Феникс

      — Отличная работа, Кёнсу. — С улыбкой сказал Джин, Кёнсу сдержанно кивнул, продолжая глядеть на парящего в воздухе бумажного журавлика.              На душе скребли кошки. Джин выплакал все глаза ночью, одинаковые улыбки Ёнчхуля и Намджуна у него в памяти, его милые препирания с Юнхой в первые дни, когда Юнха отказывалась его принимать. Джин горел. Он не хотел с утра подниматься с кровати, а мир словно вновь окрасился в тени от пламени, которые он помнил по тюрьме в Министерстве, но… Тогда ему дали часть, нет, всё время мира, чтобы пережить горе: здесь же отдаваться ему было нельзя. Здесь его окружали люди. Дети, которые не должны были видеть его слабости и семья, которая не должна была видеть его боли.              — Это не интересно! — Заявил Бёнхон, с достаточно искренним разочарованием, Джин повернулся на племянника, чуть приподняв бровь и Бёнхон тут же стушевался: вот уже второй день он с гораздо меньшим рвением досаждал Сокджину, как будто боялся, что тот может взять и исчезнуть.              Джин недовольно вздохнул: за день до того, Бёнхон, увидев Сокджина, идущего на улицу, к ребятам, кинулся ему навстречу и с силой стиснул его бёдра в объятиях, выглядывая вверх с самым искренним, щенячьим взглядом. Он промолчал почти весь урок, упорно сопя выводил буквы и никак не пытался саботировать занятие. Когда Джин следующим утром поинтересовался у Солби и Сокчона о причине такой резкой перемены, Сокчон сказал со слабой улыбкой:              — Он просто испугался за тебя. Мы все. — Джин был тронут, но, к сожалению, (скорее, к счастью) хотя бы относительно примерного поведения Бёнхона хватило бы ещё на пару дней, прежде чем всё вернулось бы на круги своя.              — А как интересно? — Звонко спросил Джин, складывая руки на груди.              — Он не выглядит, как будто он по-настоящему летает. — Сказал всё-таки Бёнхон, Кёнсу бросил на него раздражённый взгляд.              — По-настоящему? — Ухмыльнулся Джин и взмахнул волшебной палочкой, указывая на один из множества белых журавликов, лежавших на столе: бумажные крылья того встрепенулись и он взмыл в воздух и, чуть покачиваясь, облетел всю столовую, прежде чем приземлиться на стол к Бёнхону: — Это уже более сложная магия. Для того, чтобы анимировать неживые объекты, нужно понимать принципы трансфигурации и уметь выполнять базовую магию. Всему своё время, Бёнхон, я объяснял тебе уже это много раз, а Кёнсу только начал изучать заклинания.              — Сокджин. — За спиной у Джина раздался спокойный голос Сынхёна и Джин вздрогнул от неожиданности, едва не обронив палочку, Бёнхон разглядывал с интересом журавлика, Сынхён же просунулся в дверь, улыбнувшись приветственно детям: — У вас время, кажется.              — О… — Джин бросил взгляд на часы на стене. — Да, вправду. Можете идти, — Обратился он к детям. — Кёнсу, молодец, попрактикуй левитацию вечером, если успеешь. О, очень красивый рисунок, спасибо! Сделайте для меня добро и дочитайте сами эту сказку вечером с родителями, избавьте меня от удовольствия с ней возиться, я её не люблю. А, Бёнхон-и, да?              — Можно я оставлю себе его? — Журавлик так и трепыхался в руках Бёнхона, его пальцы с интересом шарили по бумажным, шуршащим крыльям.              — Можно, конечно. — Произнёс Джин и Бёнхон расцвёл, сказав “спасибо” и обняв Джина; его глаза искрили радостью, Джин же засмеялся смущённо.              Улыбка сама слезла с лица, стоило радостному Бёнхону скрыться в коридоре, весёлый смех в унисон звучащих голосов быстро стих, Сынхён всё так же стоял неподалёку от двери.              — Что-то случилось, хён? — Спросил Джин, внимательно глядя на Сынхёна, тот указал взглядом на стулья:              — Присядем? — Джин послушно уселся на ближайший стул.              Сынхён выглядел лучше, чем вчера, но всё равно слегка болезненным и очень беспокойным — оно и было понятно, после находки удостоверения господина Хана по-другому быть и не могло бы.              — Ты с Чонгуком вчера был, когда он нашёл министерские документы у Хана. — Даже не пытаясь сделать вид, будто это настоящий вопрос, произнёс Сынхён.              — Верно. — Всё равно подтвердил Джин, Сынхён же кивнул, точно собираясь с мыслями.              — Я думал, что мы сможем обойтись просто стерев ему память, когда он поправится… Но, если он — министерский человек… Это слишком рискованно. Думаю, сам понимаешь. — Джин закусил нижнюю губу, не отвечая ничего: — Чего ты молчишь?              — Хён, тебе не кажется, что это… как-то… — Джин не мог выдавить из себя “перебор”.              И, пускай он понимал, что господин Хан обречён, ему было тяжело от мысли что этот человек, последняя соломинка, едва заметный во тьме свет, связывающий его с тем, давно покинутым миром, мог погаснуть. Да и в том, что Сынхён подошёл к нему об этом поговорить, Джин увидел слабый, чуть теплящийся лучик надежды.              — Ты, видимо, забываешь, да, о том, что случилось в последний раз, когда нам пришлось столкнуться с людьми, связанными с Министерством, а, Сокджин? — Язвительно произнёс Сынхён, Джин же обернулся и холодно сказал:              — Поверь мне, я не забыл. Просто я не думаю, что нужно рубить с горяча. Он — старый человек…              — Тут много не надо, ни сил, ни стараний, чтобы… Вдруг, нас уже обнаружили?              — Мы бы об этом узнали, так ведь?              — Нет. Не обязательно это произошло бы сразу. — Твёрдо отрезал Сынхён. — Это не вопрос даже, в любом случае, Сокджин. — Огонёк надежды в груди Джина задушили, жестоко, просто передавив пальцами фитиль там, где и без того едва искрящее пламя было холоднее всего, и теперь он только тлел, испуская лёгкий, почти незаметный дым.              — Зачем мы тогда вообще говорим, хён? — Спросил Джин, медленно подняв на Сынхёна взгляд и чуть голову набок склонив.              — Потому что я хочу поручить тебе избавиться от господина Хана. — Сынхён скрестил руки на груди, останавливаясь.              — Нет. — Ошеломлённо выдохнул Джин, так же резко поднимаясь, его стул покачнулся и упал, в пустой комнате и звук удара, и сам голос Джина отдались громким эхом.              Сынхён вскинул бровь, его глаза сузились; сердце Джина заколотилось от страха:              — Что? — Спросил Сынхён, подходя к нему вплотную, Джин сжал руки в кулаки и сказал, собрав всю свою волю:              — Я не хочу, чтобы господин Хан умирал. И вот уж тем более я не хочу убивать его.              — Сокджин. — Голос Сынхёна понизился до угрожающего шипения, он медленно сделал ещё два шага, не отпуская взгляд Джина — стоило всего на свете не отвернуться, он был так близко, что Джин чувствовал тепло, исходящее от его тела и это было некомфортно, так некомфортно, что безумно, безумно хотелось взять и сделать шаг назад. Хотя бы один. И это была роскошь, которую он не мог себе позволить. — Ты… Я поверить не могу, что у нас этот разговор происходит сейчас. Ты… Здесь живут твои родственники. Твой племянник. Ты видел, какими глазами он смотрит на тебя? А Сокчон… Да он чуть с ума не сошёл от горя, когда Чонгук принёс тебя из Леса! Твои друзья — они здесь, они все живут тут и, если здесь появятся люди Министерства… То мы все можем погибнуть, понимаешь?              — Так почему ты сам этого не сделаешь? Неужели ты сам не способен его убить, если всё так легко и это решённый вопрос, и это всё ради нашей защиты, и… — Сынхён поднял изуродуванную руку, его пальцы слегка дрожали, отрубленный палец не выглядел ни на йоту лучше, чем вчера, слова застряли в горле Сокджина комом.              — Это вопрос лояльности, Сокджин. Я могу сделать для каждого из вас всё, что угодно и ваша безопасность для меня превыше всего. Но на что готов ты?              — Я убил двоих людей для нашей безопасности, хён — я — хорошо… Пак Юнджун не был человеком, но он жил и ходил по земле, и у него была горькая участь. Но, помимо этого, Пак Юнджун был ублюдком, готовым сожрать каждого из нас, а потом закусить маглами, он давно потерял человеческое лицо и… и ладно. Но вот Хидео Масуда был обезумевший человек, я никогда его не прощу за то, что он сделал, я бы снова сделал то же самое, не раздумывая… Но до того, как всё произошло… Он был чей-то сын. Он сидел со мной через стол на обеде в школе. У него были родители, сестра, семья, мечты, будущее и… И потом я его убил.              — Он получил по заслугам.              — Да! Да, в этом-то и дело, он получил по заслугам, он не смел так поступать, он не мог бы даже рассчитывать, что всё сойдёт ему с рук, он разбил мою семью! Он, отчасти, разбил мою жизнь — ещё до того, как умер. Он не давал мне в школе ни дня покоя и всё же… И всё же… — Джин выдохнул. — Я вижу кошмары. До этих дней. Я засыпаю и я вижу его лицо перед смертью. Я вижу его лицо и не могу перестать думать о том, как выглядела его мать в день моего суда. При этом, никогда не забывая, насколько тяжёлый вес его вины перед нашим домом, ни одного гадкого слова… А ты мне предлагаешь убить невинного человека!              — Невинного? — Спокойно переспросил Сынхён — его голос не повышался ни на минуту, в то время как Джин, как ему казалось, кричал так, что слышал его весь дом: — Невинного, Сокджин? Я тебе говорю, что этот человек может нести нам угрозу, да, в конце концов, чёрт возьми, ты сам, первый решил обыскать его вещи! Неужто потому, что у тебя ни на секунду не закралось подозрение о том, что этот человек может быть опасен?              — Я… — У Джина всплыл тот невообразимый ужас, то, как он сжимал палочку и с каким страхом начинал говорить с господином Ханом только вчера, до того, как тот рассказал ему обо всём.              — Что говорится в правилах нашей общины, Сокджин? О чужаках?              — Только те, кто являются предначертанными для кого-то из общины, могут стать её членами будучи взрослыми. Остальных требуется убивать, или лишать памяти, если они не представляют сильной угрозы. — Отчеканил Джин, как заводная кукла.              И вспомнил о том, какими глазами смотрел на него Намджун, когда он говорил ему эти же самые слова. И о том, как Джун выпалил в ответ: “Это — тупая традиция”. В тот день он впервые разозлился при нём, да так, что повысил на него голос.              — Если абстрагироваться от того, что тебе жалко дедулечку, то считаются ли люди из Министерства Магии за тех, кто не представляет для нас угрозы?              — Нет. — Бесцветно ответил Джин, пытаясь уловить в словах Сынхёна, что растревожило его ещё больше.              — Убивать ты его не хочешь.              — Нет, хён. Не хочу. — Из груди Сынхёна вырвался нервный смешок, его губы сузились в тонкую линию:              — Тогда, возможно, ему и вправду место среди нас. Есть только один способ проверить, верно?              — Хён… — Джин ответил не сразу, он непроизвольно сделал шаг назад от Сынхёна, его окатил внезапный холод, пронизывающий и жестокий: — Нет… Нет, пожалуйста, послушай… Хорошо. Хорошо, я сделаю всё так, как ты велел изначально, пожалуйста…              — Слишком поздно, Сокджин. — Холодно сказал Сынхён, с прищуром глядя на Джина, в неверии глядящего на своего Старейшину. — Я… Считай это за щедрость. Я бы уничтожил тебя на месте, если бы на твоём месте был любой другой. И поверь мне, если ты скажешь что-то Хану, я узнаю. И тебе не понравится то, что случится тогда.              Джин безмолвно кивнул.              — Тебе нужно расставить свои приоритеты. Это твой единственный и последний шанс доказать свою лояльность этому дому. Надеюсь, что ты не заставишь меня пожалеть о том, что я дал тебе его. Церемония состоится завтра. — Сынхён не двигался с места, пока Сокджин не выдавил чужим, сиплым голосом:              — Хорошо. Как скажешь, хён. — Сынхён удовлетворённо кивнул и, окинув Джина напоследок ледяным взглядом, вышел из столовой.              Джин безвольно осел на стул и потянулся рукой в карман, достал фотографию. Джимин и его невеста играли с подбежавшим к ним псом. Юнги и Намджун о чём-то переговаривались. Ёнчхуль с улыбкой за ними наблюдал, положив руки на плечи Намджуна.       

***

      Джин остановился посреди Леса и уставился в сторону. Его руки были в царапинах, ноги — в салатовом соке травы и налипшей комками грязи, колени были содраны в кровь — Лес сегодня был неприветлив и угрюм к нему. И опять это вечное чувство глаз на себе. В ладонях он осторожно держал белый гибискус — именно поиск этого цветка привёл его в такое незавидное положение. Где-то вдалеке треснул сук и Джин резко обернулся на звук — в рощице промелькнул быстрый, тёмный силуэт. “Медведь” — почему-то сразу, уверенно подумал Джин, но не стал останавливаться, двигаясь дальше и, вскоре, сужавшаяся куща развернулась в широкую поляну, которую полностью закрывала огромная, раскидистая крона мудрого дерева. Джин повертел стебелёк цветка в руках, неуверенный в том, что делает. Он глубоко вдохнул, мысленно успокаивая себя: уж на это-то он имел право.       Он взошёл по корням, образовывающим под землёй холм, поближе к коре. Казалось, широченный, белый ствол дышал. Джин рассеянно глядел над головой, выбирал долго и, стоило ему облюбовать мысленно небольшую веточку, находящуюся как раз неподалёку от той, на которой цвели лилии, и протянуть к ней руку, ветка, казалось, сама подалась ему навстречу. Джин начал обвязывать её стебельком, но в одиночку было трудно это делать. Он выдохнул, остановившись и осторожно провёл пальцами по лепесткам цветка. Они были шелковистыми, прохладными на ощупь. Когда Джин поднялся на цыпочках ещё раз, за спиной вдруг раздался шорох, а затем — треск. Джин воровато отпрянул и выдохнул с едва ли не облегчением: из рощицы просовывался господин Хан.       — Напугали. — Сообщил ему Джин, уголок его губы дёрнулся в знак приветствия.       — Не хотел, извините. — Господин Хан улыбнулся и у Джина ёкнуло сердце.       Он отвернулся, с удвоенным остервенением воюя с веткой. Это было… так неправильно, так грубо по отношению к дереву, так стыдно, вести себя таким образом рядом с предками, но он ничего не мог поделать, навалившийся за последние два дня груз был таким невыразимо огромным, таким тяжёлым, что хотелось кричать во всю грудь.       — Можно к Вам? — Спросил господин Хан и Джин с сомнением на него глянул, но потом кивнул.       Он протянул господину Хану руку и тот уцепился благодарно, кряхтя, взбираясь на холм к Сокджину.       — Ваша нога лучше. — Заметил Джин.       — О. О да, Ваши целители э… чудесны, спасибо за заботу. — Морщинистое лицо господина Хана сложилось в улыбку, Джин уронил его взгляд и нахмурился.       — Ну и видок у Вас, Сокджин-щи. — Заметил господин Хан.       — А… Упал, когда лез за гибискусом. — Господин Хан многозначительно кивнул, будто это могло что-то для него значить. Он долго, испытующе смотрел на Сокджина, а потом сказал: — Я слышал, как Вы плакали ночью. У меня сердце разрывалось.              Джин замер, ничего не ответив. Затем сказал:              — Это не важно. Помогите мне лучше, если не трудно Вам будет.              Вдвоём дело пошло быстрее, покладистее и, вот, вскоре ветку венчал обвитый цветок гибискуса.              — Красиво. — Сказал господин Хан, Джин стоял, понурив голову, даже не собираясь отвечать как будто. Он потянул, долго, достаточно долго, прежде чем промолвить, тихо, наконец-то:              — Здесь принято отдавать честь своим мёртвым, господин Хан. — Он рассеяно провёл по лепесткам пальцем и добавил: — Не знаю, приживётся ли. Надеюсь, что да. Это всё, что я могу сделать. Это так жалко.              — Этого достаточно, мне кажется. — Господин Хан выглядел слегка потрясённым и тронутым. — Это для Ёнчхуля, верно?              — Да, — тихо ответил Джин.              Они вновь замолчали. Голубые, маленькие солнышки плыли по воздуху, один из клубочков опустился к новому цветку и, медленно покружив вокруг, устремился вверх. Джин смотрел туда, словно пытался найти какие-то ответы. Рука господина Хана опустилась между лопаток.              — Я молился за него — за них за всех, каждый раз, как приходил сюда. Часто думал о нём. Если… Если он хоть иногда меня вспоминал, если ему бы было достаточно не наплевать и он посмотрел бы на меня сейчас… Мои родители, и он, он, ох, он так бы разочаровался, Мерлин правый…               — Он много о Вас думал и говорил. Не позволял никогда в Министерстве о Вас плохо отзываться, если Ваше дело всплывало. Зимой шоколадный торт в отдел приносил, говорил, что это для его третьего ребёнка. Не говорил, что для Вас — не на работе, естественно, но это и так понятно было.              Джин поднял глаза на господина Хана и моргнул.              — Ох… э… полноте Вам. — Господин Хан, внезапно, неуклюже потянулся своими руками-веточками к Джину и, с неожиданной силой пригнул к себе так, чтобы было удобнее его обнимать, Джин постоял так, ему было больно, одиноко и страшно, как будто бы он нашёл себя в царстве тьмы, ребёнком, безмерно потерянным.              Будто вокруг бушевала стихия и солёные брызги волн омывали холодной водой острые, скользкие камни, редкие, безжизненные деревья горбились под напором ураганистого, злого ветра и стволы от давления вот-вот норовили переломиться, и не было оттуда спасения, лишь стихия, рано, или поздно, уничтожившая бы всё вокруг.              — Знали бы Вы кого утешаете. — Прошипел Сокджин, лёгкий, мягкий всплеск ветерка донёс до его ноздрей запах сандала от волос господина Хана.              — Знаю, а как же. — Сказал господин Хан, позволив Сокджину высвободиться, на его губах играла ироничная улыбка. — Жених.              Джин не смог сдержать истеричного смешка:              — Простите меня. Я пытался, как лучше… Вышло паршиво.              — Да ладно Вам, зато свадьба с огоньком будет. — Увидев, что Джин и не собирается улыбаться, господин Хан поник и сказал: — Принесёте для меня цветок тоже? Я пионы люблю.              — Как Вы можете так легко смириться? — Спросил Джин искренне. — Вы же знаете… Вы хоть понимаете, насколько это ужасно?       Господин Хан потянулся в свой мешочек, достал флягу и хлебнул из неё щедро, поморщившись:       — Я уже стар, Сокджин-щи. Да Вы и сами сказали, что я… э… знал, на что шёл. Надеялся вот, что хоть попроще мою судьбу разрешат, да нет разницы уже особо. Говорят… э… Знаете, есть люди, за которых и умирать не жалко, потому что, иначе и жить смысла нет особо. Вы знаете, Вы такой именно человек, вот позволил бы я себе эту… э… трусость, я ведь потом весь остаток дней своих горевал, что где-то кто-то молодой, э… горячный, готовый жизнь отдать за своих друзей человек страдает, возможно, за доброту свою. И Вам ведь резона меня жалеть нет, мы ведь не знакомы с Вами, да и за то время я Вас утомил, скорее, чем что-то ещё, да и вести гадкие принёс, а Вы вон, болезненно переживаете всё. Не волнуйтесь за меня, право.       Джин пожал плечами. Он думал о том, где в их Лесу можно найти пионы.       Ночью он не сомкнул глаз, хотя все прошлые дни вышли невероятно утомительными. Что-то в словах господина Хана, да даже не только в них — во всём, произошедшем со дня гибели Пака Юнджуна не давало ему ни минутного покоя; было такое чувство, что ему семнадцать вновь и что вновь, как тогда, вокруг рушится мир. Наутро за завтраком Чонгук, без обиняков, сообщил Джину, что тот выглядит паршиво.

***

      Венчальная поляна была слишком живой. Зловещий ритуал, что на ней совершался, точно насыщал здешнюю, дикую природу какой-то другой, совершенно отъявленной и по надменному-красивой силой. Сокджин уже искупался в ручье, ледяная вода обжигала его тело. Чонгук помог ему одеться в длинный, чёрный, плащ. Его венчал такой же, только без золотого узора по воротнику и кромке рукавов, в стороне лежали белые маски с золотом. Когда они выходили из красного тента, между деревьев было видно и слышно, как завершаются последние приготовления. Джин еле стоял на ногах от нервов, особенно громкий стук — они с Гуком высунулись, глядя на вид, открывающийся на поляне: красные знамёна прибитые к неотёсанным, деревянным кольям были вколочены в рыхлую землю, по кругу стояли фонари, в центре круга был ещё один, небольшой, выложенный камнями. Небо было безоблачным и было видно каждую из мириад звёзд.       — Какой ты красивый. — Сказал ему Гук, укладывая руку на плечо.       Джин с грустью опустил глаза. Да-да, он знал. Но это не помогало. Гук, кажется, это понял и опустил голову виновато. В тент просунулся Хосок, осторожно вытягивая перед собой веничек из смесей сухих трав, он, прижатый одним концом к небольшой, посудине из ракушки, тлел, окутывая всё дымом.       — Отойди. — Сказал Хоби, отодвигая Гука свободной рукой, а сам принялся ходить вокруг Джина, он бормотал тихо слова на древнем языке, веничком выписывал в воздухе разные фигуры. Длилось это долго: веничек сам по себе потух тогда, когда небольшие засохшие цветочки, бутончики и листики дошли до голых, жёлтых, безжизненных стеблей.       В тенте стояла смесь запахов, от острых до сладких, с примесью дыма. От аромата дурманило, бессонная ночь сказывалась, да и есть по правилам обряда ещё не разрешалось, так что Джин даже не пытался скрыть собственной раздражённости. Хоби поглядел на прутики связанные ниткой в своей руке и показал их Джину с удивлением:       — Ого. Это к благу.       — Да какое тут может быть благо. — Зло прошипел Сокджин и осёкся тут же: — Прости, Хоби.       Хоби неоднозначно что-то промычал, он отложил в сторону ракушку вместе с остатками веничка и ласково, успокаивающе провёл ладонями по плечам Джина. Уголок его губы дёрнулся в полуулыбке.       — Всё пройдёт быстро. Хорошо? Не забывай произносить свои слова, это… Это уменьшит его муки. — Джин кивнул.       На душе лежал огромный, тяжеленный камень, Джин избегал всех взглядов и тут, вдруг, почувствовал, как его притягивают в крепкие объятия руки Хосока. Стоявший в стороне Гук тоже быстро подошёл к ним и Джин положил на его плечо ладонь. В тент просунулась голова Тэхёна, от чего они втроём отпрянули друг от друга, не переставая, впрочем, держаться за руки:       — Нам пора. Что вы делаете тут? — Хосок вымученно улыбался, Гук, волосы которого были собраны в хвост, спокойно смотрел на Тэхёна.       — Иди к нам. — Поманил рукой Сокджин и увидел, как бровь Гука вздымается удивлённо.       Тэхён неуверенно подошёл, его красивые, холодные глаза скользили по лицам, которые то появлялись, то меркли в языках пламени за тентом. Хосок и Джин втянули его в свой круг и они обнимались некоторое время молча, вчетвером. Джину было погано. Он представлял себе это же самое но по-другому, по-настоящему. Он бы хотел думать, что там, по ту сторону Венчальной поляны в таком же, красном тенте, в белый плащ облачался Намджун, что вслед за Тэхёном, в палатку могли бы влететь Джимин, возмущающийся, что тут обнимались без него и Юнги, недовольно кряхтящий о том, что опаздывает на тренировку по квиддичу. Это был такой живой мираж, такой близкий, что, казалось, протяни руку — можно коснуться. Он моргнул. Голосов, которые он почти сумел услышать, не было. Вход в тент остался пустым.       Всё было неправильно.       То, что должно было быть самым счастливым днём в его жизни, стало лишь публичной казнью, ужасной пыткой, ярким уроком. Они вчетвером с неохотой оторвались друг от друга и Тэхён выскочил первым из тента. Джин вышел следом, Хосок и Чонгук чуть замешкались, едва не забыв маски. Грудь Джина поднималась, дыхание выходило рваным. Его пальцы холодил металл колец. Все люди уже собрались и стояли кругом у деревьев, выписывающих контур венчальной поляны. Они все были одеты в похожие, чёрные плащи. Сынхён стоял по правую сторону от круга, в противоположной стороне рощи виднелись ещё три фигуры в плащах, как у Хосока с Чонгуком.       Зазвенел гонг. Джин пошёл вперёд, за ним — Хосок с Чонгуком, Тэхён и ещё двое человек, ведущие за руки господина Хана, которому белый плащ был явно велик, вышли с противоположной стороны. Джин занял своё место напротив Сынхёна, Хосок и Чонгук встали между ними. Оставшиеся три места заняли Тэхён и ещё двое рослых мужчин, господина Хана ввели в каменный круг, что лежал между ними. Он улыбался, искренне и с теплом, заставляя сердце Джина сжиматься от боли.       Заговорил Сынхён и начал круг, они медленно шли. Речь древних была странной вязью звуков, продолжительным, утробным мычанием, от которого стыла кровь. Время от времени толпа отвечала на голоса в центре дружным хором, или стучала ногами. Сердце Джина вот-вот норовило выскочить, может быть, может, вдруг, все слова были клеветой и пустой угрозой? Может, он мог бы сбежать и…       Факел осветил лицо Бёнхона, стоявшего среди толпы и с интересом наблюдавшего за всем. Джин сжал зубы, едва не забыв, что он должен продолжать идти, идти и говорить, в груди бушевала горькая злость: ребёнка-то зачем было туда приводить? Наконец, они остановились и сбросили маски оземь, Хосок, Чонгук, Тэхён, и двое других разошлись по разным сторонам, оставляя Сынхёна, господина Хана и Джина в центре одних. Сынхён хлопнул в ладони: в руках его оказался большой серебряный стакан с водой и кусок хлеба. Джин и господин Хан по очереди откусили по куску и сделали по глотку.       Ударил гонг во второй раз. Погасли факелы а пламя возникло в ладонях Сокджина — его оно не обжигало. Сынхён вновь завёл свою заунывную, жуткую песнь и, когда он замолчал, Джин сделал шаг поближе к камням, чтобы опустить огонь на камни и…       Пульс грохотал в висках. Морщинистое лицо улыбнулось ему в последний раз, ободряюще, почти, мол, “давай же” и Джин опустил ладони на камни, тут же вспыхнувшие высоченным столбом. Ничего не происходило с минуту, потом же нечеловеческий крик озарил поляну и Джин закрыл глаза, словно то, что он не глядел на то, как человеческий силуэт в языках пламени пытается отбиться от всепоглщающего жара, могло превратить эту явь в страшный сон. Джин открыл рот и заговорил: его часть молитвы лилась вне зависимости от его сознания, бесконечным потоком, он задыхался — от близости огня ли, от слёз ли, выступающих из-за едкого дыма. Его голоса не было слышно из-за крика, который только нарастал.       Пламя стало белее, ярче и, вдруг, вместо пляшущих, обжигающих дьявольских языков, образовался ровный, белоснежный столб. Крик прекратился, фигуры в столбе видно не было от того, каким ярким был свет — Сокджин отшатнулся непроизвольно, накрывая ладонью глаза. Сынхён, так же отпрянувший, смотрел в удивлении на Джина, света было столько, что на поляне как будто настал день.       Когда он начал гаснуть, он заполосил цветными огоньками, переливаясь ровной волной, всеми цветами радуги. Джин слепо щурился, стараясь разглядеть фигуру, вновь начавшую темным пятном проявляться в кругу. Человек, явно более высокий и плотный, чем господин Хан, сидел на четвереньках в центре, обнимая себя, будто спиной пытался защититься от боли, вспыхнули вновь огни в факелах. Светловолосая голова вздёрнулась вверх, на смуглой коже всюду была сажа, и золотистый блеск пота покрыл лицо. Человек улыбнулся во все зубы и в щеках блеснули знакомые ямочки:       — Намджун! — Джун едва успел подняться, как Джин кинулся на него, едва не сбив с ног, Джин вжался в него с силой, так крепко, будто вот чуть что — и он мог вновь исчезнуть, раствориться.       Джун шумно дышал, спокойно, так, как волны шумят, накрывая песчаный океанский берег, от волос пахло сандалом и гарью. Джин, не сдержавшись, больно стукнул его кулаком в грудь, на что Намджун лишь рассмеялся, хрипло, мягко проведя ладонью по спине Джина. Он же уткнулся носом в ткань шёлкового, белого плаща и упрямо сопел, пока не услышал, как Сынхён громко прокашливается. Джин отстранился от Намджуна, резко, но тут же крепко, до боли ухватился за его длиннющие пальцы, свободная ладонь сжалась в кулак, во взгляде читалась воинственность:       — Добро пожаловать в семью. — Ошарашенно сказал Сынхён, Джун лишь кивнул благодарно, выглядывая на Сынхёна чуть-чуть исподлобья: — Я… Я думаю, вам двоим есть о чём поговорить. Позже пир будет, здесь же. Можете в Лес пока уйти.       — Спасибо, Старейшина. — Джун почтительно поклонился, его длинные волосы упали на лоб и он тут же растряс их пальцами.       Джин уже за руку тащил его в Лес.

***

      — Оборотное зелье, я так понимаю?       — Ага. Дрянь дикая, ещё и пить каждый час. Ужас.       — А весь цирк был к чему?       Они сидели на невысоком холме. Деревья грозно нависали над ними, в траве то и дело мелькало сияние ночных цветов. Они облокотились спинами об кору старого, могучего дерева, Джун обвил руку вокруг плеча Сокджина и то и дело на него глядел хитро, но после вопроса, выражение его лица стало совсем невесёлым, хоть и улыбка с ямочками, в которые Джин не преминул ткнуть пальцем, осталась.       — Думал, если расскажу про папу… Не захочешь возиться со мной.       — Пустоголовый олух.       — Хотел, чтобы ты знал. Хотел рассказать и уйти. Но… Когда я увидел тебя, в тот вечер. Я испугался. Я так испугался, ты не представляешь. Я притворялся что заснул, но не мог успокоиться, пока ты не заговорил у себя в комнате. Хоть и тогда думал, мол, поговорим и уйду. А потом, когда ты отправил Патронуса к Джимину, да ещё и оказалось, что твой Патронус — медведь…       — Да, о медведях говоря, как ты умудрился нарваться на медведя в Лесу? Мне это через восемнадцать лет жизни тут удалось, один раз всего, а ты — прямо везунчик… Что ты смеёшься? Что? Стой… Ты сам…       — Ага. — Джун смущённо пожал плечами. — Я решил, что для работы в Министерстве, анимагия — навык неплохой. И Патронус у меня, соответственно, тоже медведь. Как у тебя. Я думал, когда ты сказал другу своему, что, мол, не веришь, что я приду когда-нибудь… Я думал, что это — всё. Когда Патронуса увидел только понял, что помнишь ещё. Думал, как бы объясниться с тобой, но ты так переживал, я думал, ты убьёшь меня, если я всё расскажу.       — До сих пор не исключаю этот вариант. Я скучал по тебе, человек-медведь. — Джин пихнул беззлобно Намджуна кулаком в бок и уложил голову на его плечо.       — Ага. — Ответил он с широкой ухмылкой.       Джин только и успел подумать, что, всё-таки, убьёт его, как из рощицы высунулись Хосок с Чонгуком и Тэхёном:       — Там… Готово всё. Вас ждут.       — О, — воскликнул Намджун, вскакивая, — конечно. Да… Наверное, неплохо познакомиться снова было бы… Я — Намджун.       — Мы догадались. — Заговорил внезапно Тэхён своим глубоким голосом, в свете ночи он выглядел необыкновенно красивым. — Хён очень много о тебе говорил.       — Да? — Джун с радостной улыбкой повернулся к Сокджину, тот же издал неоднозначный звук, чувствуя, как уши начинают гореть, Чонгук же засмеялся — впервые засмеялся над словами Тэхёна с момента в доме Пака Юнджуна; у Чонгука было доброе, детское сердце, так что по его меркам это был безгранично длинный промежуток времени.       — В общем, мы пойдём, — Чонгук, пересёкшись с Джином взглядом на секунду начал активно выталкивать Хосока с Тэхёном обратно. — А вы не засиживайтесь, ладно?       — Спасибо, Гуки. — Сказал Джин.       Намджун стоял, переминаясь с пятки на носок. В тишине было тоже хорошо.       — Он хороший. Они все.       — Да. Да, они все хорошие. — Сказал Джин, в его теле разливался тягучий, мягкий эфир и он улыбался, позволяя неге полностью захватить себя.       Он знал, что настанет утро после всего, и жизнь продолжится дальше вместе со своими бедами и заботами. Но хотя бы это было у него, прямо сейчас — самый лучший момент в его жизни, запах ночных цветов, безветренная прохлада, звёзды в небе. Намджун.       — Пошли? — Спросил Джун, спустя время, протягивая ладонь, чтобы помочь ему подняться.       Сокджин усмехнулся, хватаясь за неё, используя, как опору, чтобы встать на ноги. Разве он мог сказать Намджуну “нет”?