Беседы по душам

Боль — это многогранник; настолько сложно устроенный, что, как бы ловко ты с ним ни управлялся, один из острых углов всë равно проскальзывает между пальцев и расчерчивает кровавыми каплями нежную кожу ладоней. Боль принимает так много обличий, что спрятаться от всех невозможно; идëшь в толпе, разглядываешь незнакомые лица, а Она смотрит на тебя в предвкушении и сверкает колючими глазами. Вдруг кто-то наступает тебе на ногу. Бьëт локтем по груди. Небрежно бросает, что это твоя вина. Твои проблемы. И уходит. А тебе больно до слëз на щеках и жалобного треска души. Однажды боль чуть не убила Ральзея. Он был один в непривычно пустом Городе-замке, и мертвенно-блеклая тишина ужасающе заботливо укутывала принца в плотный пыльный кокон. Тëмный, не прекращая, считал секунды, падавшие в бездну вместе с едва слышным биением его сердца, хотя давным-давно сбился. Мгновения вонзались в тело тысячами игл. Было горько. От отчаяния хотелось рыдать, но слëзы кончились слишком давно, и скопившиеся кристаллы соли медленно сжигали уголки глаз. Было страшно. Потому что не осталось ничего (даже крохотной искорки надежды), чтобы осветить вдруг сгустившуюся Темноту. Однако, вопреки всему, принц остался в живых, хотя воспоминания о пережитом горе не исчезли и не потускнели. Просто он понял, что с болью бороться бесполезно — она всесильна и любые попытки пробиться к счастью облечения способна превратить в череду ещë большего страдания. Ральзей решил, что правильнее будет пропустить скопившуюся грязь через крохотное сердечко, как сквозь фильтр, — вдохнуть — и тепло улыбнуться, точно ничего не было. Выдохнуть, выпуская пепел из сгоревших лëгких: будто не он только что едва не стал горсткой блестящих крупинок на никому не нужной земле. В конце концов, никто не виноват в том, что ему больно. Ни создатели пророческой Легенды, ни стражи Карточного замка, слепо подчиняющиеся указаниям Короля. Они лишь делают то, что должны — как и сам принц. А мысль о том, чтобы заставить обидчиков страдать, дать им почувствовать наружные судороги ДУШИ, готовой распасться на части, приводит Ральзея в ужас. Он слишком хорошо помнит собственную боль, чтобы по своей воле причинить еë живому существу.