Феникс

      Он был в библиотеке. Потому что где бы ему ещё быть. Он не вышел на ужин, он не пришёл на матч, он, кажется, не приходил даже ночевать за ночь до того. Он, наверное, даже не менял положения с тех пор, как засел тут над учебниками, лишь ерошил свою густую светлую шевелюру время от времени.       — Хей, незнакомец. Я принёс тебе поесть. — Шёпотом сообщил Джин, ставя перед другом свёрток, заботливо собранный за ужином.       — Хён! — Намджун расплылся в широкой улыбке, его голос разнёсся по помещению как-то слишком громко и он словил неодобрительный взгляд библиотекарши и нескольких студентов, разбросанных за столами. — Спасибо.       Джина тут же заключили в неуклюже-крепкие объятия, он осторожно высвободился и присел рядом, заглядывая в учебник по трансфигурации, исписанный мелко по полям рукой Намджуна.       — Тебе лучше сделать акцент на зельеварение. — Сочувственно посоветовал Джин, понимая, что полностью избавить Джуна от фанатичного изучения учебников он явно не сможет. — У нас сейчас по пять уроков в неделю. И Чо берёт только с «превосходно».       Джин сразу пожалел о том, что открыл рот. Взгляд Джуна тут же сделался как-то по-новому озабоченным, парень даже отложил, закусив щёку изнутри, ребро, от которого только что щедро откусил. «Класс», — подумалось Джину, — «теперь он и не поужинает».       Зелья для Джуна были страшнейшей бедой. В его табеле за пять лет школы не было ни одного балла ниже «превосходно», за исключением злополучного предмета, который он адским трудом вытягивал на «выше удовлетворительного». Он знал теорию на отлично, выше всех тянул руки, записывал подробные конспекты и понимал, как работают зелья так, что даже Джин к нему иной раз с вопросами подходил. Но вот когда дело касалось практики… За первые три недели в школе Намджун успел угробить восемь стандартных котлов, прежде чем сумел сварить зелье от фурункулов, не плавящее всё на своём пути. На третьем курсе он собрался отчисляться со слезами на глазах после того, как подопытная лягушка умерла от его уменьшающего зелья. Сейчас, на пятом, Намджуновы отношения с котлом и ингредиентами были примером гармонии по сравнению с ужасами, происходящими в ранние годы, но, глядя на других студентов становилось ясно, что он всё ещё знатно отставал по многим пунктам.       Джин неловко растянул губы в улыбке и положил руку на плечо Намджуна. Тот тихо сказал:       — Я с ними и копался, честно говоря. Устал немножко, решил передохнуть… Вот так.       — Пойдём в блок. Пойдём-пойдём, сейчас я соберу это барахло. — Джин проигнорировал недовольную гримасу Джуна и захлопнул, один за другим, все учебники.       Джун устало потёр переносицу и улыбнулся мягко, его пушистые волосы торчали во все стороны, очки повисли почти на кончике носа и Джин их сдвинул обратно туда, где они должны были быть:       — А завтра пойдём в кабинет зелий и я посмотрю, что у тебя не идёт с амортенцией, хорошо?       Джун просиял было, но потом буркнул недовольно:       — Ага. С твоим графиком тренировок.       — Меня же отстранили. — Фыркнул Джин.       — Ког… Чёрт. Матч. — Пробормотал Джун, его глаза расширились удивлённо, вид человека не понимающего, какой сейчас век, постепенно уступал место виду самого раскаивающегося и виновного во всех смертных грехах. Джун тут же снова заметно поник: — Извини меня, пожалуйста.       — В комнату пошли, горе луковое.

***

      Казалось, что после событий минувшего месяца, что-что, а матч, закончившийся дракой, точно не сможет испортить всем настроение ещё сильнее. Но башня факультета Дзосотиэ, двери в которую венчали нарисованные пейзажи в голубых оттенках, в тот день была погружена в какое-то совершенно доселе невиданное уныние — впрочем, Джин был уверен, что и «красный дом» Рэцуюгора пребывал в подобном духе. Гостиная пустовала: за исключением пары небольших групп пяти- и семикурсников, которые уж слишком были погружены в ужас от предстоящих экзаменов, чтобы горевать из-за дисквалификации загонщика, неудачного матча и политической обстановки, все студенты факультета разбрелись по спальням. Час был не совсем ещё поздний, хотя за запотевшими стёклами нефритового дворца уже виднелась лишь чернота.              Джин зябко закутался в свою горчичную, недавно начавшую мягко сиять, мантию. Намджун сидел напротив, на полу, сцепив руки в замок и прикусывая, нахмурившись, левую щеку изнутри. На его снившейся даже не каждому шестикурснику изумрудной мантии поблескивал серебряный значок старосты, из кармана брюк торчала пятнадцатидюймовая палочка из вишнёвого дерева. Намджун был расслабленный, сонный, уютный и явно бы променял задушевные рассказы о не очень уж интересовавшем его квиддиче на тёплую кровать, но он слушал внимательно, иногда приподнимая взгляд на Джина.       — Ты тоже думаешь, что я не прав. — Заключил, а не предположил Джин, хотя Намджун молчал, уставившись перед собой и задумавшись о чём-то.       — Не знаю, хён. — Пространно ответил Джун спустя паузу.       В его лице немного осталось от той детскости, которая витала в воздухе, казалось, лишь пару лет назад. Он становился всё более похож на Ёнчхуля с каждым днём, правда, после того, как Юнха помогла Джуну магией обесцветить волосы, разница стала более очевидной. Он рос выше остальных и почти догнал отца к пятнадцати годам, черты лица стали немного резче, облохматившаяся кожа на вечно обветренных уголках губ полностью исчезла, оставив чуть более тёмный оттенок по контуру в напоминание.       — Хидео жаль. — Заключил он, слегка потирая скрюченным указательным пальцем подбородок. — Я… Не могу осуждать его, хён, я бы места не нашёл себе, если бы с Кёнмин что-то случилось. И… Аяко чудесная. — Джуна передёрнуло в плечах едва заметно: с её исчезновения месяц доходил, ни самой Аяко, ни даже её следа хоть какого-то никто не обнаружил до сих пор. Он добавил чуть слышно: — Папа всегда говорил, что она единственная нормальная из их семейки. Была. И вот теперь… И Хидео её любил страшно, всегда. А сейчас…       Кто-то из студентов осуждающе уставился на Намджуна и он неловко улыбнулся, извиняясь. В гостиной Дзосотиэ, где сама Аяко разгуливала всего лишь год назад (первая в истории факультета капитанша команды по квиддичу, лучшая ловчиха, принёсшая четыре Кубка факультету, староста школы, валедикториан — Аяко была единственным человеком, кто не подавал заявку на стажировку в Министерстве Магии, а сам получил пригласительное письмо без, в чём не сомневался никто, какого-либо вмешательства со стороны отца), разговоры о старшей из семьи Масуда в последний месяц были, мягко говоря, не приняты. Джин раздражённо поджал губы, они с Намджуном склонились чуть ближе и понизили голос ещё:       — Это ведь не похоже на неё, хён.       — Я знаю. — Согласился Джин. — Ни записки, ни известия никакого. Просто пропасть… Не поверю, что она сама могла так поступить… Безалаберно, что ли.       Джун руку приподнял, мол — сам видишь:       — Отец говорит, что у них такая головомойка теперь, пропал сотрудник чужого Министерства… Эта катастрофа со шкафом ещё… Ну вот что с ней в Сеуле за два дня до возвращения произойти могло?       Джин грустно поёжился, глядя в сторону, невидяще. В отличие от Хидео, с которым, как утром верно подметил Юнги, Джин был на ножах с первого дня в Махотокоро, с Аяко у него никогда не было проблем: нуна, несмотря на неприятную необходимость растаскивать своего младшего брата и сокомандника по разным углам, всегда была добра к Джину. В её строгом «Хидео», когда тот обзывался на Сокджина за причастность к общине Детей Леса, было столько стали, что младший Масуда и впрямь затыкался. Против капитанства Юнги, одного из своих ближайших друзей, Джин явно ничего не имел — но, справедливости ради, когда Аяко доигрывала свой последний матч, Джину было немного грустно, что теперь серебряный значок и бремя руководства перейдёт в руки кому-то другому.       Было неудивительно даже, что Аяко из всех отделов, где ей пророчили блестящую карьеру, выбрала самый неприятный: преступления против маглов совершались редко и обычно были сущей ерундой, вроде растворяющихся ключей и взрывающихся унитазов. Но иногда, спасибо всё ещё сохранившимся с Тёмных Времён артефактам, в отдел попадали поистине жуткие дела: например, сломанный исчезательный шкаф в Сеуле стал настоящей трагедией, погубившей двадцать три человека. Купленный на блошином рынке злополучный предмет мебели когда-то имел близнеца. Многие семьи, находящиеся в зоне действия табу на трансгрессию покупали такую пару, чтобы в случае чего иметь возможность исчезнуть быстро и не оставляя следов. Такие шкафы, конечно, нашли применение и у тёмных магов, стремящихся укрыть свои нелегальные артефакты от глаз мракоборцев, которые получили право произвольно осматривать дома семей, находящиеся под подозрением.       Шкаф старой маглы, как заключило расследование, своего близнеца утерял, но, из-за возникшей неисправности устройства, несколько предметов, в своё время проходившие через механизм оказались «подвешенными» в пространстве. Затем, шкаф начал их восстанавливать и успел выкинуть две вещицы до того, как делом заинтересовалось Сеульское Министерство Магии: первой был, почерневший от времени, серебряный антикварный браслет с вкраплениями лучистого колчедана и большим агатом в центре, который купившая шкаф магла нашла внутри на третий день. Она не прикоснулась к вещице до вскоре наступившего дня своего рождения: в день праздника же, она решилась показать изделие знакомому ювелиру, и её прикосновение вскрыло проклятие, стёршее квартиру вместе с её владелицей и семью гостями с лица земли. Частично обрушившийся конструктив здания привёл к смерти ещё шестерых человек: многодетной семьи, проживающей аккурат над местом происшествия. На удивление, дольше всех продержалась двухлетняя девочка, но и она, попавшая из-за падения в зону действия проклятия через два дня сгинула в больнице.       История не вызвала подозрений у Министерства Магии — всё действительно выглядело как взрыв бытового газа, жильцов остальных квартир эвакуировали, муниципалитет пообещал всем всё возместить и устроить проверку проводки в нескольких тысячах жилых зданий по Сеулу, да только вот несчастья на этом не прекратились. Оставшийся, на удивление, целым после «взрыва» в квартире, исчезательный шкаф, вместе с рядом другой уцелевшей мебели, приглянулся молодой паре, проживающей на грани нищеты. Под общий шумок, ребята ночью пробрались на опечатанную территорию и воплотили свой план по обновлению своей дыры мебелью мертвецов. Отпраздновать это «радостное» событие пара пригласила своих друзей, а когда закончился раздобытый заранее алкоголь, шкаф подкинул неожиданный подарок: старую бутылку соджу, липкую на ощупь от количества пыли, с потрёпанной, пожелтевшей этикеткой в середине. Парень и семеро друзей, приглашённые на пирушку к бутылке отнеслись со скептицизмом, а вот девушка, как выяснилось потом, любившая приложиться и особо не брезговавшая ничем, решила сделать «пару глоточков».       «Пары глоточков» вполне хватило, чтобы запрещённое зелье, вызывающее у выпившего его безумие, побудило девушку зайтись в приступе истерики, прежде чем зарезать всех присутствующих — особенно жестоко девушка обошлась со своим парнем, выколов ему глаза. Затем, когда через несколько часов эффект «соджу» спал и девушка увидела, что натворила, она вызвала полицию и, едва завершив дрожащим голосом телефонный разговор, прерываемый горькими, безумными рыданиями, повесилась. В этот раз, действие зелья показалось уж слишком знакомым Министерству Магии и с происшествием отправили разбираться мракоборцев. Когда же обнаружился исчезательный шкаф, дело автоматически перешло под юрисдикцию отдела преступлений против маглов и, поскольку достаточно пожилой уже Хан не мог физически разбираться в подобных делах, а молодой Чанг просиживал штаны в Министерстве, проявляя активность только в буфете, где всегда можно было найти симпатичных девушек, Сеул запросил помощи у Токийского Министерства Магии. Решение послать в Корею славящуюся своим состраданием к маглам Аяко было принято практически тут же и уже через час Аяко была в чёрных мраморных стенах здания Сеульского Министерства.       Работы было предостаточно: нужно было разобраться с магловскими следователями, применить к ним заклинание Забвения и состроить складную для маглов версию произошедшего. Важнее всего же было разобраться со шкафом: его следовало забрать в Министерство на экспертизу, узнать, кто продал вещицу старой магле, нашедшей браслет, отдать этого человека в руки Министерства для дальнейшего разбирательства и, в конце концов, ликвидировать шкаф. Несмотря на объём, работа Аяко была уже на момент её исчезновения почти завершена, оставалась лишь пара бюрократических формальностей.       Что до преступления, оказалось, что виновник — один из продолжателей дела орудующего в Европе до 1998 года Тёмного Лорда. Убеждённый маглоненавистник (пускай и сам полукровка) Кан Минхо, решил навести в Сеуле «порядок». Это понятие мужчина понимал своеобразно: по дневникам выяснилось, что Кан считал, что должен уничтожить всех, как он выражался, «грязнокровок», а затем совершить суицид, поскольку и в самом Минхо была кровь маглов. Мужчина не очень понимал, как воплотить подобное в реальность, но, для начала, решил потренироваться.       В качестве подопытного кролика он выбрал свою бабку, которая, после смерти его «грязнокрового папаши», выгнала его мать из дома. За этим для матери-одиночки с пятилетним сыном на руках последовали несколько лет нищеты, но, к счастью, женщине помог влюбившийся по уши овдовевший маг. Старик был сбежавшим от суда Пожирателем Смерти. Его жена погибла в Первую Магическую Войну от рук лондонских мракоборцев, лишь укрепив в сознании мужчины ненависть к той власти и верность к своему Повелителю. Он не был особо активен в силу возраста во время Второй Магической Войны, и, в день падения Тёмного Лорда, этот волшебник, один из немногих не сражавшихся при Хогвартсе, услышав весть о поражении, воспользовался своим волшебным шкафом и бежал в Сеул, где и находился шкаф-близнец. С собой он прихватил несколько тёмных артефактов, а для тех, кто должен был прийти и арестовать его, он повесил заклинание, уничтожающее всё на своём пути. В результате, несколько волшебников погибли, но и лондонский шкаф был утерян, отрезав мужчине нелегальные способы мгновенного возвращения на Родину.       Следы этого старого преступления не были обнаружены в то время слишком погружённым в разбор хаоса после Тёмных Лет Лондонским Министерством Магии. Тёмный маг притих и стал вести примерную семейную жизнь, лишь закладывая в голову готового принять какую угодно ложь о маглах Минхо, учения Волан-де-Морта: то, что мальчик вырос таким, на самом деле, ни у кого удивления не вызвало. Когда он преисполнился решимости начать свой процесс «очищения» с убийства своей бабки, он тут же вспомнил о шкафе отчима: Минхо от матери знал, что старуха алчна, но глупа; знал, на какой блошиный рынок она ходит отовариваться; знал о её странной тщеславной любви к вещам, на которые можно было навесить ярлык «антикварный». Всучить шкаф женщине за сущие копейки труда не составило. После этого, оставалось лишь ждать, пока из шкафа полезут в очередной раз тёмные амулеты, которые то и дело, то появлялись, то исчезали из-за поломанного механизма.       Результат не заставил себя ждать: бабка сгинула всего за месяц и, к радости Минхо, прихватила за собой на тот свет ещё тринадцать маглов. Он был удивлён, когда увидел, проходя мимо места происшествия, свой шкаф, целый и невредимый. Даже подумывал поначалу забрать его, но затем решил, что оставшись там, артефакт принесёт больше пользы — и оказался по-своему прав. План, в целом, не имел изъянов: узнать продавца шкафа было невероятно трудно, провести параллели между изощрёнными массовыми убийствами — тоже. Шкаф так мог достаточно долго кочевать по рукам и, чем дольше происходил процесс, тем сложнее было бы опознать истинного владельца. Но Аяко всё-таки его нашла, и Минхо вместе с отчимом отправились под суд.       Сеульские мракоборцы были уверены, что подобное дело не могло быть непричастным к исчезновению, тем более, что оставалась одна деталь: в отчёте по делу, Аяко ни разу не упомянула, как именно она вышла на Минхо и его отчима. По документам выходило так, будто Аяко в начале нашла преступников, а затем, уже во время допроса установила мотивы. Всё до этого момента шло вполне гладко: Аяко выяснила, что шкаф у погибших появился недавно, что по средствам покупать хоть что-то из мебели, даже за бесценок, они позволить себе не могли. Что происшествие подозрительно совпало по времени со «взрывом бытового газа». Далее, по отчётам из магловских новостей, она догадалась, что он мог привести к несчастью и у первой владелицы — на месте преступления Аяко нашла осколки браслета, экспертиза показала, что на вещицу было наложено проклятие и… Всё. Дальше логическая цепочка прерывалась и сразу, без объяснений, всплывал Минхо, продавший старухе шкаф: в отчёте не было никаких деталей о потенциальных лазейках и информаторах, которые могли бы навести Аяко на след. Да и то, что Аяко пропала именно в день, когда проводилось первое слушание по делу, особо не убавило подозрений у мракоборцев.       Отдельной проблемой стало то, что Аяко пропала, находясь именно в Сеуле. Внешне могло создаться впечатление, что между японским и корейским Министерствами Магии царит полная гармония, но, стоило копнуть чуть глубже и становилось ясно, что это дружелюбие — лишь притворство. В Токио отношение к коллегам было снисходительно-покровительственное, а подобное бы не понравилось никому, поэтому само обращение за помощью для Сеула было очень тяжёлым решением: в принципе, Хан Дон-юн отлично выполнял бы функцию руководителя, если бы в отделе было больше одного человека; расследования же ему были не под силу, а его единственного подчинённого, Чанга следовало уволить за некомпетентность, но никто в здравом уме не хотел идти работать в отдел преступлений против маглов. Признание в том, что корейское Министерство Магии самостоятельно не справляется с проблемой было огромным ударом по самолюбию и поводом для пересудов в Токио. Но даже это было не так фатально как тот факт, что Сеул оказался не в состоянии обеспечить безопасность приглашённому работнику: между Министерствами уже под месяц поддерживался холодный нейтралитет, часто командирующийся в Сеул Масуда любил напоминать, что, в принципе, с таким уровнем организации не мешало бы задуматься о смене руководства.       Мракоборцев загружали по самое не могу, торопили с расследованием, им угрожали увольнениями. Намджун и Сокджин, получавшие благодаря Скифу постоянные известия от Юнхи и Ёнчхуля, решили Рождество провести не покидая Махотокоро. Подобное решение приняло подавляющее большинство студентов, чьи родители работали в Министерстве Магии — Джимин, к примеру, так же решил остаться на каникулы в школе. Из их компашки лишь маглорождённый Юнги решил уехать таки в Сеул на праздники.       Надвигающееся Рождество, впрочем, не обещало ничего радостного большинству студентов, вне зависимости от того, где они находились: пятикурсник-Намджун и семикурсник-Сокджин, спасибо закону об унификации магического образования по миру, должны были готовиться к экзаменам, первого, как и Джимина, никто не освобождал от бремени старосты. Сама школа, в свете событий, крайне скромно приветствовала приближение праздника: эльфы, как это было принято, не украшали замок, Снежный Бал был отменён, в холлах всё реже раздавался смех — студенты, кто, подобно Намджуну и Хидео был вынужден практически на собственной шкуре проживать последствия произошедшего, ходили чернее тучи. Их настроение было заразным и для остальных студентов. Какой-либо гриф секретности отсутствовал благодаря министерским детям, каждая деталь, известная одному, тут же становилась общественным достоянием, хотя все старались об этом не говорить.       Джин пожал плечами в ответ на Джунов вопрос и ещё раз зябко поёжился. Спать ему не хотелось, от разговора, пускай и короткого, об Аяко его начинала потихоньку грызть совесть. Джун заметил, что что-то не так и накрыл покоящуюся на коленях ладошку Джина своей большой рукой, словно говоря: «не гноби себя». По их лицам одновременно практически скользнула неловкая улыбка.       — Ой, вы не по спальням ещё! — Раздался радостный, пускай и слегка сонный голос Джимина.       Он появился в арке возле лестницы, чуть растрёпанный, в удобной пижаме и мантии со значком — последний он не снимал никогда. В руках у него была небольшая стопка библиотечных книг и учебник по нумерологии, около пяти свитков, чернила и перья. На плече сидел его миниатюрный сычик, Мини: серое оперение зверька перекликивалось с пушистыми, отливающими серебром волосами его хозяина. Джимин остановился возле Намджуна и Сокджина, те как-то неловко отдёрнули друг от друга руки, что не ускользнуло от взгляда Джимина: его карие глаза как-то слишком внимательно уставились на стремительно опустевшее колено Джина, по-кукольному пухлые губы тронула растерянная улыбка:       — Я помешал, да?       — Не… Нет, ты что! — Джин тут же отодвинулся в сторону, жестом приглашая Джимина присесть: тот помешкался слегка, но всё-таки плавно опустился; Намджун вытянул руки в стремлении разгрузить товарища от его багажа, но Джимин с мягкой, хотя и говорящей улыбкой предпочёл всучить книги Джину.       Джин выдал нервный смешок и поёрзал на месте, помогая Джимину удобно всё разложить. Он знал, что после пламенного пересказа матча, он с Намджуном проронил едва-едва пару слов, но молчание, повисшее теперь, когда пришёл Джимин, казалось поистине давящим. Глаза Намджуна были устремлены куда-то в сторону и Джину подумалось, что, возможно, причина их ставшего резко отстранённым поведения совпадает.       — Эссе? — Сочувственно произнёс Джун, уставившись на то, как Джимин тут же впивается внимательным взглядом в страницы.       — Да. — Сказал Джимин, скользя глазами по строчкам. — Два свитка, на шестое января. Меня выгнали из спальной, сказали, что я слишком громко скриплю пером.       В голосе Джимина при последней фразе проскользнуло заметное возмущение, он свободной рукой взъерошил волосы. Джимин осторожно макнул перо в чернила и начал что-то строчить по пергаменту, Намджун то и дело заглядывал ему через плечо. Джимин приостановился и начал шарить руками между книгами.       — Что ты ищешь? — Спросил Джин с любопытством смотря на то, как из книг вываливаются, один за другим, кусочки пергамента, испрещённые мелким почерком Джимина.       — Я выписывал цитаты… И план… — Бормотал рассеянно Джимин продолжая безуспешный поиск.       Джин сам начал рыться в кипе бумаг, когда его взгляд упал на отличающийся, полноразмерный свиток — там было не очень много текста, но он был написан особенно аккуратно, более крупным почерком. Джимин заметил, куда приковано внимание Джина и его лицо тут же залилось краской, он быстро потянулся вперёд, намереваясь выхватить свиток из рук парня, но тот успел отдёрнуть руку, вчитываясь в текст.       — «Уважаемая профессор Кояма!» — начал читать Сокджин, в его голосе было слышно улыбку, Намджун внимательно нахмурился, в то время как Джимин, не зная, куда себя деть, вцепился мёртвой хваткой в руку Джина. Какая-либо насмешка пропала из голоса Джина, когда он дошёл до середины второго предложения: — «Прошу разрешить мне со следующего семестра добавить в расписание изучение маглов. Данный вопрос был обсуждён с профессором Намом, ведущим непосредственно сам предмет. Я получил от него устное разрешение присоединиться к уроку при условии, что Вы дадите мне письменное согласие. Обязуюсь сдать экзамен за пропущенный мной год в любое назначенное для этого время, с уважением, Пак Джимин»… Оно тебе надо?       — Да. — Буркнул недовольно Джимин, выхватывая свиток из рук Джина и аккуратно его сворачивая.       У Намджуна на лице отразилось какое-то сочувственное понимание и он с теплом смотрел на то, как Джимин неумело хочет скрыть свою сконфуженность, пытаясь сосредоточиться на нумерологии. Джин себя почти сразу идиотом почувствовал, с недоумением взирая на обоих:       — Я не знаю чего-то?       — Просто… Магловедение — это чуть ли не единственный предмет, который нужен, чтобы тебя приняли в отдел преступлений против маглов. — Тихо разъяснил Намджун, продолжая глядеть в упор на Джимина. Тот кивнул головой просто:       — Масуда в Сеуле сейчас чаще появляется, чем у себя. — Раздражённо сказал Джимин. — Будто не с его дочерью это произошло, так упивается происходящим, и всё, чтобы наших подкалывать, мол, какое у вас бездарное Министерство, как всё плохо организовано. Мама писала, что отец раньше одиннадцати с работы не возвращается. У человека ребёнок пропал, двадцать три человека погибли, а он только и ищет, что повод побрюзжать.       Мелодичный голос Джимина опасно звенел, пока он делал вид, что всё ещё сосредоточен на работе и листал главу в книге. Он, неожиданно, с силой треснул учебником по полу и зарылся руками в лицо. Сычик Мини громко пискнул и ласково клюнул хозяина в щёку, с силой цепляясь маленькими, но острыми коготками в голое плечо, с которого сползла мантия вместе с пижамой. Джин почувствовал, как цепенеет слегка: в его системе координат существовало два Джимина. Первый был милый, добрейший ребёнок, старательный до умопомрачения перфекционист, всеобщий любимец, успевавший везде, от хора до квиддича, от наполненных шумом перьев, скрипящих по пергаменту аудиторий до помощи в больничном крыле и оранжерее. Этот Джимин был исключительно солнечный мальчик с самой яркой в мире улыбкой, лучше всех танцевавший на Снежном и Летнем Балах. Он был тем, кто почти неделю, насупившись, не ел, узнав, что Махотокоро, как, впрочем, и большинство школ прибегают к эльфийскому труду, чтобы поддерживать в стенах нефритового дворца уют, чистоту и сытость. Намджуну тогда пришлось пару вечеров сидеть в библиотеке, чтобы найти для Джимина доказательства того, что эльфов в Махотокоро не содержат в рабских условиях, как это было в Тёмные времена: лишь после получасовой лекции Джимин, наконец-то, отмер от библиотечной лавки и позволил Намджуну запихать в него немного еды.       Второй Джимин появился недавно совсем, с полгода назад: магия взросления сыграла свою роль за летние каникулы между третьим и четвёртым курсом, Джимин прибавил немного в росте, его лицо стало очерченнее, с чужими людьми он держался теперь совсем по-новому: он стал степеннее, приосанился, в нём появилась какая-то надменность, взгляд его приобрёл прожигающую силу, подобно той, которую Джин запомнил у судьи Пака — его отца. Вместе с изменениями к Джимину пришла новая, чутка иная популярность: на него заглядывались девушки, даже те, кто был с курсов постарше; его появление в коридорах школы сопровождалось мелким, восторженным хихиканьем и перешёптываниями. Отдельным поводом для массового восторга стало то, что Джимин вовсе не пользовался своей популярностью для того, чтобы крутить романы, как это пытались делать другие его сверстники: для него приоритетной была учёба, он мягко отшивал всех, кто пытался признаться ему в своих чувствах. Никто, впрочем, не злился, поскольку, признаваясь Джимину напрямую, девушки сталкивались с тем, как он очаровательно краснеет, смущённо улыбается и пытается скрыть неловкость ситуации как угодно: стукнув стоящего рядом Джина по плечу, или прикрыв рот рукой.       Джин смирился со временем, что этот «второй» Джимин — всего лишь панцирь для окружающих, скрывающий всё того же милого и чувственного мальчика, готового дарить добро и участие всему миру, с тем, что подобная оболочка, наверное, необходима каждому, а больше всего — старосте школы. Но теперь, Джин не очень понимал, куда отнести вот этого Джимина, раздражённого и уставшего, говорящего с дрожью в голосе. Ещё меньше он понимал, что с ним вот таким делать, потому что типичное решение а-ля обнять, или рассказать бородатую шутку, явно могло сделать ситуацию ещё более взрывоопасной. Намджун мягко положил руку на плечо Джимина, попытался ему в глаза заглянуть:       — Они найдут её скоро, и всё это закончится.       — Или начнётся с пущей силой. — Мрачно заметил Джимин.       — Не говори так. — Быстро сказал Джин, проводя чуть нервно рукой по прядям волос: на самом деле, все понимали, что чем дольше время тянулось, тем меньше становилась вероятность, что с Аяко в действительности всё было в порядке.       Но сказанные вслух слова имели какое-то злокозненное свойство сбываться, особенно, если были произнесены магами.       — А почему? — Внезапно встряла одна из пятикурсниц, занимающаяся с группой своих подружек, среди которых была и всё ещё расстроенная и не разговаривающая с Джином из-за матча Мунбёль.       Намджун раздражённо опустил глаза, приоткрыв рот, Джимин же оторвался от наигранного изучения книги и приподнял свой взгляд на заговорившую однокурсницу Джуна.       — Что «почему»? — Спросил он.       — Почему ты не должен так говорить? Ведь это действительно так, если вдруг Аяко мертва, то японское Министерство Магии точно выйдет на международный уровень и добьётся отставки нашего министра. — Заявила она безапелляционным тоном.       Мунбёль крепко дёрнула девушку за рукав бирюзовой мантии и взглядом указала ей, мол, смотри в книгу. Намджун и Джин многозначительно переглянулись — Джин поджал губы, а Намджун качнул головой, притрагиваясь к переносице с ухмылкой. Вот опять — стоило Джимину появиться в комнате, Мина, которой, казалось, вот буквально полминуты назад в гостиной не было вообще, уже усиленно старалась показать себя во всей красе. Она вечно вставляла свои пять копеек в любой диалог, желая обратить внимание Джимина на себя, частенько говоря невпопад, но оставаясь крайне довольной собой. Джимин нахмурился едва заметно, его губы тронула лёгкая, насмешливая улыбка и он закатил глаза, прежде чем ядовито-елейным голосом отрезать:       — Не стоит говорить о том, в чём не разбираешься.       Девушка резко покраснела и вздрогнула, точно от удара, захлопнула учебник и ушла в сторону лестницы, ведущей в спальные комнаты. Намджун прыснул, получив от друзей недоумевающие взгляды:       — Чего?       — Ты бы поосторожнее, Джимин-щи. Мы как раз амортенцию варить учимся, у Мины пока не получается, но она ой как внимательно профессора слушает. Как бы тебе в еду сюрприз никакой не попал.       Мини пискнул ещё раз, Джимин мягко улыбнулся, потянулся пальцами к перьям совёнка и ласково погладил их. В общей гостиной становилось холодновато, хотя обстановка подразрядилась слегка. Джин встал, пошарился на минималистичной полке, стоящей в углу общей комнаты, достал оттуда небольшую маленькую стеклянную баночку и наколдовал внутрь синий огонь, поставив его в центр их небольшого круга. Джун тут же потянулся к ней ладонями, Мини на плече у Джимина от тепла стало морить, он то и дело чуть заваливался вперёд, вызывая насмешки у всех. Вскоре, закончивший собирать чемоданы на каникулы, Юнги спустился вниз. Он, наконец-то, остыл после утреннего фиаско и перестал смерять Джина ледяным взглядом при каждом случае: он даже присоединился к безуспешным попыткам Джина, сопровождаемым недовольным цыканием Намджуна, отвлечь наконец-то сосредоточившегося на нумерологии Джимина от писанины. Стало казаться, что что-то начало налаживаться.