выпало даже крупнее. К девке то дом шмонать приходят, то убить грозятся, то стреляют.

***

      Женя пронюхал сразу, что в этой жизни, кто наглее — тот сильнее. В детстве он не скупился на силу, за что после садика маленький Женя получал по затылку от отца. Тогда Ольховский уже начал соображать чуть иначе, подмечая, что наглость — это качество конечно очень хорошее, но хитрость и мозги еще лучше. К двенадцати годам Женя знал все легкие, а главное законные методы вымогательства денег у своих одноклассников, начиная от самого настоящего развода, до действий уже достойных уважения. Так маленький Женя копил фантики от жвачки, которые ему присылала тетя из Югославии, а затем заворачивал в них пластилин. Но к шестнадцати годам его баловство переросло в действительно продуманные и действенные схемы. Его двоюродный брат работал автослесарем, а Женька, напросившись к нему и вооружившись отмычкой, подмечал машины поинтереснее, пока его брат ковырялся в них. Ночью Ольховский и несколько его друзей, которые явно восхищались его действиями, любили залезать в эти тачки, выгребая из них мелочь и напоследок прокатившись в них.       Сейчас, уже почти двадцати семилетний Ольховский вспоминал все это со странной теплотой, подмечая то, что не окажись он на грани статьи в восемьдесят седьмом, наверное, он бы поднялся по этому социальному лифту как минимум до среднего районного авторитета. Но по воле судьбы, его махинации с машинами прикрыли, а Ольховский, будучи не идиотом, уехал в Петербург из Кингисеппа. Отец отмазал его от зоны, а взамен Женя потерял доверие отца уже полностью. Ольховский уже даже не боялся того, что отец узнает, что он стал тусоваться с криминальными авторитетами. Наоборот, Женя сейчас основательно решил, что надо показывать свой потенциал и взрослость. И то, что он превращался в будущего уголовника его не особо смущало. Скажи ему такое пару месяцев назад, он бы стал говорить о морали, о правильности. Теперь он знал только одно — ему нужна Саша. И если для этого нужно втянуться во все это, то он втянется, не сожалея ни о чем.       В бардачке лежал пистолет «Макарова», который достался Ольховскому вместе с машиной. Сашка сидела рядом, но пыталась не пересекаться с ним взглядом. Она испугалась, Ольховский это знал. Сашка вообще была довольно пугливой натурой. Давыдова боялась обжечься, она боялась мужиков, после первой влюбленности и ее окончания, даже собственный отец ее предал, тем самым ломая ее представления о нормальных взаимоотношениях. У нее осталась только мать, которая заставляла ее бороться до последнего и никому не верить. Потому что сама обожглась на противоположном поле и привила это Саше. Противно, когда психологические травмы передаются по наследству. Жалкое понятие, которое Давыдова помнила, как единственное правило в жизни — не верь, не бойся, не проси. Она жила только исходя ему, Ольховский это прочуял, когда разговаривал с Лешкой, ведь тот жил ровно по такому же принципу. И им привил это их отец.       Жалкая судьба всегда преследовала бандитских детей. Мало того, что всю судьбу ломает чья-то фамилия, так чисто фактически тебя уже могут убить, проиграть в карты, шантажировать, и вдобавок ты просто тень своего родителя. Жене было жалко Сашу даже до того, как он понял, что она ему нравится. Даже чисто по-человечески это то, через что пройти крайне тяжело. А кто будет жалеть бандитских дочек? Никто. Только тыкать, какой мерзавец твой отец. Давыдова, ломалась, но вставала и продолжала идти вперед с болью и обидой на всех. Нет, Ольховский все решил и больше он никогда не пойдет на поводу у своих мозгов. И если ему нравится Саша — значит он будет за нее горой.       Восьмерка остановилась, около дома Лешки. Ольховский закрыл машину и пошагал в сторону парадной. Саша молча пошла за ним, стараясь не думать о том, что целовалась с ним пару минут назад. Он же терпеть ее не может! Зачем тогда он так целовался? Так не было ни с кем. Бабочки в животе грозились подохнуть, если он еще раз так глянет на Сашу. Давыдова поднялась по лестнице и надавила на звонок. Дверь открылась спустя минуту. Взъерошенный Лешка безынициативно запустил их в квартиру, разворачиваясь в сторону зала. Ладони, держащие папку, вспотели, после чего Сашка села на диван. Из-за угла вынырнул Хрусталев, пожимая руку Жене и кивнул головой, словно спрашивал зачем они пришли.       — Есть подозрения, что этот перец связан как-то, — папка с хлопком ударилась о стол.       — Так это, — начал Хрусталев, — Знаю я этого мужика, — Саша прищурилась, разглядывая его, — Под крышу просился, в заказники хотел, а я ему говорю, мол мы с бывшими легавыми не работаем, а он говорит: «Я ментов ненавижу гораздо больше, чем вы их», — Никита сел на стул, развернув спинку, — Мы с Лехой ржали тогда, что он к нам проситься пошел, а не к парням пониже, — Лешка сидел, сжавшись как воробей, — Отправили к последним, думали заказов не будет, а он взял и двух генералов замочил, пришли ведь к нему, а не к нам даже!       — Ясно все с ним, — проговорила Саша, открывая пачку «Салема», — Ты не знаешь, что он с прокуратуры сиганул?       — Все знают, — начал Штиглиц, — Этот идиот помешал одному деловому в звании повыситься, раскрыл дело, а там этот причастен, — Лешка чуть подумал и выдал, — Так ты же писала про это дело, я точно помню!       Но Саша сидела, не понимая, о чем речь.       — Дело о трех генералах помнишь? — Давыдова глянула на Ольховского, который судя по всему понимал явно больше, чем она, — Тогда такой переполох был, тебе даже ставку после этой статьи подняли.       — Писала я, а ты все помнишь! — хохотнула она.       — Сань, ну че ты пристала, — Саша ловила того на горячем, — Просто вспомнил, — скрещивая руки, сказал Женя, — Я не договорил, там в папочке про генералов тоже есть.       Лешка полез в папку, пока Ник смотрел на нее из-за плеча.       — Я не думаю, что мент с чем-то связан, — захлопнул он папку, — То, что у Сашки поклонники сплошные — это один базар, а вот стрелять ему смысла нет — идеи-то схожи!       — Хорошо, мент не причем — решили, но ты кажется сам говорил, что тот чертила, который подсунул твоему папаше папку, был ментом?       Лешку словно осенило. Ведь действительно тот урод был ментом, отец тогда это сразу ему сказал. Почему только все это вылетело из головы? Скажи ему об этом чуть раньше, может все не растянулось бы на такое долгое время. Тогда следовал другой вопрос — зачем убивать отца, если этому чертовому менту насолила Саша? Какой был смысл в этом? Или же, он думал, что все статьи тогда Саша писала с его указки? Возможно, именно так оно и было, ведь у Давыдовой всегда появлялся отличный материал по странному совпадению. Логику Лешка понять все равно не мог — слишком много белых пятен. Но этот вариант был самым рабочим из всех, что они разобрали. И Давыдов надеялся, что этот мент действительно был связан так. После этого следовало бы ехать к ворам на стрелку, порешать данный вопрос, понять, кто их обстрелял, узнать про мента. Только политика воров ему не нравилась, а ссориться ему с ними ой как было нельзя.       — Значит так, — начал Лешка, — Меня не волнует, как, но ехать на стрелу с ворами нам придется похоже всем, — выдал как на духу Лешка, а затем плюхнулся на диван.       — Что еще за воры? — начал Женя.       — Какая еще стрелка? — слишком уж были похожи Саша и Женя в своих вопросах.       — Началось в колхозе утро! — простонал Никита, — Вкратце, они нам помогают разобраться, кто стрелял в Нагана и с переделом всей его собственности, — Хрусталев потянулся к пачке сигарет, — С тобой проблемы будут Женек, у тебя папаша прокурор — не признают, — Ольховский закатил глаза, напоминая, что отец уже лет пять как в отставке, — Но даже если так, ты кто Сашке, что таскаешься так усиленно?       А кто был Женя Саше?       Женя точно знал, кто ему Саша. Он ее любил. Он даже не боялся сказать это наконец самому себе. Ведь чем дольше ты бежишь от проблемы, тем больше она кажется. Только Саше он никто и в этом он был уверен. Вспоминания поцелуй, мысли про продолжение все-таки закрадывались, но казались такими фантастическими, что Женя даже не давал им шанса жизнь. Ольховский вдруг начал соображал, как бы сделать ему удобнее, потому что именно на этом этапе его могли скинуть с игры, в которую он так отчаянно рвался. Нет, он обязан выкрутиться из этой ситуации, как бы сложно это сейчас не было.       — Ник, че ты пристал, тебе то дело какое? — начала Саша.       — Во-во, Ник, какое тебе дело? — повторил за Сашей Лешка.       — Лешка, отвали, сам со мной спорил на счет этих журналюг!       — А я и не отрицаю, что спорил, — выпучил глаза он, — Только у тебя мозгов не хватает все расспросить, покрасивши!       — Ах это я некрасиво спросил?       — Вы че больные? — произнесла Саша, прерывая их спор.       — Саня, ты прикинь, он спорил со мной, спишь ты с Женей своим или нет! — протараторил Леха.       — Ник, когда спать будем, тебя обязательно позову, чтоб удостоверился, — наконец замолвил слово Женя, — Можешь со свечкой постоять, проверить!       — Вы че оборзели? — пыталась понять происходящее Саша.       — Сань, сиди, мы спорим спишь ты со мной или нет, — начал Ольховский.       — Чего? — протянула она, — Да идите вы к чертовой бабушке, друг с другом спите, емае, — психанула Саша, вставая с дивана и шагая на кухню.       — Никаких манер у тебя, Хрустальный, — подкалывал того Давыдов.       Саша же с обидой стояла на кухне, вглядываясь в окно. Что теперь делать? И ведь дело было даже не в том, что Никита неудачно пошутил, дело было в том, что она слишком привыкла к Ольховскому, чтобы думать о нем как о шутке. Слишком сложно, даже чересчур. Как Саше относиться к Жене, если он ее целовал в машине, а потом стал вешать лапшу о том, что бывают в жизни ошибки? Да черт с ними с ошибками, она бы сама кинулась на него, чтобы это повторилось еще раз. Фантазия Саши уползла немного не в то русло. Снова занервничав, она полезла за сигаретой, закуривая ее. Дым поплыл по кухне, пока в зале продолжался разговор. Нет, разумеется то, что Женя стал показывать характер — это конечно очень хорошо. Но что они все имели в виду, когда разговор вдруг зашел о ней?       К ворам было решено ехать вчетвером. Для пущей убедительности, нарядив Ольховского в малиновый пиджак, тем самым делая из него буквально представителя новой России. Глядя на себя в зеркало, Женя, чуть брезгуя, поправлял цепочку. Было ли ему мерзко? Возможно, но он знал на что идёт. Саму Сашу заставили переодеться в серый брючный костюм, который покупался ещё тогда, когда Лешка только нашел ее. Никита был доволен своим планом. Он считал гениальным преобразить их обоих, чтобы произвести на воров другое впечатление. Ведь как говорится, встречают по одёжке, а провожают по уму. Если с последним проблем не было, то с первым уже нужно было покумекать. Ольховский же своим прикидом особо доволен не был. Конечно, авторитетности зализанные назад волосы, пиджак и цепочка с палец добавляли. Но он не был готов к таким резким переменам.       Саше нравился такой видок Жени, пусть и волосы хотелось растрепать. Садясь в машину, она думала, что такими темпами, они докатятся до тех дел, которыми руководил ее отец. Только сейчас ей почему-то не казалось это плохим. Даже наоборот, манило. Самая настоящая моральная драма, стать тем, кого раньше презирал и боялся. Давыдова, кажется, начинала ненавидеть себя в этот момент. Потому что это была уже не та Саша. Это была та Саша, которую, наверное, хотел бы видеть ее отец: холодная и расчетливая. Вспоминался восемьдесят девятый, когда из телевизора в зале кричали лозунги перестройки, а в ее комнате Цой пел о переменах. Она жаждала тогда о другой жизни, не той, что происходила сейчас у двадцатилетней. Все это вспоминалось словно издевка: «Хотела перемен? Получай!». Саша втягивалась сигаретой, словно пыталась вытянуть из нее все. Горький дым стоял в горле, а между тем, комок из переживаний кажется и не торопился уходить.       Ольховский, кажется, не всегда мечтал о судьбе воровской, какую ему сейчас следовало изображать. Поведение было понятно, а потому не составило бы труда сымитировать то, что нужно. Но после этого у отца он точно не появится на пушечный выстрел. Стыдно, хотя бы потому, что он обещал больше не ввязываться в такое, когда отец отмазывал его от срока. Только тогда, он угнал директорскую «Волгу», а сейчас похоже участвует в бандитской сходке. Быстро вырос по этой карьерной лестнице, от чего становилось еще страшнее. Он глянул на Сашу. Та выглядела нервной, сжимала очередную сигарету пальцами, не начиная курить. За окном показался знакомый Саше ресторан «Абхазия».       Ведь все и началось с «Абхазии». Здесь Саша и узнала о том, куда ввязывается. Здесь она увидела отца впервые за несколько лет, здесь рухнули ее последние ожидания о нем. Хлопнув дверью, Давыдова тряхнула головой, а затем вгляделась вперед. Около массивной двери стояли два парня в черных брючных костюмах, сложив руки в замок. Лешка прямой наводкой пошагал к ним, о чем-то перешептываясь с Никитой. Давыдова усмехнулась, ведь перед ней стоял ее одноклассник Грибин. У нее появилась глупая улыбка, которая словно бросала вызов бывшему однокласснику, который должен сопроводить их до зала, где сидят воры.       — Лихо вы пляшете, Сана Сановна, — пред тем как открыть дверь сказал Грибин.       — А ты не завидуй, Грибин, — улыбнулась Саша, — Бандитским дочкам по званию положено! — и удрала за дверью вслед за Никитой.       Шикарный зал предстал перед Сашей, которая шла за Ольховским, который также не особо понимал, что сейчас будет. Лешка, ничего не боясь, быстрым шагом подошел к главному из них. И Никита, и Саша с Ольховским стояли позади него. Но Лешка был настроен прямо.       — Я думаю, вы уже в курсе, что по нам стреляли, — промолвил он, — Заострять внимания на этом не буду, — дядя Гриша, сидящий перед ним, чуть нахмурился с его наглости, — Я по поводу покушения отца, — он чуть улыбнулся, — Саш, папку, — она подала папку.       — Присядь хоть, в ногах правды нет.       — Спасибо, постою! — громко говорил он, — А вы говорили, что Сухоруков тут не причем, — лист с вырванным доносом от мента лежал перед Григорием Леонидовичем, — Как видите…       — И что ты хочешь?       — Как минимум, чтобы он ответил за покушение, — презренно оглядывая людей в зале, сказал он, — Доля отца при этом будет делиться между мной и сестрой.       — А у тебя сестренка в бандитки решила заделаться? — он отложил листок.       — Семейный бизнес, как говорится, не выбирают, — вдруг подала голос Саша. Мурашки неприятно пробежались по спине, ведь все взгляды направились на нее. Женя рядом, словно чувствовал ее беспокойство, а потому нагло глядел к нему в глаза.       — А ты че хамишь, соска? — начал приближенный к дяде Грише мужик, — Ты знаешь с кем разговариваешь?       — Знает, — вдруг начал Ольховский, — Только вам самим-то не стыдно? — улыбнулся Женя, — Вроде по старым понятиям живете, а так некрасиво себя ведете, Петр Константинович, — он знал этого мужика с самого начала. Одно время он был известным законником у них в Кингисеппе. Жил по понятиям, и братва его вроде не обижала. Только статья в его биографии была не очень красивая, — Или вы думаете, никто не знает, что у вас сто семнадцатая в биографии?       Мужчина отбежал от Ольховского, как от огня. А дядя Гриша с удивлением рассматривал его. Тот, кажется, делал на него свои ставки, рассчитывая узнать, откуда и зачем Хрустальный и Штиглиц притащили его с собой. Все взгляды были направлены на него и на Сашу. Ольховский понимал, что этой выходкой у одной половины зала он точно заработал авторитет, покуда они не коронуют людей со статьей изнасилования, а вот другая была готова сорваться на него. Но он терпел, внутренний стержень стал давать свои плоды. За то что он сын прокурора они ему еще предъявят. Но не сейчас. Сейчас их волновало откуда же он такой выискался.       — Отойди, золотой, — начал дядя Гриша, — Мальчик знает, что говорит, — Лешка кажется был удивлен не меньше всех остальных, а потому то и дело переглядывался с Ником, — Не было бы за тобой таких грехов, не кидали бы тебе предъявы!       — Ну Григорий Леонидыч…       — Пошел вон, — отрезал дядя Гриша, — Не спрашивали — не сплясывай, — мужчина, психуя и хлопая дверью, вышел из зала, — Представься.       — Евгений Ольховский.       — Ты не Викторовичем случаем будешь?       — Викторовичем, — закончил Женя, понимая, о чем пойдет разговор.       — Хорошие сегодня у нас гости!       Ни Лешка, ни Никита не представляли, что Женя сможет выкинуть такое. Задатки, нужные для этого у него, конечно, были и Хрусталев заметил их сразу. Напрягало только то, как отреагируют воры на прокурорского сынка, ведь таких личностей они никогда не жаловали, пусть его отец и был в отставке. Но произошло все с точностью до наоборот. Дядя Гриша оценил выходку, а потому проходочка в зал у него теперь точно была. А Саша же с каким-то восхищением глядела на него. Сам Женя не особо понимал, что он только что устроил. Да и знал он эти воровские законы только из-за того, что провел в свое время в участке. Только будет ли это делать ему погоду?       Только сам Женя всем сердцем этого не хотел. Не хотел он влезать в эти воровские дела. Он журналист — его дело добыть правду и рассказать о ней. Кажется, такой расклад снова затянет его в те дела, от которых он очень долго отмывался. Здесь, на удивление его оценивают по заслугам, даже не оглядываясь на то, что он сын прокурора. С другой стороны, лучше бы оглянулись. Лучше бы не делали таких выводов о его поведении. Саша же почему-то заметила это, глядела на него так глубоко, словно она хотела нырнуть вслед за ним в этот странный омут. Руки сами скрепляются под столом. Этот жест — значит гораздо больше, чем поцелуй в машине, он интимнее и значимее.       — Базар надеюсь всем понятен? — наконец заканчивает Григорий Леонидович, на что ему отвечают чуть ли не хором.       Вечерний ветер обдает лицо приятным теплым воздухом. Женя закуривает сигарету, переданную от Лешки. Перед его глазами, словно мелькает вся его жизнь. Затягиваясь сигаретой, он вспоминает и детство, и юность, и армию, и первый приход в участок. Почему в глазах Саши он был идеальным? Был тем, кто высмеивает все ее пороки, словно доказывая свое превосходство. Ведь в такой ситуации, порочен только сам Ольховский. Потому что он считает себя полнейшим идиотом. Потому что рядом с Сашей он чувствует себя полнейшим дураком. А теперь, когда пришлось разгребать всю эту кашу с ворами, он понял, насколько далеко его может затянуть. Потому что законник — дядя Гриша, известный в криминальном мире, все намекал ему о Кингисеппе.       Какой к черту из Евгения смотрила и бандит? Он тщетно пытался откинуть эти противные ярлыки от себя, что выходило крайне плохо — они сами липли к нему. Вся эта бандитская романтика словно липла к нему, как мухи к варенью. Только все равно было противно.       — Расклад такой, — начал Ник, — О том, что журналист всем понравился, говорить пока не будем, — Лешка прыснул смехом, — Лех, я тебя щас тресну, если не заткнешься, — открывая машину, говорил он.       — Да, он дурак, Ник, — щипая за предплечье брата, начала говорить Давыдова.       — Родного брата кроет, — усмехнулся Штиглиц, — Ни стыда, ни совести!       — Не переживай, — улыбалась Сашка, — Это у нас тоже семейное!       — А я-то думаю, в кого ты у нас суешься куда надо и куда не надо…       — Жень, я, конечно, не Хрусталев, но треснуть тебя тоже могу!       — Угомонитесь, а! — отрезал Никита, сидя за рулем «Мерседеса», — Воры добро дали на раздел власти, — в салоне повисла тишина, — Че замолчали-то? Расхлебывать надо!       — И что нам увольняться теперь? — голос стал менее радостным.       — Почему же? — Хрусталев чуть улыбнулся, — Нам киллеры в умении уничтожать репутацию еще нужны, — Саша опустила глаза, — Сейчас скорее надо разобраться с этим Зорро ебаным, — ударил он по рулю, даже у Кита сдавали нервы, — Журналист? — Женя поднял глаза, — Связи в ментовке есть? Через отца может что-то накопать можешь?       Прикинув все за и против, Женя понял, что другого варианта у него. Либо ему нужно найти этого урода, либо убьют уже их с Сашей.       — Могу, — вздыхая, говорил он, — Только отец, самый крайний способ, я к нему не поеду просто так…       — Считай, сейчас самый крайний, — Лешка, вдруг стал серьезным, — Можем намарафетить тебя как надо, потому что сам понимаешь, разобраться надо.       Ольховский тяжело вздохнул. Он не хотел этого, но придется. В очередной раз выслушивать о его разводе с Маринкой. Выслушивать о том, что он не оправдал его ожиданий. А что если приехать с Сашей? Бросить вызов. Только Саша не согласится на такие выходки, пусть даже если она согласится ехать с ним. Слишком хорошо он изучал ее манеру поведения, что теперь буквально знал ее шаги наперед.       — Хорошо, — говорит он, кидая взгляд на Сашу.       — Значит, берешь Саню…       — А я там зачем? — взбрыкнулась она.       — Чтоб была! — отрезает Лешка.       — Вам на все про все, дня три-четыре хватит? — спрашивает Никита.       — Хватит, конечно, — поджимая губы, говорит Женя.       — Значит, выделяем тебя на полном марафете, — Штиглиц поворачивается, — Можем иномарку тебе выделить, — Саша хлопала глазами, слушая все эти речи, — Восьмерка далеко не утащится.       — Так, — снова начинает Ник, — Завтра пригонят тачку, желательно сразу же едите, — Саша тяжело вздыхает, — Не вздыхай, не на войну отправляю.       — Хуже, — говорит вместо нее Женя, — Так что, вздыхай, сколько влезет!