Забери Меня

Пэнси накинула блузку, но не стала застёгивать её до конца — просто запахнулась и села на диван, поджав ноги. Рон всё ещё сидел на полу, приходя в себя после неожиданного визита Малфоя. В комнате было тихо, только дождь барабанил по стеклу. — Он часто так? — спросил Рон наконец. — Как? — Врывается без приглашения. Пэнси хмыкнула. — Нет. Это впервые. Обычно он слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе что-то подобное. Должно быть, ему совсем худо. Рон кивнул, но ничего не сказал. Он всё ещё прокручивал в голове лицо Драко — бледное, осунувшееся, с этим странным выражением, которое он никогда раньше не видел. Не надменность. Не презрение. Что-то другое. Что-то, что он сам слишком хорошо знал. — Ты ведь никогда не была с ним? — вдруг спросил он. — С Малфоем. Ну, в смысле... — Нет, — Пэнси покачала головой. — Никогда. Мы дружили. Иногда наши семьи пытались нас сосватать — ты же знаешь эти чистокровные игры. Но между нами никогда ничего не было. Я не его типаж. А он — не мой. — А кто твой? — спросил Рон и тут же осёкся, словно сам удивился своему вопросу. Пэнси посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — Хочешь знать? — Ну... если расскажешь. Она откинулась на спинку дивана и задумалась. — В школе я была влюблена в Оливера Вуда, — сказала она. — Ты его помнишь? Капитан гриффиндорской команды по квиддичу. Высокий, широкоплечий, с этими безумными глазами, когда он говорил о тактике. Я ходила на все его матчи. Делала вид, что болею за Слизерин, а сама считала, сколько раз он отобьёт квоффл. Никто не знал. Даже Дафна. Я бы скорее умерла, чем призналась. Слизеринка, сохнущая по гриффиндорцу? Это был бы позор. Рон удивлённо поднял брови. — Вуд? Серьёзно? — Абсолютно, — она усмехнулась. — Но он был старше. Закончил школу и исчез. И я... переключилась. — На кого? — На Теодора Нотта, — она произнесла это имя с какой-то странной смесью нежности и горечи. — Ты его, наверное, плохо помнишь. Он был тихим. Умным. Много читал. Почти никогда не участвовал в общей травле — ну, помнишь, той, что мы устраивали вам, гриффиндорцам. Я думала... — она запнулась. — Я думала, что он особенный. Что он не такой, как все мы. Но после войны он просто исчез. Уехал куда-то во Францию, кажется. Даже не попрощался. — Ты его любила? — спросил Рон. Пэнси долго молчала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Мне казалось, что да. Но теперь я думаю, что любила не его. А то, каким он мог бы быть. Тень. Идею. Это ведь часто так бывает, правда? Любишь не человека, а образ. А потом оказывается, что образ — это просто ты сам придумал. А человек — он другой. Исчезает. Или не исчезает, но всё равно не твой. Рон слушал и думал о Гермионе. О том, как он любил её — или думал, что любил. О том, как он годами держался за неё, потому что боялся остаться один. Потому что она была единственным, что имело смысл после войны. Потому что она была... привычкой? Нет. Всё же больше, чем привычкой. Но, может быть, и не совсем тем, что он себе представлял. — Странно, — сказал он. — Ты говоришь — и я понимаю. Про образ. Про идею. У меня, наверное, тоже так было. С Гермионой. Я думал, что мы — это навсегда. Что мы должны быть вместе. А теперь... — А теперь ты здесь, — закончила Пэнси. — Со мной. Он поднял на неё глаза. Она смотрела без ожидания, без требований. Просто констатировала факт. — Да, — сказал он. — С тобой. И в этом «да» было больше правды, чем во всём, что он говорил за последние несколько лет.