Феникс

      Он шёл ночным лесом, поглаживая подушечкой большого пальца ровный ряд перстней, которыми были увешаны его пальцы. Было удивительно зябко даже под тёплой курткой, которую Сокджин, препираясь, не желал брать, настаивая, что на дворе всё равно август стоит, но он подозревал, что дело было не в холоде. В маленьком рюкзаке лежал запас еды, пара сменных футболок, кошель золота, нужные бумаги, к ним заботливо уложились карта и компас. Сокджин посмотрел ещё на брата в недоумении, мол, зачем, если его и так как новогоднюю ель амулетами обвешали? Брат упрямо цыкнул, застёгивая замок и подстраивая бретельки под рост Сокджина.       — Нормально? — Спросил он шёпотом.       — Да, — мальчик кивнул, глядя на брата своими большими, удивлёнными глазами.       — Хорошо. — Сокджина заключили в медвежью хватку.       За окном раздался шелест крыльев и уханье, и мальчики замерли на секунду, но тут же расслабились, как только увидели силуэт японской иглоногой Сокчона. Джин сделал пару шагов к ней. Птица уставилась на него своими жёлтыми глазами и согласно понурила голову, позволяя Сокджину неловко потрепать её шейку.       — Я пошлю Скифа тебе другим путём, назавтра после заката. — Всё так же осторожно произнёс брат, заставляя Джина остановиться и удивлённо моргнуть.       Всегда реагирующая на слова птица же даже не подняла головы.       — Хён-ним… — Не то чтобы Сокджин не хотел быть со Скифом.       Птенчиком, Скифа подбили магловские любители трофеев, которых мама приняла за лесных бандитов — брат сказал тогда строго, что, по сути, разницы между ними нет, нежно поднимая измученное тельце. Он выходил его и только потом показал его безмерно любопытному пятилетнему Джину. Скиф стал им обоим преданным другом и расставаться с ним Сокджину ой как не хотелось, но он знал, что у Сокчона с совой была какая-то особенная связь.       — Не хочу, чтобы ты был один. — Брат мягко накрыл руки Джина, сжимая их в кулаки и подтянул к карманам худи. — Держи их так, когда будешь идти — лучше чтобы не видели перстней. Но если не можешь прятать руки — лучше не снимай.       Сокджин кивнул и они вместе пошли к дверям, громко скрипели раскрывающиеся створки и мальчики задержали дыхание, надеясь, что никто не встал. Гирлянда фонарей во дворике покачивалась от ветра. Босые и сонные их встретили Хосок и Чонгук. Прощание было быстрым и бессловесным, но Гуки зарылся носом в плечо Сокджина и упрямо сопел. Хосок лучезарно улыбался — они за ночь до этого долго говорили, делились опасениями, представляли, какой бардак поднимется, когда уход Сокджина вскроется и как достанется его матери и брату. Хосок говорил о том, что старейшина не поленится его найти, прежде чем спустить со всех по три шкуры. О том, как будет скучать. Скиф предупредительно угукнул напоследок, Хосок выскользнул из объятий Джина и накрыл ладонью плечо упёрто в землю глядящего Гуки.       — Не оглядывайся. — Строго наказал ему брат, как только Джин сделал шаг за открытые в ту ночь ворота. Один из спящих под действием дружелюбно подлитого в ужин зелья охранников встрепенулся слегка и Джин ускорил шаг, преодолевая такое сильное желание ослушаться брата. В горле стоял ком.       — Не оглядывайся! — Громче повторил Сокчон и Джин почувствовал быстрее, чем увидел, яркий шар из сиреневого света пронёсшийся мимо его уха в небо. Шар рассыпался на тысячи мелких звёзд, и ночь стала светлее. Джин шагнул вперёд и трава перед ним расстелилась с шорохом, образуя тропинку, ведущую в густые заросли. Мальчик недоумённо взгляд в небо бросил, но оно ответило молчанием и он пошёл туда, куда повели его чары, не понимая, как он будет продираться через плотные кущи, но вскоре ветки деревьев начали расступаться, пропуская Сокджина вперёд. Даже в ночь в Лесу не чувствовалось опасности. Дикое зверьё его обходило, тени бандитов не прятались в листве. Джин шёл со светом — казалось, что бесконечно, послушно глядел лишь вперёд.       Светало. Смеркалось. Мимо протекали леса, лесочки, сёла, в которых Джин сливался с толпой в своём магловском облике. Он спал под деревьями и подворовывал еду, после того, как первый паёк закончился. Черпал воду из ручьёв, не смелясь взглянуть в отражение. Искушение было сильным: вглядеться в водную гладь и поймать глаза в её холодном блеске, глянуть глубже, ниже. Где мама? Где Сокчон? Насколько сильно всем досталось? Но Джин держался и вместо воды глядел в небо, вставал и шёл дальше. Он не знал, сколько оставалось. Пускай. Запрыгивал в грузовики добрым фермерам, когда их путь пересекался с его тропой. Делил хлеб с их семьями, взамен подметал в домах, помогал матерям готовить ужины и шёл наутро дальше.       — Чудак. — Сказал, смеясь, ему один из детей в одной из семей, где он оставался.       Он лежал на старом пуховом одеяле, на полу, пока забавный восьмилетний парень с большими ушами и удивительно милой квадратной улыбкой, свесился со второго яруса кровати и смотрел во все глаза на профиль Джина, пялящегося в потолок. Он спросил до этого, мол, откуда Сокджин взялся такой и куда идёт — а Джин всё вывалил, зная и рассчитывая, что его слова за сказочные бредни примут. Про деревянный дом большой в лесу. Про то, что этот дом похож на страну, со своими границами и законами, сосуществующими семьями и классами для детей. Про большой ручей, на котором женщины и девушки стирали. Про вьющиеся меж деревьями верёвки с бельём и дровами, про правило «срубил одно дерево — посади два». Про мудрые деревья, которые рубить было нельзя. Про маму и Сокчона, про Гуки и Хосока. Даже про Старейшину и сиреневый шар, что освещал его путь, и про портал, к которому тот путь вёл. Старший брат того парня скрестил руки на груди и отчаянно пытался заснуть, но шёпот и ворочанье мешали.       — А куда ведёт портал, хён-ним?       — А вот это уже секрет, который не мне принадлежит.       — А вот это отличная нота, чтобы вы оба замолчали. — Прошипел парень с нижнего яруса.       Младший виновато захлопал глазами, кивнул Сокджину, мол, спокойной ночи и к стене отвернулся. В полуосвещённой комнате часы показывали уже около одиннадцати, и Джин вздохнул, разочарованно, понимая, что выспаться ему не придётся. Он закрыл глаза, отметая из головы милые сердцу домашние образы, Хоби в растянутой белой футболке, Сокчона, выходящего с утра навстречу лесу и со свистом призывающего Скифа, тут же пикирующего вниз с какой-нибудь ветки дерева. Мамины руки, творящие чудеса, не снившиеся даже никому из общины. Из всех чаровников она была искуснее всех, хитрее и мудрее. Джин всё детство старался впитать её умения, рассказы о школах чародейства, о больших городах, где магловские технологии стали такими, что маглы, вообще-то, в своём роде уже сами стали волшебниками. Они с Сокчоном, Чонгук и Хосок могли часами сидеть и слушать её рассказы, пока старшая сестра не забирала Хосока, озираясь с опаской на женщину, слова которой для общины временами походили на бредни сумасшедшего.       Мать Джина не была Дитём Леса, как её муж, как её дети — не по рождению. Она родилась и жила в Сеуле, закончила Махотокоро с золотой мантией, у неё была отличная мракоборческая карьера в Токио, пока, в один прекрасный день, её не вызвали в Англию помогать расследовать произошедшее в Годриковой Впадине убийство Джеймса и Лили Поттеров, чудесное спасение их младенца и исчезновение Волан-де-Морта. Расследование подкосило её и, вернувшись в Токио, первым делом она положила заявление об увольнении на стол японского Министра Магии и, спустя пару дней, уехала в Корею: там ей пришлось столкнуться с непониманием семьи, непризнанием и упрёками, ведь её уход в то время, как в мире царила нестабильность, считался за дезертирство. Мама Сокджина не готова была мириться с неприятием и отвращением. Пользуясь в те времена ещё существовавшей информацией о местоположении общины Детей Леса, известной своей отрезанностью от остального магического мира и более независимыми законами, Мама Сокджина превратила свою побелевшую мантию — позорный знак, ставящий её на один уровень с убийцами и ворами в портал и очутилась в заветном Лесу. Чары помех не позволили порталу перенести её туда, куда она должна была перенестись, она попала в место, находящееся приблизительно в неделе ходьбы от территории непосредственно общины, однако, она не стала отчаиваться и нашла небольшой населённый пункт. Слух о женщине, появившейся неожиданно в краях дошёл до Детей Леса и, заинтересованный в происходящем, Старейшина общины сам вышел на связь с мамой Сокджина. Он выслушал её историю, и, хотя строгий, выведенный за века болезненного опыта общения с магами из внешнего мира, кодекс предписывал, что лишь ребёнок, или предначертанный одному из членов Детей Леса мог стать членом общины, проникся сочувствием и предложил матери Джина убежище. Закон, в итоге, впрочем, нарушенным не оказался: в общине мама Сокджина нашла человека, предначертанного ей, они благополучно прошли через свадебный ритуал сожжения, доказав, что богам был угоден их союз. Старейшина, решение которого понравилось не всем Детям Леса, после того, как сама магия связала родителей Сокджина на глазах у всех, вновь заработал себе непоколебимый авторитет.       Старейшина Детей Леса и сам был образованным человеком — но, в отличие от матери Сокджина, Махотокоро не вызывала у него добрых воспоминаний. Его исключили на третьем курсе за применение запрещённых практик и лишили магических способностей. Поэтому, обычная магия Детьми Леса не практиковалась, а образование в школе считал он ненужным и ограничивающим. Мама Сокджина же хотела бы, чтобы её дети учились нормально. Дело Детей Леса она уважала: они жили, добывали себе сами всё, что нужно, практиковали базовую магию, в которую входили и некоторые тёмные практики — но даже они использовались во благо. Дети Леса защищали свой дом и свой Лес, избавлялись от бандитов и спасали нуждающихся животных, помогали детям со способностями учиться контролировать силы, базовым навыкам вроде письма и счёта, жили в мире с маглами из прилегающих населённых пунктов, вели с ними торговлю, помогали тем, кому магловская медицина помочь уже не могла. Да, Дети Леса могли дать детям достойное воспитание, но это была не школа, не шанс иметь нормальную карьеру, не жизнь, которой хотелось бы ограничить ребёнка: хотелось, чтобы и Сокчон, и Сокджин могли посмотреть мир, как и она, мир, в отличие от мира её юности, лишённый войны и тьмы. Чтобы у них выбор был. И запрет на образование ещё не так её беспокоил, когда она смотрела на подрастающего Сокчона. Сокчон, казалось, и был сам Лес, в глазах его блестели лучи солнца, пробивающегося сквозь листву, он сливался в обьятиях с мудрыми деревьями, дыша их опытом. Но для Джина, которому в Лесу было хорошо, но явно хотелось большего, она видела спасение в школе.       Джин тяжело выдохнул. Сердце в груди колотилось. Сиреневый отблеск неба напоминал о доме, ему было всего одиннадцать и, да, ему хотелось приключений, но, когда миновали первые сутки после его побега, ещё больше хотелось домой. Хоть глазком взглянуть на них хотелось, ещё раз. Услышал голос малого, когда в дрёму проваливался, смахивая незаметно непрошенные слёзы:       — Странный ты, хён. Идёшь непонятно куда, когда есть дом.       — Тэхён! — Рявкнул на него старший брат и мальчик тут же, насупившись, отвернулся лицом к стене и укрылся с головой одеялом.       Наутро Сокджин как-то слишком тяжело шёл, уставал быстро и часто отдыхать садился. Существующий только в его глазах сиреневый свет, прокладывающий ему путь, стал ярче, а это значило, что портал был ближе. Вот-вот бы он очутился в Сеуле, перед маминым домом детства, с охапкой писем и номером квартиры. Вот-вот бы исчез Лес, и… Захочет ли он вернуться? Сможет ли он писать маме, Сокчону, ребятам, или это и вправду всё, и мама ничего не преувеличила, когда объясняла Сокджину, что им предстоит разлука? Сокджин вздохнул тяжело, остановился у ручья и присел перед ним, оправдывая себя тем, что делал это лишь для того, чтобы заполнить флягу. Притоптанная трава вела в холм, где Путеводная Звезда вновь реструктурировалась в сиреневый шар, его было видно сквозь деревья совсем рядом. В землю наполовину был зарыт какой-то грязный белый предмет, вокруг которого нарастала горящая синева.       Мамина мантия.       В груди у Сокджина защемило при виде измаравшейся ткани. Мамина гордость, ставшая символом позора, знак отличия, побелевший после того, как она присоединилась к Детям Леса. Мама говорила, что их магия в обычном магическом обществе была запрещённой и заканчивалась бы, безвозвратно, тюрьмой. Она объясняла, что магия Детей Леса была во многом проще, чем магия, которой учились в Махотокоро, целительские заклинания и обряды были даже сильнее. Но за простотой стояла цена. Природа не терпела тех, кто шёл лёгкими путями и отыгрывалась своеобразно, восстанавливая баланс, собственное понимание справедливости. Она говорила, что законы магического общества сильно разнились с уставами общины. Что справедливость в них есть, но иная.       Мама. Он бы хотел, чтобы она была с ним в момент, когда он сам получит мантию. Чтобы сказала что-то на прощание, а не разъяснила бы Сокчону, что делать и закрылась в себе. Он бы хотел, чтобы она сейчас была рядом.       Чтобы она показала ему, что это за штука такая, трансгрессия — тогда бы не пришлось тащиться сюда столько времени. Не осталось бы секунд на сомнения, оглянуться назад стало бы хотеться тогда, когда стало бы уже слишком поздно — но в лесу вокруг дома были чары табу для всех, кроме сына старейшины, а уходить туда, где их не было, вдвоём было слишком опасно. Опасно было даже уходить одной, чтобы активировать заново портал — но из двух зол приходилось выбирать наименьшее. В глазах снова защипало и Сокджин всё-таки опустил голову к отражению, внимательно вгляделся в то, что ему предлагало течение. Отражение выглядело осунувшимся, он моргнул пару раз, выдохнул и сфокусировался, как его учили. В пальцах слегка закололо. Рябь размыла отблески заходящего солнца, всё ещё пробивающегося сквозь деревья. Краски отражений становились ярче, отменяли тёмно-коричневый тон, задаваемый дном. Вот и течение стало незаметным, а перед ним будто окно открылось.       Мама сидела в доме, с Сокчоном, они привычно резали продукты на обед и на месте, где всегда сидел Сокджин, теперь был насупившийся Чонгук. Его маленькие ручки ещё были не приспособлены, недостаточно сильны, чтобы от его усилий на кухне был какой-то хоть толк, но мама подбадривала его, мягко указывая на ошибки и незаметно делая жесты руками, от которых косо порезанные малышом овощи приобретали идеальный вид, вызывая у Гуки славную улыбку, делающую его похожим на зайчонка.       — Я так люблю вас. — Прошептал Джин, забываясь, не в силах отвести взгляд от этой мирной картинки. — Очень люблю.       Мама вскинула голову, стоило словам Сокджина слететь с губ, её потерянный взгляд забегал вокруг и остановился прямо на Джине. Он увидел тень перед её лицом, а потом почувствовал крепкую хватку на руке, но ощущение продлилось лишь секунду, пускай и достаточно длинную, чтобы Джина охватил липкий ужас. Джин подскочил тут же, отскакивая от картинки, тотчас вновь превратившейся в воду. В панике он огляделся, схватил рюкзак и побежал к порталу, слыша, как там, где он вот только что стоял поднимается вихрь. Периферией он заметил поднимающийся песок, но оглядываться не было времени, нужно было достать до портала, срочно, нужно было ещё полминуты хотя бы.       Нога оступилась на песке, и Джин упал. За спиной уже он услышал хохот и приближающиеся шаги. Голос сына старейшины произнёс:       — А ведь у тебя почти получилось! — Воскликнул Сынхён, стремительно приближаясь, — я думал ты раньше обломаешься, а ты вот так…       Слишком поздно, но он всё же вспомнил Сокчоново «не оглядывайся». Грязная белая ткань была прямо перед лицом, только вытяни руку — и всё. Он почувствовал, как его ноги хватают и понял, что это — всё, но всё же вцепился в кусок материи, чувствуя, что Сынхён начал пытаться трансгрессировать. Воздух вокруг Джина будто сжался, сдавливая виски, шумела голова и перед глазами слегка плыло, резкая боль пронзила его ногу, а пространство завихрилось.       А потом наступила темнота.