Феникс

      Первое утро каникул Джин встречал в лесу. Ещё не рассвело, когда он покинул башню Дзосотиэ, разрезая быстрыми шагами по деревянной лестнице тишину спящего Махотокоро. Он миновал со скрипом открывшиеся ворота и большой сад перед школой, где по левую руку распласталась оранжерея, а по правую одиноко стояли беседки; прошёл мимо главных ворот, где Шиши злобно зарычала, лязгнув клыками, при виде покидающего территорию школы студента, но тут же успокоилась, увидев, что перед ней старшекурсник.       Лес был тих. Походящее на синий авантюрин небо постепенно бледнело. Погода была, на удивление, совершенно не зимней — в небе прекрасно виднелись звёзды, не было и снега, хотя промозглый холод и небольшие шапки залежалых сугробов напоминали о том, какой сезон стоял на дворе. Замок из белого нефрита, оставшийся позади, быстро затерялся и исказился в гуще веток, мелькнула стремительной вспышкой чуть поодаль, в чаще, платина — Джин узнал силуэт Оками, но решил не беспокоить зверя и продолжил свой бесцельный путь. Юнги ушёл к буревестникам около трёх ночи, и гостиная Дзосотиэ не утихала до того часа: ребята пожелали Юнги доброго пути, долго стояли у приоткрытых дверей в общую гостиную, наблюдая за тем, как парень спускается вниз по длинной, квадратной лестнице вместе с парящими следом чемоданами. Он скрылся из виду, когда сонные мужчины и девушки, изображённые на полотнах васи, натянутые на деревянные дверные рамы попросили еле стоящих на ногах Намджуна, Джимина и Сокджина уйти прочь.              Теперь же был едва седьмой час, Джин был невыспавшийся и от этого холод ощущался как-то сильнее, но он честно спросонья с полчаса проворочался на своём футоне, прежде чем решил сделать то, что он делал всегда, когда не спалось в выходные — пойти в лес. В чаще деревьев было тихо. Посвистывал ветер, поднимая шорох среди редких неопавших, особенно тёмных и по-зимнему блеклых по цвету листьев. Скрипел под ногами редкий снег, была твёрдой мёрзлая земля. Пускай светало, но среди деревьев было темно, слабые-слабые лучи красного, зимнего солнца едва-едва пробивались сквозь плотную паутину крон над головой Сокджина. Её было недостаточно, чтобы осветить его путь, но она придавала лесу какую-то завораживающую глубину.       Вновь мимо проскочил Оками, и Джин был готов потянуться к нему рукой, провести пальцами по мягкой шерсти, но волк сегодня явно предпочитал держаться поодаль: Сокджин же не хотел его планов нарушать, продолжая просто бродить. Это были его вторые и последние каникулы, проведённые на территории школы: в первый раз он из своих друзей остался в Махотокоро один, слишком погружённый в подготовку к СОВам, чтобы думать хоть о чём-то. Тот год был по-своему странный: Джин едва заметил, как пролетели зимние каникулы, в которые он чуть ли не спал в библиотеке, погружённый в подготовку. Среди часов над книгами были часы консультаций с деканом и представителями Министерства Магии. Бесконечная череда повторяющихся разговоров о том, кем Джин хочет стать; где он будет жить; захочет ли он вообще после СОВ продолжать волшебству обучаться.       Теперь, близился самый конец школы: Джин понимал, что разговоры двухлетней давности остались позади, и теперь ему правда нужно было решать, что он будет со своей жизнью делать. У него за семь лет появилась другая жизнь, безусловно: он был хорош (не исключительно великолепен, как Джимин и Намджун) в школе, он недурно управлялся с бладжерами, ему давались кое-как все предметы и, в принципе, он был мало ограничен в выборе своей будущей жизни. Ёнчхуль был безумно рад, когда Джин сам летом после СОВ заикнулся о мракоборстве, Юнха, смотря в оценки, говорила о целительстве; родственники Сокджина были не против помочь ему устроиться в семейном предприятии по производству волшебных палочек, что его привлекало не очень. Юнги звал за собой, продолжать карьеру в квиддиче, но от этого предложения было, пожалуй, отказаться проще всего: Юнги горел квиддичем, несмотря на природную лень и обожал игру. Он и Джин познакомились и сдружились, когда вместе пришли в сборную Дзосотиэ, в год, когда Юнги было всего одиннадцать лет и ему, по идее, ещё нельзя было пробоваться в команду. Но ни тогдашний капитан, ни профессор Чо не могли игнорировать его исключительного рвения и таланта. Да что уж было говорить, Юнги ещё не сдал даже СОВы, когда ему первому начали поступать в утренних письмах пригласительные брошюры в достаточно неплохие команды по квиддичу и из японской, и из корейской лиги. У Джина, любившего квиддич, но относившегося к нему больше как к развлечению, было больше желания даже мастерить палочки, чем связывать свою жизнь со спортом. Тем более, что Намджун и Джимин, подобно Ёнчхулю, были счастливы, что Джин задумывается о работе в Министерстве, так как сами вдвоём уже давно решили пойти по стопам своих отцов.       И всё же, Джин не был уверен. Школа Махотокоро, Сеул, квартира семейства Ким — обе, справедливости ради, квартиры семейства Ким и посиделки с Джимином, Намджуном и Юнги за сливочным пивом, если на улице была зима, и за нетающим мороженым с клубникой в жаркую пору — всё это стало его жизнью за семь лет. Но раз за разом он возвращался в лес, пускай и школьный, пускай и лишённый придающего силы присутствия мудрых деревьев. Он выбегал в выходные в чащу, чтобы встретиться со Скифом, услышать взмах его огромных крыльев над головой и ощутить коготки на своём плече. Он перезнакомился со всеми животными Махотокоро и без усилий набирал высшие оценки в уходе за магическими существами и травологии. Он с сожалением глядел на воду, любую: от кувшина за столом и до быстрого ручья, прорезающего лес, от случайной лужи и до океанской глади на берегу Сеула. Он хотел вглядеться поглубже, так, как он умел. Услышать мамин голос, увидеть её родное лицо, обнять её. Узнать, как там Гуки: вырос ли он таким же драчливым? Доставалось ли после ухода Джина из общины Сокчону, или же Хосоку? Каким стал Хосок? Счастлив ли он, танцует ли он по вечерам, когда девушки перебирают пальцами струны каягыма? Остался ли он работать при доме, или же он сторожит Лес? Нашёл ли он, или Сокчон своих предначертанных?       И, главное: если бы Джин, в итоге, как все в его нынешнем окружении ждали от него, забыл бы про одиннадцать лет в Лесу, про деревянный дом под чарами на сваях, про праздничные костры и стрёкот цикад за открытыми летом окнами, забыл бы про семью, про умершего в Лесу и схоронённого под мудрым деревом отца, про проседь, оставленную в память об этом в волосах мамы, про шустрого и озорного малыша Гуки, про звонкого Хоби и любимого брата, пришлось ли бы ему стать для них врагом? Поняли ли бы они его? Принял ли бы его Старейшина, реши Джин иначе, согласился ли бы приютить его вновь? Джин не знал ответов на эти вопросы, но понимал, куда клонит, скорее, его сердце, чем разум — понимал, и не мог себе простить.       Джин стоял и смотрел на поверхность не замерзающего зимой ручья. Однажды, он привёл сюда Намджуна. Было, правда, ближе к лету, в тот день зарядил дождь и Джун всем своим видом выглядел так, будто лично готов взять на себя любую вину за то, что погода была именно такой. Он неуклюже поскальзывался на мокрых камнях, но, в целом, достаточно комфортно чувствовал себя в лесу. Был выходной день, Намджун напросился идти гулять сам, основательно подготовился: Джин очень удивился, когда они решили отдохнуть и Намджун выудил из небольшой сумки с заклинанием внутреннего расширения заранее припасённую с завтрака еду и бутылку воды. Они наколдовали вокруг небольшой невидимый купол, разожгли в баночке голубой огонь и, когда сырая от дождя земля, усыпанная обломанными ветками, высохла, присели. Стоило взглянуть вверх и можно было увидеть, как в метрах трёх над их головами стучали капли дождя по пустоте и по пустоте же, точно по стеклянному колпаку, стекали вниз.       Разразился гром, пока они обедали и Намджун тут же вскинул голову вверх, его лицо было сосредоточенным, в одной руке он сжимал тонкими пальцами кусочек недоеденного хлеба, второй почёсывал голую шею. Вслед за ярым грохотом последовала короткая вспышка молнии, потом — ещё одна, чуть ярче и раскидистее. Сквозь листву мелькнула платина, из-за дождя мягкая поступь зверя была слышна плохо.       — Малыш! — Кликнул Джин, и треск ломающихся веток приостановился на момент, и, вскоре, из листвы высунул морду огромный, белоснежный волк, шерсть которого отливала красивым, перламутровым сиянием.       Джин поманил его рукой — барьер, почувствовавший, что установивший его Джин не прочь принять этого пушистого гостя не стал его останавливать, лишь слабое, искрящееся розоватое мерцание очертило силуэт Оками, когда тот прошёл в тепло и сухость. Волк встряхнулся, забрызгивая всё вокруг, но это было не страшно. Намджун слегка дыхание затаил глядя на то, как Джин внутренней тканью своей уличной мантии обтирает всё ещё мокрого волка. Оками тоже больше был заинтересован Намджуном, чем уже тысячу раз обнюханным им Джином: волк смотрел на него проницательным взглядом жёлтых глазах, он дышал, вывалив язык, а потом медленно подобрался к Джуну поближе и ткнулся мордой в Джунов нос, прежде чем разложить всю переднюю часть своего туловища на коленях у мальчика.       — Можешь погладить его. — Произнёс Джин и подметил довольно. — Ты нравишься ему.       Оками не противился, когда пальцы Джуна осторожно стали вести по шерсти, его морило от тепла костерка и сухости, Намджун восторженно улыбался и, когда он поднял свой по-детски счастливый, умилительный взгляд на Сокджина, у того что-то дрогнуло.       Намджун, конечно, бывал и до этого в лесу: это обеспечивал ему и Ёнчхуль, и необходимость заниматься уходом за растениями на уроках травологии, но Джин не видел его в этой обстановке никогда. Он не ждал, что лес так охотно примет Намджуна: он полюбился Оками, деревья не пытались согнуться пониже, напустить на себя вид зловещий, оцарапать лицо, или руки ему: на той же травологии, на уходе за магическими существами, Джин многократно видел, как студенты возвращались грязные и вымокшие до нитки, искусанные и исцарапанные, вымотанные настолько, что даже не приходилось бороться за душ: они сидели в общей гостиной с опустошёнными взглядами и не хотели шевелиться подолгу. Джину представилось, как бы было здорово, если бы решились разом все его проблемы: если можно было забрать с собой из этого мира Намджуна, привести его домой, научить его всему. Он бы не смотрелся чужим в той обстановке, он бы понравился Гуки, который обожал усесться на коленях у кого-то из хёнов и потребовать рассказать интересную историю, Джун был бы заворожен красивой улыбкой и умелостью Хоби, сам же Хоби укутал бы Джуна в лучах солнца, как делал это со всеми и терпеливо бы помогал ему исправлять неминуемые мелкие косячки в повседневных делах.       От мыслей об этом Джину было как-то по особенному тепло. Казалось, будто это реально. Будто и вправду однажды (очень скоро) мог настать день, когда это всё бы действительно воплотилось. Когда же стемнело и подошло время идти обратно в замок, и Джин привычно подошёл к ручью, бесцельно скользя взглядом по водной глади с ноткой сожаления, его карточный домик разбили. Джун подошёл сзади и тихо, будто боясь спугнуть, спросил, запинаясь:       — Хён… Когда ты… Ну вот так вот в воду смотришь. Что ты там ищешь? Не говори, если не хочешь. — Последнее он добавил в спешке, опуская глаза, когда Джин к нему повернулся.       Джин направился в сторону выхода из леса, помолчав. Он раскрыл рот, не зная, стоит ли ему признаваться, но решился в итоге:       — Есть такое… Ну, не заклинание. Как навык, типа. Между родными людьми, я его в Лесу узнал. Когда ты смотришь в воду, ты можешь увидеть родного человека. Поговорить с ним, прикоснуться к нему, пригласить его к себе, или самому пойти к этому человеку. В общине это расширено немного, если бы нашего Старейшину, например, не лишили магических способностей, он бы тоже мог наблюдать за каждым из нас. Вообще, я часто это делал, пока не ушёл из Леса.       — Но это разве не Тёмная Магия? — Нахмурился Джун тут же, и Джин слегка провёл пальцем по волосам, как делал всегда, когда нервничал.       Не было бы с Джуном Леса, не стал бы он общаться с такими, как Хосок, Чонгук — господи, не стал бы общаться даже с Джином, будь он на пару лет старше, чем тогда, когда они познакомились.       — Наверное. — Бесцветно ответил Джин.       Он смотрел в звёздное небо и вспоминал сиреневый шар из света, яркие огоньки, освещавшие ему дорогу от дома. До прихода в замок они оба молчали.       Джин вздохнул, вспоминая тот день, и, нехотя, оторвал взгляд от воды. Сова недовольно клюнула его в щёку: она не любила, когда Джин становился таким отстранённым. Джин вздрогнул, улыбаясь разухавшемуся возмущённо Скифу и покачал головой. Небо стало почти светлым, а значит, пора было идти в школу, если он не хотел остаться без завтрака.

***

      — Тебе конец, Ким. — Озлобленно прорычал Масуда, сгибаясь пополам.       Намджун и Джин стояли рядом, Намджун — чуть спереди, выставив руку перед Джином в охранительном движении. Джимин покручивал в руке волшебную палочку Хидео, все четверо дышали тяжело, народ столпился у входа в основной зал — ребята его перегородили — и наблюдали за развернувшейся сценой. Хидео чуть опомнился от эффекта заклинания и снова бросился было вперёд, было не очень понятно, в адрес которого из Кимов была сказана угроза, но Намджун на всякий случай отодвинул Джина подальше и воскликнул, вытянув сжатую в руке палочку:       — Протего! — И серебрянный щит возник между Джином и Хидео.       В глазах Хидео стояли не сразу заметные слёзы, он будто не видел щит перед собой и, несмотря на то, что подоспела одна из старост факультета Рэцуюгора и стала оттягивать Масуду за руки из стычки, пытался двинуться вперёд.       — Тихо! — Раздался громогласный голос профессора Коямы, он будто разнёсся эхом по всей зале, время точно остановилось на секунду.       Студенты быстро разошлись по своим делам: кто пошёл на завтрак, кто уже поел и направлялся в библиотеку, или во двор, праздновать первый день каникул. Хидео замер, смеряя ненавидящим взглядом всех и каждого, проходящего мимо него, его однокашники по факультету старательно прятали глаза. Намджун спрятал палочку за пазуху мантии, староста Рэцуюгора смотрела на студентов Дзосотиэ взглядом, полным презрения, её руки успокаивающе лежали на плечах Хидео.       — Ты не собираешься убрать его отсюда? — Холодно спросил Джимин.       Палочка Хидео так же лежала в его руке, по залу раздались шаги и шуршание длинной в пол мантии.       — Что вы здесь устроили? — Громко и строго спросила профессор Кояма, она хлопнула в ладоши, растворяя щит, заставила Джимина вернуть чужую палочку владельцу и теперь стояла, скрестив руки на груди и свирепо стреляя глазами в каждого участвовавшего в стычке.       — Студент Масуда кинулся на студента Кима, профессор. — Сердито произнёс Намджун.       Он глядел на профессора Кояму: та, в своём извечном традиционном наряде под золотой мантией, с идеальным пучком серебряных волос, смотрела на студентов сквозь большие круглые очки. Её лицо выглядело достаточно молодо и лишь седина, да пара особенно глубоких морщин выдавали её истинный возраст. Кояма внушала неописуемый ужас почти всем студентам: она была мудра и, в основном, справедлива, но ненавидела нарушителей дисциплины всем сердцем. Поговаривали, что профессор Кояма в своём помешательстве на порядке была совсем не прочь применять жестокие, запрещённые меры в качестве наказаний, но авторитет Министерств Магии и Международной Конфедерации Колдунов запрещал ей пускаться в тиранию. Директриса поправила очки, остановив ледяной, матовый взгляд карих глаз на стоявшем, опустив голову Хидео.       — В чём дело, Масуда? — Спросила она.       — Ни в чём. Я прошу прощения за произошедшее, профессор Кояма. — Голос у Хидео стал тихим, но в нём остался напор и твёрдость, он поклонился слегка и продолжил, нахмурившись, протирать волшебную палочку рукавом мантии: всем своим видом он словно говорил, мол «ничего неправильного я не сделал», Кояма же кивнула головой:       — Вы, полагаю, позавтракали? — Тут уже очередь Хидео кивать настала. — Тогда идите в башню своего факультета, Масуда. Вам, думаю, есть, чем заняться.       Намджун заметно нахмурился смотря за тем, как староста, поклонившись профессору Кояме, ведёт Хидео прочь в сторону восточного крыла замка, где находились «дома» факультетов. Они переглянулись с Джимином, последний спросил:       — Прошу прощения, профессор Кояма, Вы даже баллов у факультета не вычтете за этот поступок? Студент Масуда пытался атаковать студента Кима, это противоречит уставу и должно наказываться.       — Староста Пак, я весьма признательна Вам за то, что Вы решили напомнить мне об уставе, половину пунктов которого писала я лично. Вы голодны, наверное — так идите же завтракать, пока время не истекло. — Произнесла елейным голосом профессор и направилась к выходу.       — Что это было? — Сиплым голосом спросил Джин.       Намджун лишь посмотрел на него хмуро и взглядом показал, чтобы тот шёл к столу. Утро задавалось странным. Большая часть взглядов в зале, казалось, была прикована к нему, в этом балагане участвовал даже учительский стол, стоявший поодаль. Казалось, что чего-то он не знал — причём чего-то, что сделал сам, собственноручно. Тело было деревянным почти, когда Джин присаживался на низкие подушки перед низким обеденным столом. На него смотрели даже иллюстрации со стен, о чём-то перешёптываясь. Когда Джин едва открыл рот, чтобы спросить, что же, в конце концов, происходит, Намджун молча потянулся к одному из студентов, рядом с тарелкой которого лежала утренняя газета. Он жестом спросил, мол, может ли он взять её — студент лишь кивнул головой, его взгляд задержался на Джине с каким-то непередаваемым выражением и тут же скользнул прочь, в сторону тарелок-самобранок с кучей самой разной еды. Джун протянул всё ещё недоумевающему Сокджину газету и сказал по-отрешённому тихо:       — Первая страница.       С большого фото улыбалась и подмигивала Аяко, время от времени будто удивлённо вскидывая брови и маша рукой. Фотографию Джин помнил — её снимали летом, когда Дзосотиэ выиграл Кубок Школы по квиддичу во второй раз подряд. Такая фотография у него у самого хранилась в небольшом разворотике, который судья Танака подарил всем игрокам сборной факультета. Плохое предчувствие скрутило Джину нутро, руки точно примёрзли к странице, а глаза не хотели вчитываться в текст, лишь косо скользили по строчкам, отказывающимся сложиться в стройный ряд. И всё же…       »…была найдена мёртвой в прилесье в восточной части Сеула…»       »…опознана прибывшими на место преступления мракоборцами по волшебной палочке, найденной неподалёку…»       »…не рассматривается версия о причастности к убийству Кана Минхо, обвиняемого в смерти 23-х маглов…»       »…эксперт из Министерства указывает на признаки, характерные для свадебного обряда прохождения через огонь, практикуемого в таких магических общинах, как Сестринство Ильсана, Дети Леса…»       »…община согласилась сотрудничать с Министерством в рамках расследования, однако, представители заявили, что данная смерть произошла вне их коммуны; что до вторых подозреваемых, Детей Леса, вследствие их скрытности от магического сообщества, Министерство пока что не сумело выйти с ними на контакт…»       »…официальные представители заведут дело о преднамеренном убийстве…»       Джин отложил газету и зарылся лицом в ладони, с силой цепляясь за волосы пальцами. Среди всех взглядов сильнее прочих он ощущал взгляд Намджуна, но было плевать, даже когда его ладонь между лопаток опустилась.

***

      В кабинете зелий повисла тишина, в то время как варево в котле булькало уж как-то слишком интенсивно, посылая в воздух снопы цветных искр. Джин и Намджун держались от зелья поодаль, по разные стороны, с опаской поглядывая — Джун сжимал осторожно через внутренний карман мантии палочку, надеясь, что ей не придётся пользоваться. Лежавшие сбоку бобы были забыты.       — Что-то не так идёт. — Сказал Джин, понимая, что, в принципе, Джун и без этой ремарки, скорее всего, догадался.       Но в комнате стояла давящая тишина — да, они собирались вместе варить чёртову амортенцию ещё после матча, да, принципиально не поменялось ровным счётом ничего, но после завтрака у обоих всё точно сыпалось из рук. Джун косячил больше обычного, едва не отправив на своё кладбище оловянных котлов ещё один, Сокджин же не мог сконцентрироваться, пока глядел в мутную жидкость. То и дело он забывал добавить что-то в котёл, обсчитывался, неверно обрабатывал ингредиенты и хватался за голову буквально, устало проходился пальцами между прядями волос. Мысли уносились в сторону, дурманящие запахи трав баюкали, за окном холодно светило зимнее солнце. Пустые, нежные ветки деревьев упрямо горбились, небо было блеклым, но в нём читалась лёгкая, по обманчивому дружелюбная, чистая голубизна и теперь, после утренних новостей, этот покой казался каким-то зловещим.       — Давай с начала. — Устало протянул Намджун, закусывая щёку изнутри.       Он с утра не поднял на Джина взгляда ни разу, будто нарочно избегал его и старался говорить лишь по делу, что было отдельно странным, учитывая, что с завтрака они не расходились. Джин кивнул, махнул палочкой над котлом — он тут же осушился, после второго взмаха подисчез наведённый ими бардак, попорченные ингредиенты пропали со стола, а те, что ещё можно было использовать встали в мерный рядок. Начали с начала: рецепт, ингредиенты, заготовки, мерное закипание воды, но мысли вновь и вновь устремлялись прочь, к новостному заголовку, к мелким слезам в уголках глаз Хидео и тишине, которая царила в школе.       — Сок из двенадцати бобов, надо смоквы ещё почистить. — Сказал Джин, короткий сон начал сказываться, а под кожей плясало раздражение.       Джун же кивнул, берясь за нож — всё так же, скользя взглядом мимо, но, едва лезвие сняло с плода слишком толстый слой шкурки, он отбросил ненавистные предметы в сторону и зарылся пальцами в волосы, с силой их сжимая. Джин подошёл к нему, хотел накрыть его ладонь своей, но Джун убежал точно от касания, в сторону дёрнулся, оставив под пальцами Джина лишь воздух. Он спросил тихо, сам удивился, когда в голосе прозвучал надлом:       — Джуни. Ну что такое?       — Это такое зверство. — Зло прошипел Джун — его наигранное спокойствие тут же улетучилось. — Так по… Не по-людски, я просто не понимаю, зачем, честно…       — Что?       — Этот идиотский ритуал. — Джун потёр подбородок, вода в котле перекипала, он спохватился и взялся быстро дочищать смокву, в пальцах было видно дрожь. — Зачем лезть в это. И… Был бы кто другой ещё. Что нужно сделать с человеком, чтобы он добровольно —       Джун осёкся и поднял взгляд на испрещённый почерком Сокджина пергамент с рецептом и заметками.       — А что если ей подлили амортенцию? — Спросил Джун с какой-то умоляющей надеждой. — У неё ведь и есть такой эффект, если как-то незаметно в еду добавлять, то…       — Джун. — Сокджин вытащил осторожно из его рук нож и сам стал аккуратно счищать шкурку, чувствуя себя неловко под внимательным взглядом. — Мы не знаем ничего пока, но… Могло быть и так, что она добровольно на это пошла. Не накручивай только себя раньше времени. Ты не узнаешь по-другому, предначертан ли тебе человек. А так, вроде, и влюблённым можно быть, и ошибаться, и —       — И тогда ты умираешь? Почему она не могла остановить огонь, если он не гас, она же волшебница, сколько ведьм на Салемских Процессах выживали, это…       — Это ведьминское пламя, Намджун. Его ты просто так не потушишь.       — Это — Тёмная Магия, если ты просто так его не потушишь. — Намджун заметно повысил голос, они оба замерли тут же и Джин медленно поднял глаза.       Намджуна потряхивало уже всего, его губы были плотно сжаты и он отвернулся, стоило их взглядам пересечься. Он продолжил, явно стараясь взять себя в руки, но злость ядовито капала с каждого выплюнутого им слога:       — Просто изуверство. Сгореть заживо, из-за какой-то традиции тупой, в наше-то время, какой… Какой в этом толк, почему ты оправдываешь это вообще?       — Потому что эти тупые традиции — залог нашей безопасности. — Севшим голосом произнёс Джин. — Потому что это единственный способ узнать, не предаст ли тебя человек, Намджун. Нам не очень везло, вообще, что с магами, что с людьми —       — Не говори о них «нам» —       — Нам. Я — всё ещё выродец этой страшной секты в которой изуверы сжигают несчастных людей. И у нас правила такие: будучи взрослым ты можешь вступить и остаться только если ты предначертанный для кого-то из общины. Только ребёнок может прийти и остаться просто так. И пока мир не изобрёл другого ритуала для проверки, всё так и будет продолжаться. Потому что у нас уже и массово вырезали общину вот такие не желающие ритуал проходить, и обкрадывали, и шпионили. — Глаза Джина сверкнули недобро. — Никогда интересно не было, почему мы не очень-то с остальным магическим миром общаться хотим?       — Хён…       — Иногда бывают такие случаи. И мне очень жаль, что они бывают, но, знаешь… Мои родители изменили правила ритуала, в огонь должна была мама вступать, потому что она чужая была. И папа говорил мне, что с мамой поменялся потому, что если бы она не его предначертанной была, то и жить смысла бы не было. Это раз. Два, Детям Леса немножечко нельзя выходить за пределы общины, если ты не в курсе, а Сеул как-то, когда я в последний раз проверял, её территорией не считался. Так что, что бы не случилось с Аяко — наш страшный изуверский чёрный ритуал тут ни причём. Не напрямую.       Джин отвернулся и принялся резать смокву. Сердце отчаянно колотилось. Было обидно, что Джун говорил с ним так грубо, что с пришлось выдерживать едкую интонацию, чтобы не выдать себя. Причём, из всех людей — с ним. Зелье мерно кипело. На плечо его невесомо опустилась опустилась ладонь.       — Извини меня. Я не должен был так говорить.       — Забудем. — Почти шёпотом сказал Джин и почувствовал, как Намджун приложился лбом к его плечу, прямо рядом с собственной ладонью, рвано выдыхая и шумно сглатывая. Его пальцы сжались на безответно холодном плече Джина чуть крепче, Сокджин опустил голову, сдаваясь. Горечь и обида, горевшие под кожей лица, как от хлёсткой оплеухи тут же поутихли. — Но… Это всё равно так странно, знаешь. Видно, что… они, те кто сделал это, пытались сымитировать, это же не просто так… И именно с Аяко это произошло, а из общины никто не будет с Министерствами связываться, чтобы от обвинений откреститься и теперь… Как будто мало нас уже ненавидят.       — Они найдут настоящих преступников. — Попытался подбодрить Джун, но вышло как-то неубедительно и Джин признался, в душе надеясь, что Намджун его не услышит:       — Мне страшно.       — Мне… — Начал было Джун, крепче прижимаясь лбом к спине Джина, но дверь в классную комнату распахнулась и Джун тут же выпрямился, отстраняясь, и не договорил фразы.       — Ой. — У Джимина округлились глаза и он сделал было шаг в сторону двери, но Джин остановил его жестом и отодвинулся от Намджуна, к лицу подступил жар, а в голове успело пролететь: «ну вот опять». Джимин остановился сконфуженно, оглядывая комнату зелий, его взгляд остановился на котле.       — Чёртова амортенция. — Безрадостно сообщил Намджун, Джин тут же пожалел, что тот открыл свой рот, а у Джимина слегка вздёрнулись брови. — Говорят, с большой вероятностью на СОВах может попасться.       Амортенция вдруг зашипела, котёл с громким трезвоном на месте закрутился, стал раскачиваться опасно из стороны в сторону, выпуская едкий чёрный дым — и Сокджин только в этот момент вспомнил, что это злополучное зелье не терпело подобное невнимание к собственной персоне, а значит, всё снова можно (нужно!) было начинать с начала.       — Эванеско! — воскликнул Джин, вытягивая палочку вперёд и котёл вновь опустошился, тут же останавливаясь. Он приоткрыл окно, впуская холодный зимний воздух и морозный запах в кабинет, и сказал. — Давай успокоимся на сегодня. Не идёт.       Намджун кивнул головой виновато и Джину тут же захотелось обнять его, но в кабинете по прежнему стоял Джимин и, как бы ни хотелось Джину того не признавать, но в присутствии Пака он в последнее время старался сдерживать свои хронические порывы вешаться на шею к Джуну. Они все втроём как-то мялись по своим углам кабинета, у Джимина было очень задумчивое, серьёзное лицо. Джин кашлянул и спросил:       — Ты… Искал нас, или просто зашёл?       — Искал. Еле-еле от Мины-нуны отцепился. — Пространно-уклончиво ответил Джимин, в его глазах явно читался лёгкий укор и Джин только в этот момент заметил, что в по-милому прикрытых длиннючими рукавами синей мантии пальцах Джимина был плотно сжат уже вскрытый конверт с кроваво-красной восковой печатью, а Мини не сидел, как это было почти всегда во внеурочное время на левом плече своего хозяина.       Джину стало неожиданно стыдно: у них всегда было почти традицией вместе вскрывать рождественские подарочки от семьи, пускай они и делали это в огромном особняке Паков, куда Ёнчхуль привозил в день праздника сына вместе с друзьями. Сегодня же, после завтрачной суматохи, ни один не прикоснулся к своей праздничной почте, сложенной аккуратно к футонам каждого из учащихся. Намджун и Джин быстро поднялись в башню Дзосотиэ, разгадали загадку старого рыбака с полотна васи, украшавшего дверь в гостиную, собрали свои принадлежности для зельеварения и потащились в кабинет: Джимин был как-то аккуратно из всего этого плана выкинут, заставляя Сокджина смущённо разглядывать деревянный пол класса.       — Отец прислал письмо. — В голосе Джимина скользило волнение: вряд ли он собирался поделиться радостной новостью о том, какие замечательные подарки он получил в этом году. Тем более, что после утренних новостей фраза «отец прислал письмо» от сына Верховного Судьи Сеульского Министерства Магии хорошего сулила немного. Намджун тут же нахмурился и ступил чуть вперёд, Джимин протянул ему сложенный вчетверо уголок к уголку кусочек пергамента и Джун развернул его, вгрызаясь взглядом в текст чуть-чуть раньше, чем Джимин успел произнести заветное, — Читай.       — Ого. — Спустя тянувшуюся слишком долго паузу произнёс Намджун с нескрываемым интересом.       — Да что же там такое? — Чутка вспылил Сокджин.       — Один из преступников в тюрьме при Токийском Министерстве. — Начал медленно Намджун, дочитав письмо и складывая его обратно, умудряясь сломать уже намеченные сгибы и вернуть Джимину перекошенный листок, что вызвало у последнего обречённое недовольство. — Оказывается, он сбежал из тюрьмы. Недель шесть назад.       — Ни слова в газетах. — Заметил Джин.       — В японских тоже. — Добавил Намджун. Его лицо приобрело то задумчивое выражение лица, которое было всегда у Ёнчхуля, стоило ему притащить документы по очередному делу домой. — И никто из наших не говорит об этом.       — Как это… Странно? — Сказал Джимин. — Это… Это они так шесть недель были заняты поисками Аяко, что не заметили, что у них заключённый сбежал?       — Глупостей не говори. Во-первых, Аяко пропала позже. — Отрезал как-то слишком грубо Джун и тут же осёкся, извиняясь. — Во-вторых — делом занимаются — ну, занимались — наши мракоборцы только. И Масуда так, знаешь, приезжал, кажется, чтобы проверить, что не расслабляется никто…       — За что он осуждён был? — Встрял Джин, обиженный, что так и не дошёл до него заветный кусочек пергамента.       — За массовое убийство. — Помедлив, выдохнул Джимин. — Пожизненный срок, без права обжалования приговора… Ой, я только вспомнил: в Японии разве нет смертной казни за убийство?.. А тут — массовое. Странно так. Он, вообще, очередной горе-последователь Тёмного Лорда, кстати, и сектант, — тут уж пришла очередь осекаться Джимину, он сдулся к концу фразы, потупив глаза, — к тому же…       — Что за чертовщина у них творится? — Тихо спросил Джин, пропуская последнюю ремарку мимо ушей.       — Не знаю, — Джун тряхнул головой и подошёл к котлу, сгребая в него все ингредиенты для зелья, они с медным звоном падали на дно, когда же он говорить продолжил, его голос звучал мстительно почти, — Но зато теперь, зная, что твой отец в курсе об этом, попадание этой ситуации в новости — вопрос времени, чисто. Хорошенькое дельце, вы посмотрите. Уж теперь-то они заткнутся со своим вопросом компетентности. Сволочи. — Тихо добавил он.