wisteria empire

Шинобу всегда любила их дворец. Он был величественен и прост одновременно. Невычурный, изящный — практичность и внешний лоск переплетались в нем в неразрывном тандеме. Из дорогого, не горящего дерева, которые их династия взращивала самостоятельно. С изогнутыми крышами, с искусно украшенными деревянной резьбой и сусальным золотом пагодами. Шинобу восхищалась работой ее предков, восхищалась работой мастеров, исписывающих цветами тории и двери. Ей нравились твердые татами, по которым она когда-то бегала в детстве босиком, нравились витиевато изогнутые коридоры. Дворец казался ей самым прекрасным, родным и безопасном местом на свете. До сегодняшнего дня, очевидно. — Без глупостей, принцесса, — слышится голос мужчины позади, за ним — угрожающе лязгнула катана. — Не будь так груб, Томиока! Принцесса вовсе не настолько опрометчива, не так ли? Шинобу дышит глубоко, пытается утихомирить еще не сошедшую злость и оттого мелко подрагивает. Громкий голос второго воина неприятно давил на уши, одиноко раздавался по пустым коридорам и невероятно сильно раздражал своим энтузиазмом — никогда еще ранее девушка не хотела так кровожадно использовать весь свой арсенал самых болезненных отрав. — Разумеется, — выдыхает она, заворачивая за угол. Дворец всегда был ее домом, ее крепостью, оплотом традиций и красоты их нации. Сейчас же он посерел, освещаемый лишь пламенем идущего сзади мужчины и свечой в ее продрогших от вечерней прохлады руках. И коридоры, увешанные полотнами с портретами их семьи, и твердые татами, и исписанные мастерами пестрые двери — все стало для Шинобу вмиг таким тоскливым и давящим ей на совесть. Ведь то, что их семья так рьяно чтила и оберегала, они не сумели защитить. И теперь же лица, смотрящие с этих полотен, витиеватые коридоры, твердые татами — все это так давило на нее, что девушка почувствовала, как взор застелила тонкая, влажная пелена. Быстро проморгав и смахнув наваждение, она подошла к массивным дверям, ведущих в зал переговоров. — Мы пришли. Ох, и Томиока-сан, выпустите из рук катану, будьте так любезны. Если бы я хотела вас отравить, сделала бы уже давно, — спокойно, с королевским благородством произносит она, поставив подсвечник на небольшой столик. — И тут же лишились бы головы. — Полно Вам. В моих силах сделать так, что Вы и пошевелиться не сможете… Однако я хорошо понимаю, чем это чревато. Все же я не настолько опрометчива, не так ли? — девушка повернула голову в сторону сопровождающего Императора воина, что, (слишком пафосно) взмахнув хаори с алыми языками пламени, несколькими точными, правильными движениями рук зажег в зале свет. Посмотрев янтарными глазами на девушку, мужчина почти радостно изрек: — Так точно, принцесса! — Ренгоку… Император нахмурился, но все же убрал руку с рукояти, висящую на поясе. Даже не посмотрев в сторону своего воина, он махнул рукой в безмолвной просьбе оставить их, и тот, отчеканив ответ, незамедлительно захлопнул двери. — У меня есть преемник, — холодно молвил он, и девушка приподняла брови, поставив иссохший и шершавый от нечастого использования глиняный чайник над большой свечой. — И к чему это? — вопрошает та, сев за стол и ожидая, когда мужчина осядет с другой стороны. — К тому, что даже если ты убьешь меня и моих приближенных, в стране Дождей у меня есть преемник, который сможет продолжить мое дело. — Вот как… Теперь, когда в помещении наконец стало достаточно светло, Кочо позволила себе поднять взгляд и изучить вторженца, хмуро и молчаливо восседающего напротив нее. У него были длинные, запутанные и торчащие из-под низкого хвоста волосы, перевязанные алой лентой и неблагородно обрамляющие его правильные черты лица. Хаори красного цвета поблекло, кое-где было потертым и исполосованным в ходе сражения — очевидно, одеяние служит ему годами и было очень дорого ему. Он был опрятен, но весь его вид говорил о прямом пренебрежении своей внешностью — и это совершенно не вязалась с пониманием гордого, величественного монарха, который по общему пониманию должен был быть одет в дорогие шелка. Однако это был воин суровой закалки; не тот, кто наблюдает за исходом боя, тщедушно руководя со стороны, а, скорее, тот, кто хладнокровно ведет за собой войска, уверенный не столько в своей удаче, сколько в своей силе. Шинобу чувствовала его мощь. Не столь пугающе внушительная, как у Химеджимы, не столь импульсивная, как у воина пламени — эта мощь была выведена чистотой и благородством крови, взращена и натренирована годами настолько, что за этим неугасающим, неоспоримым потенциалом шли другие воины. Даже более сильные, чем он сам. И это было отвратительно. Он был отвратительный. Шинобу, напряженная их незыблемым молчанием, с громким стуком поставила на стол две глиняные, исписанные цветами глицинии чашечки. Она не привыкла к такой тишине, что давила ей на уши, не привыкла слышать треск языков пламени и свое собственное дыхание. — Не желаете ли чаю, Томиока-сан? Мужчина не удосуживается даже покачать головой, и девушка нервно улыбается, чувствуя, как на виске взбухает тонкая жилка. Это выводит ее из себя. Гнетущее молчание, треск пламени, озябшие пальцы. Все напоминало то время, когда она пыталась долгими ночами уснуть в кровати родителей, когда тех не стало. — О чем Вы хотели поговорить? Кочо тянет уголки в губ наверх и дотрагивается кончиками пальцев до глиняной поверхности чайника, оттянув крышку и звонко опрокинув ее на место, чтобы хоть как-то заглушить вязкую тишину. Она чувствовала его внимательный взор, скользящий по ее лицу и сползающий вниз, на гибкие, утонченные движения пальцев. Он смущал. Раздражал. Даже неистово злил — но Шинобу не подает вида, размеренно, глубоко дыша и чувствуя, как от напряжения грудной клетке за поясом оби становится тесно. Выстояв под удручающе холодным взглядом, Кочо наконец услышала его голос: — Одна из причин, по которой я пришел в эти земли — это выбор себе невесты. Шинобу, упершись ладошками о колени, удивленно вскинула брови, слегка оторопев, а затем издала нервный, тихий смешок, переросший в почти беззвучное хихиканье. Томиока недоуменно нахмурился и дернул щекой. Спрятав тянущиеся вверх уголки губ за кулачком, она посмотрела на воина и изрекла: — Ох, прошу меня простить, Ваше Величество. Неужели во всей Империи закончились красивые девушки? Мужчина комментарий принцессы не оценивает и качает головой, невозмутимо смотря ей в лицо. Девушка потянулась за чайником. — Я планировал жениться на ее Высочестве, — произнес он неизменно холодно, и его голос — неподходяще размеренный и спокойный — режет слух Кочо еще сильнее. Резко напрягшись, чайник едва уловимо дернулся во вздрогнувших тонких пальцах. Однако то не могло не укрыться от взора внимательных синих глаз. — Но затем я увидел Вашу магию, принцесса, — девушка понимает, что держать улыбку больше не в силах, поэтому поджимает губы и сильно хмурит брови, — И поменял свое мнение. Хрупкое положение видимого равенства между ними по крови и по достоинству, что создавала Кочо весь последний вечер, начало крошиться у нее прямо в руках от одной броской фразы; и ее старания держаться по-королевски статно, гордо и веско, кажутся ей совершенно бессмысленной, глупой иллюзией. Еле удерживаясь от того, чтобы не выплеснуть горячий чай ему в лицо, Шинобу все же коротко выдыхает через нос и натягивает учтивую улыбку обратно. — А я нет, Томиока-сан. Горите в аду. Томиока устремляет непонятный взгляд куда-то наверх, а после, взяв из рук девушки чашку, ставит ее на стол, не решаясь отпить из нее. — Я милосердный правитель, принцесса, — на мгновенье его спокойный взгляд наполняется обжигающим холодом, — Но не забывайте. Я из маленького государства создал империю. За мной пошли тысячи солдат. Я заставлял подчиняться. А тех, кто не подчинялся… Уничтожал. Шинобу прикрыла глаза, безмятежно делая глоток чая. — И Вас я тоже заставлю подчиниться, принцесса, — произносит он угрожающе, и девушка чувствует, как ее окатили мурашки оттого, что вокруг них стал витать бешеный накал, — Как заставил подчиниться Вашу сестру. Девушка распахивает глаза и затем — серьезно хмурится, прекращая улыбаться и откладывая чашечку в сторону. — Вы будете моей женой. Мне нужны сильные наследники и Ваша магия. Шинобу улавливает в мужском голосе непоколебимую власть, и тон его — бескомпромиссный, безаппеляционный — отдавал какими-то металлическими нотками. Попытки сохранить честь и гордость за маской напускного спокойствия оказались беспощадно растоптаны. — Я…лучше убью себя, Томиока-сан, — улыбается она, не поднимая голову и криво усмехаясь, — Если когда-то случится такое, Томиока-сан, я не оставлю своих попыток убить Вас или Ваше дитя внутри себя. Если когда-то я рожу от Вас — Ваш ребенок никогда не будет знать материнской любви. Ответ прозвучал незамедлительно, колко, будто бы мужчина ожидал ее реакции: — Тогда всегда есть Ваши сестры. Кочо замолчала. Затем, подняв взгляд помутневших фиалковых глаз, задрожала в беззвучной ярости. За маской вежливой, благородной учтивости держать злость она была больше не в силах. — Вы мне омерзительны, — шипит она, взглянув на мужчину исподлобья. Томиока медленно встал со своего места и хмыкнул. — Вот оно как. *** — Мои сестры… Что с ними будет? Шинадзугава ненавидел таких, как она. Робких, мягкотелых, беспомощных. Ее тонкий голосок давил на уши, а сердобольный взгляд аметистовых глаз проходился по его нервам. — Младшую найдет Игуро и отведет в комнату. А со старшей Император разговаривает. Что непонятного? — раздраженно произносит мужчина, проталкивая девушку внутрь комнаты, когда она подходит к исписанной бледно-розовыми цветами двери. — Просто…они же ничего с ними не сделают? — робко спрашивает Кочо, и Шинадзугава возводит глаза наверх, — Скажите, пожалуйста… — Ничего с ними не сделают. Если Император сказал — найти или поговорить, значит, так и будет, — он нетерпеливо закрывает за собой дверь и оседает на кресло возле зеркала, — Вы бы, блять, лучше о себе побеспокоилась. Святоша. Канаэ опускает аметистовые, заплаканные глаза вниз, смиренно уткнувшись взглядом в пол — и в этот момент напоминает мужчине фреску с какой-то девушкой божественного предназначения из церкви давно захваченной страны. От этого Шинадзугава хмурится и фыркает, отводя взгляд куда-то в сторону. — Вы…не уйдете? — неловко спрашивает та, и воин насмешливо приподнимает брови, — Я бы хотела пойти в ванную. — У Вас вроде бы отдельная комната на ванную есть. Девушка на секунду поджимает губы, смотря на него, а затем опускает взгляд на оковы, брякнув короткой, тяжелой цепью. — Я хочу…в туалет, Шинадзугава-сан, — тихо и несмело произносит она, и ее вид — смущенный и невинный, очень веселит и злит мужчину одновременно. Он встает с кресла и подходит к ней, с каким-то хищным оскалом взглянув на нее сверху вниз. — Ну так идите же, — ухмыляется он, встречаясь с аметистовыми глазами, — Я вполне осведомлен, что девушки не радугой ссут. Пораженная грубостью мужчины, Канаэ приоткрыла рот, а после поджала иссохшие и оттого кажущиеся тонкими губы. — Да Вы… Почему Вы… — Шинадзугава приподнимает бровь и самодовольно усмехается, увидев, как краснеют девичьи щеки и гневливо появляется морщинка над ее переносицей, — Разве Вам сложно выйти на пару минут? Маленькое, милое личико: настолько красивое, что кажется кукольным — от этого Шинадзугаве становится едва ли не тошно. Гладкая, изнеженная кожа никак не вязалась с привычным пониманием Санеми, где исполосованные в рубцах и увечьях тела считались абсолютной нормой. Мужчина раздраженно фыркает. — Если хотите, я могу петь, пока Вы там своими делами занимаетесь. — Что?! — и так большие глаза распахнулись и округлились еще больше, и Санеми зло усмехнулся: почему-то вид недовольной монаршей особы, ошарашено открывшей рот от возмущения, вызывал у него чуть ли не садистское удовлетворение. Однако затем, когда маленькие ладошки девушки сжали ткань плотного кимоно возле бедер, Шинадзугава зло зарычал, увидев, как наполняются слезами чужие глаза. — Блять. Избалованные неженки, — бросает он пренебрежительно, а после, приоткрывая дверь, добавляет, — Две минуты. Попробуете сбежать — я все снесу в этой части дворца нахрен. Не шучу. Я маг ветра. — А?.. — Канаэ устремила взгляд на мужчину, а после благодарно улыбнулась и поспешила преклонить голову, покуда мужчина не напомнил про время, — Спасибо Вам! Санеми прикрыл за собой деревянную дверь, раздраженно закатывая глаза. Отвратительная страна. Низкие ростом, но, видите ли, высокие духовно люди. Извечная зелень. Процветание. Витающий везде медово-цветочный запах глицинии. Фудзикана была самой мерзкой страной, в которой Шинадзугава когда-либо бывал. Его вымораживала слащавая идея всеобщего благоденствия, безбедной жизни и вечных улыбок. До одурения противно, фальшиво и неестественно. Потому что не существует мира, где во главе великодушный монарх делит престол с незыблемым абсолютом справедливости. Где не существует жизни впроголодь и тех страшных вещей, которые случаются в обычном мире. Фудзикана, очевидно, стремилась стать именно таким государством. Но к чему привела эта радужная, совершенно не прагматичная модель утопии? К тому, что сейчас этот великодушный монарх со слезами на глазах молит выйти его из комнаты, чтобы просто сходить в туалет. Зайдя в комнату чуть позже назначенного, мужчина застал девушку на том же месте, где она стояла до его выхода из комнаты. И, как бы его это не забавляло, в душе его вновь начало кипеть раздражение. — Что еще? — вопрошает он, вновь оседая на кресло. — Вы будете здесь всю ночь?.. — вопрошает она, звонко брякнув цепью. — Да. Глаз с Вас не спущу, — заверяет ее мужчина, удобнее раскинувшись на месте и закинув щиколотку одной ноги на бедро другой, — Не задавайте глупых вопросов. Канаэ хмурится, в нерешительности помявшись на месте, долго собиралась с мыслями под тяжелым взором воина, но затем, коротко выдохнув, все же изрекла: — Мне нужно снять кимоно. — И что? — Санеми вопросительно изогнул бровь, — Мне отвернуться?.. Не смешите. У Вас на кровати висят шторы. Но девушка не унималась и, хоть и осознавала свое положение, не могла не позволить своему голосу стать настойчивее. — У меня сложное одеяние, Шинадзугава-сан! Мне помогают снять его подданные, одной мне не справиться. — Всех подданных должны были разослать по домам. — У нас есть и те, кто живут во дворце! — Вы намеки на слово «нет» понимаете? Шинадзугава с нескрываемым интересом смотрел на то, как девушка, чей силуэт освещала лишь взошедшая луна, безуспешно пыталась развязать бант на поясе оби. Цепи на оковах задорно забренчали, и мужчина не сдержал смешок. Устремив смущенный взгляд на него, в конце концов, Кочо подошла к ложе, устало присев на кровать и потянув за веревочки балдахина. Воин осознает, что он физически не может закатывать глаза боле. Все ее существо пыталось давить ему на жалость, скрываясь за маской беспомощности. Редко когда в его глазах девушки выглядели настолько убого. Девушка так и легла на кровать, сняв шелковые сэнгай и укрываясь одеялом. Во тьме он слышал только звон металлических цепей и нервное ворочание девушки на постели. Обреченно вздохнув, Шинадзугава поднялся с кресла. — Вы так и будете действовать мне на нервы?! — тихо прорычал он, подходя к ложе и резко отодвигая ткань. Кочо испуганно дернулась, приподнимая голову и тут же передвинулась на другую сторону постели, широко распахнув глаза. Пренебрежительно фыркнув и поджав губы, мужчина грубо схватил ее за щиколотку и потянул на себя, отчего бледно-розовая простынь неприятно скаталась под ее лопатками. Шинадзугава брякнул ключом, ловким движением вставляя его в замочную скважину и вынимая девушку из оков, но, моментом погодя, тут же сцепил их на тонких лодыжках. — Спасибо… — произносит она сипло, потирая затекшие запястья, однако, когда видит в руках мужчины блеснувший металлический отлив лезвия ножа, тут же отмахивается и испуганно верещит, — Ч-что Вы делаете?! Застывшая на его лице тень издевки и сильная, до боли крепко сжимающая ее рот ладонь заставляют Канаэ широко распахнуть глаза и мелко задрожать, позволяя плескавшемуся в глубине души ужасу обхватить ее плечи в скользкие, будоражащие объятия. Девушка прочувствовала, как по всему телу выступил холодный, липкий пот. — Я напугал Ее Величество? Какой я молодец, — хрипит он с ухмылкой и, когда маленькие ладошки безуспешно пытаются отодвинуть его от себя, перехватывает их обеими руками и заводит их за головой. — Вы не посмеете… — шепчет девушка, и Шинадзугава с интересом наблюдает, как трясется от страха ее нижняя губа. — Да ну? Металлическое лезвие прикоснулось к коже ближе к ключицам, слегка царапая их, но даже в темноте он видел, как к белым полоскам приливает кровь — настолько нежная и чувствительная кожа у нее была. Кончик ножа резко спускается вниз, поддевая кромку пояса оби. Кочо быстро и часто задышала, дергаясь и пытаясь выползти, однако мужчина придавливает ее к постели, поставив колено на ткань кимоно между ее бедер. — Я буду кричать… — почти истерически зароптала она, но мужчина чувствовал, что все, что она может выдать от сковывающего его страха — это жалкие писки и взвизгивания, и потому не сдерживает смешок, — Не надо… Воин поддел плотную ткань, распиливающими движениями повел лезвие наверх, распарывая пояс и тонкие веревочки. Шелковые полоски жалко рухнули на постель, обнажая нескромно выглядывающую девичью грудь. Девушка сдавленно пискнула от ужаса, и мужчина склонил голову набок, наблюдая, как поджимаются аккуратные губы, прокушенные ею самой до крови. Выдохнув, Санеми отстранился. — Не льстите себе, Ваше Величество. Вы не в моем вкусе. А даже если бы и были — наш Кодекс запрещает трогать женщин без их согласия, — немного подумав, мужчина добавляет, — Мне просто понравилось выражение ужаса на такой благородной мордашке. Будь Вы голубых кровей или же как я — перед ликом опасности все равны, знаете ли. Он отошел, небрежно откинув легкую ткань балдахина и вновь вальяжно располагаясь на своем месте. Девушка осторожно встала, беззвучно сотрясаясь и пытаясь запахнуть халат, пряча нагую грудь. — З-зачем?.. — вопрошает она тихо. — Вы же хотели снять кимоно, Ваше Величество. Как видите, подданных звать не пришлось. — Вы порезали мне платье… — В Вашей стране какое-то особенное «спасибо»? Канаэ обиженно сжала в руках упавшие лоскутки и веревочки, все еще не слушавшимися пальцами связывая ткань между собой, чтобы перевязать халат поясом. Все, что она хотела весь вечер — уткнуться в подушку и наконец предаться слезам. Влажно всхлипывать. Но сейчас, в глухом отчаянии глотая слезы и побоявшись издав хоть малейший звук, Канаэ вновь ложится на подушки, вздрагивая от каждого шороха и потянув уголки рта вниз, когда в горле встает до боли неприятный комок. О боги, как это унизительно. Как же, как же унизительно. Этикет. Кроткий взгляд. Благородная улыбка. Тонкие, изящные движения и легкое дыхание. Осанка — безукоризненно прямая, за малейшую сутулость мама неприятно постукивала ивовым прутиком по лопаткам. Ведь все достоинство ее нации, их семьи, ее самой — в ее королевском стане. Сейчас Канаэ впервые за долгое время сворачивается в постели калачиком, поджимая к себе подушку. Достоинство. Честь. Гордость. Все беспощадно втоптано грязь, низведено до основания, без малейшего шанса на воссоздание. Канаэ никогда не хотела быть матриархом. Она всегда знала, что когда-нибудь вверенное ей достоинство сохранить она не сможет.