Метка бессмертия

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Я откопал какое-то тайное общество в погребе на краю Магдебурга в заброшенной таверне «То Стеки», где играли в нарисованные руками молодой художницы карты и пили пиво из деревянных кружек. Общество также звалось судом Фемы — беззаконие позволяло вершить приговоры без надзора. Я оказался там случайно благодаря очередной прогулке, с энтузиазмом прибежал в мастерскую с горящим взором. — Чимин, ты не поверишь! Я нашел таких интересных людей! Вздохнув и потрепав меня по голове, часовщик продолжил слушать. — Это тайный трибунал Вестфалии — о как звучит… — Стоп-стоп, те самые? Нет, Юнги, даже не вздумай. Это комитеты бдительности граждан, вершат тайный суд и неукоснительно приводят в исполнение резолюции. Что тебе там делать? — Послушай, только послушай, хоть ножкой одной ступи — поймешь всю их прелесть! — я требовательно потянул за рукав в сторону двери. — Не нравится мне эта идея, но я тебе верю. Раз ты в таком восторге… — Говорю же, там забавно. Эти мужчины такие напыщенные, упадешь со смеху. Со своей стороны, Чимин не упустил случая при слове «Париж» вступить в общий разговор воспоминаний тоже. Эта деталь так прочно засела, что я удивленно глазел на мальчика — как, часовщик и был во Франции? К тому же, далековато от Магдебурга. Аккуратные юноши бурно обсуждали какие-то свои вопросы, пахло морковкой, но оказалось, что это масло — имеется в виду краска. Чимин глянул на своё отражение в чашке кофе: всё цивильно, не с пивом все-таки, по-хорошему; ему хотелось видеть достойного, в душе старца, человека, о знакомстве с которым можно было бы с гордостью дребезжать перед знакомыми — так прошептал он мне. А вместо всего этого — вот он, убогий часовщик, любящий покушать, выпить и, расстегнувшись, побранить слегка правительство, пьющий противный кофе иногда и крутящий перо между пальцами, пачкая их чернилами. Чимин долго не мог помириться с той мыслью, что он есть тот самый противный мужчина, тип которого так глубоко презирал шесть лет тому назад. Я принялся заверять его в обратном, но потом понял, что сам думаю о себе в подобном ключе. Все взоры обращались к напыщенному небритому пареньку, ему мешал небольшой насморк, у него текло из носа, он беспрерывно возился с носовым платком, но всё продолжал говорить. В ряд сидели еще мужчины, женщин не находилось, либо они прятались в углах. Первый из них — вполне цельный человек, двадцати одного года примерно. От сдержанного и сильного размахивания тростью, заставляющего плечо по-юношески подниматься, до рассудительного довольства и пренебрежения к собственным художественным трудам и происходил запах моркови, того же масла. Второй зачем-то плотно сжимал челюсти, желваки переливались волнами — он не довольствовался происходящим, желал спорить, но был больно робок. Полная скукотища. Весь мой восторг улетучился и мы поскорее смылись прочь из этого помещения, прошмыгнув из темноты в плохо освещенную улицу.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— У тебя фигурки упали, — указал я пальцем перед собой. — Какие? — Людей. Вон, гляди, — чуть приподнимается. — Люди. Людей надо любить. Люди достойны восхищения. Сейчас меня вывернет наизнанку, — фыркнул Чимин. — От чего злой такой? — У меня было какое-то представление о жизни, я был готов к подвигам, страданиям и жертвам — а потом я постепенно увидел, что мир не требует от меня никаких подвигов, жертв, что жизнь — это не величественная поэма с героическими ролями, а комната, где вполне довольствуются едой, питьем, и редкой игрой скрипки за окном. Ладно, бросим, — он глядел в окно, сидя на подоконнике напротив меня, поджав колени к животу. Внешнее могущество маскировало могущество духа, скрывало нежность, необыкновенную впечатлительность. Часовщика тяжело убедить пламенными речами, слова для него, по сути, сотрясание воздуха. Сам он не был разговорчив; скорее наоборот, он больше любил слушать, как разговаривают. Сейчас же его, видимо, прорвало на перетерку своих мыслей. — К сожалению, так и есть, Чимин. Но не стоит грустить. Просто сделай всё, что можешь. Найди свой путь и иди по нему. Electa una via, non datur recursus ad alteram — избравшему один путь, не разрешается пойти по другому. И знай, где бы ты ни был, ты всегда сможешь поднять глаза и увидеть небо, и ты везде будешь чувствовать себя, как дома. Но что есть дом без любви? — вдруг задал я сам себе вопрос и вспомнил пустоту нашего с женой дома после ее ухода. Теперь я уже, наверное, никогда не смогу ощутить тепло домашнего очага. Осознанно или нет, но я держу людей на расстоянии. Во-первых, у меня не самый приветливый вид, во-вторых, сложный, даже тяжелый характер с частыми переменами настроения. Что ж, несмотря на всё мое разочарование в людях, я мог отдавать деньги нуждающимся в них больше, чем я. Единственными вещами, которые я покупал, были одежда, да и то раз в месяц, и забавные побрякушки, найденные на рынках. Зарплату с «Приюта странников» я вовсе хотел делить и незаметно подкладывать Чимину в его копилку на покупку нового чайника — старый от времени совсем исчах и из трещины лилась вода. Однако часовщик заметил меня за незатейливой помощью, и мы даже впервые поругались. Сейчас мы шли в тот переулок, где я и нашел это проклятое общество — вчера по углам там шныряли дети в поисках еды. Чимин, услышав, что я собираюсь просто так раскидываться деньгами, совсем меня не понял — неужели в кафе такая зарплата, что мне хватает на оплату жилья и еды? Пришлось сказать, что сплю я на улице. Мальчик непременно предложил мне приютиться у него, но я прекрасно знал, что у него есть супруга, — та девушка, что звала его в вечер фестиваля — поэтому не собирался им мешать своим сухим старческим присутствием. Из-за чумы дети не доживали и до пяти лет, умирая в младенчестве. По всему городку шныряли люди, вялые и сонные, над ними летали мухи и другие насекомые. По крайней мере, там, где работали мы с Чимином, всё было гораздо лучше, а здесь окраина Магдебурга изобиловала больными. Перед тем, как ступить в ворох лежащих на земле тел, я увидел отвратную картину: дохлая крыса лежала в помойном ведре, завернутая в кусок плаката в перемешку с крошками булки, но в ведре он, развернувшись, всплыл — можно еще прочесть обрывки яростных восклицаний. Еще недавно они несли какой-то смысл, а булка пережевывалась, однако оказалась недоеденной. Осколок зеркала, зацепившись за разбухший плакат, отражал радужный, сквозь помои, солнечный луч и навел его на морду крысы. Как могло случиться, что такая старая, опытная, крыса не убереглась? Зарплата у меня совсем скоро, и я раздал все деньги, которые смог, постукивая костяшкой по каждой двери дома. Людям было настолько плохо, что они не совсем ощущали себя в пространстве и даже не осознавали, что получили звенящие монеты, за которые теперь проживут дольше. Я уже часто задумывался и говорил с часовщиком том, как мне раздражает власть кругляшков над человеком: он может убить или покалечить за них, трудиться день и ночь, чтобы просто суметь купить булку хлеба и воду. Чимин, завидев меня издалека — на город опустился небольшой туман и я ощущал похолодание — тут же двинулся навстречу. Когда мы оказались напротив друг друга, он вдруг коснулся кончиками пальцев моего плеча, проведя по нему и спросив: «Это что — шрам?» — Еще в детстве я неудачно упал, пока бегал с друзьями по гравийной дорожке, прямо на осколки какой-то бутылки. До сих пор удивляюсь, как сумел на нее налететь, — ржаво улыбнулся я, вспомнив, что плечо слегка оголилось из-за того, что девчонка из последнего дома просила мяса, дергая пухленькой ручкой за рукав плаща. Сказала, что у всех богатых оно на завтрак, обед и ужин. Этот шрам многое для меня значил, конечно же — время, когда я был живым, напоминало о себе только этим небольшим рубцом на коже, который я еле мог рассмотреть в зеркале из-за его неудобного расположения. — Всё прошло удачно? — с явным волнением спросил Чимин, хотя вопрос глупый, я ведь вернулся в таком же состоянии, в каком и покинул его, хотя вид дохлой крысы до сих пор преследовал меня. Возможно, это отражалось гримасой отвращения на моем лице и я морщил нос. Оставив эту реплику без ответа, мы молча побрели к нему в мастерскую. Он видел, что я немного подавлен, но больше не говорил — а его неловкость чувствовалась в воздухе небольшой тучкой.

The Ballad of the Dragon (Bonus Track) — Tartalo Music

Прошла еще неделя. На полученную зарплату я смог снять темную комнатушку, чтобы снова начать запись воспоминаний в толстенной пачке бумаг, которые в футляре носил с собой повсюду в скрытом кармашке плаща на внутренней стороне у груди; и больше не ночевать на улице среди полюбившихся мне псов. Первое время своего знакомства с Чимином я питал к нему странное чувство восхищения, похожее на то, что я когда-то испытывал к Богу. Я такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так мне хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому я стремился, что легко поверил и увидел в часовщике этот идеал вполне разумного, добродетельного и собранного человека. — Эти поездки и путешествия, массы новых людей, приветствовавших меня, смена пейзажей, особенно городских, — я был любитель города, — постоянные новые встречи, тысячи записок и посещений — все это радовало меня и являлось новым стимулом к жизни… Я был весь переполнен движением. Веселая жизненная сила переливалась в моем низковатом и тонком теле; угловатые жесты были выразительны и рельефны. Я не примерялся к собеседникам и к обстановке, оставаясь самим собой до конца. Во мне было то мальчишество, которое так пленяет, — об этом Чимин слушал внимательно, прикрыв глаза, наслаждаясь моим шершавым голосом. Я пришел оповестить его о покупке комнаты, потому что для меня это важно — наконец чувствую себя человеком. — С девушками мне не везло. Большинство оказались легкомысленны и доступны, напускным кокетством завораживая, но только до определенного момента. Конечно, были и хорошие, по внешности да образу жизни. Одна запомнилась особенно, потому что в один из дней, когда мы в очередной раз встретились, что-то в ней изменилось. Долгое время я докапывался до истины, а потом осознал: на стенах светлой комнаты больше не виделось её пейзажных картин, платочек больше не прикрывал лампу от яркого света, на теле болталось единственное черное платье, хотя черный она никогда не признавала. Оказалось, что за время отсутствия, находясь в соседней деревне, девушка изменилась; я же таким и остался. Этой женщине нравилась возможность самоутверждаться засчет этой разницы между нами, поэтому в конце концов мы расстались. Не знаю, зачем рассказываю ему это. Может, из-за того, что в моих ушах до сих пор отражается звон того большого колокола или скачущего смеха Чимина. Может, просто потому, что меня прорывает на разговоры. Сейчас часовщик внимателен и серьезен, повязка со лба чуть съехала на слегка нахмуренные брови, а глазами он впился в меня так, что даже неловко. — Я любил общество красивых женщин, любил ухаживать за ними — неотступно, настойчиво, нежно, пылко, своеобразно. В то же время я был деликатен, оберегал их репутацию и обнародовал свои отношения только в том случае, когда, что называется, имел серьезные намерения. Так, с каждым уходящим из моей жизни человеком я всё больше терял надежду на свет; грязь будет самым глубинным слоем, которого только можно достичь. Она будет началом и концом, и даже сомнения, которые породит самоанализ, очень скоро станут столь же вялыми и самодовольными, как свинья, валяющаяся в навозной жиже, — я говорил, говорил, постепенно показывая свою худшую сторону. Если Чимин хотел продолжать со мной общение, то ему просто необходимо было знать меня такого: потрепанного, резкого и относящегося к жизни не как к конфете в прекрасной блестящей обёртке, а, наоборот, как к лошадиному следу в луже. Этой философии меня научил еще Лэнс много-много лет назад. Его глаза отличались вот какой особенностью: каждый раз, когда их обладатель бросал на собеседника свой взор, тот ощущал удар, похожий на чисто физическое прикосновение. Часовщик отводил взгляд, снова устремлял его — и я снова получал удар почти такой же силы. Я думаю, что он хочет задать вопрос, назревающий в его хорошенькой головке с бархатными волосами всё четче и четче; поэтому я замолкаю, откинувшись на спинку деревянного стула. — Сколько тебе лет, Юнги? Я ждал. Медленно проговариваю цифру «сто семнадцать», наблюдая за тем, как складки на его лбу разглаживаются, в уголках глаз появляются одуванчики, а носик морщится — это Чимин смеется. На самом деле, на обоих наших лицах такие гримасы можно увидеть редко. Я понимаю его. Не каждый день услышишь такую чепуху. Поэтому я беру нож для резки хлеба, отражающий солнечные блики из приоткрытого окна, и втыкаю его в руку. Пытаюсь, по крайней мере. Моя кожа, словно камень или щит, отражает нападение, и нож с громким звоном падает на стол. Я пробую еще раз, смакуя момент, наблюдая за эмоциями, бегущими по лицу часовщика: от удивления, до легкого испуга, а затем и вовсе ужаса. Он трет глаза, переводит взгляд с моего запястья, не подающего реакции на острое лезвие, на мое спокойное существо. Он молчит. А мне как-то страшно. Я думаю, что тех дней, что он знает меня, точнее, думает, что знает, потому что воспринимает как мальчишку, который младше его… Я думаю, что, возможно, этих дней не хватило. И нужно было потерпеть. Однако Чимин легко приподнимается, становясь на свои большие тяжелые стопы, усердно прожигая. Капелька пота падает со лба на стол и я разглядываю её. Помню свою первую попытку самоубийства. Как машинально вытащил, похожий на этот, кухонный нож, долго с недоумением глядя на него. Но я чувствовал, что никогда не убью, не смогу убить себя, потому что больше всего на свете я тогда любил все-таки самого себя — свою белую и немощную тощую руку, свои страдания, свой стонущий голос, свои поступки — даже самые отвратительные из них. — Ты не шутишь, — он даже щупает мое запястье, думая, что оно ненастоящее. — Я всегда думал, что для того, как ты выглядишь… Ты говоришь слишком странно. Мысли у тебя тяжелые, как мешок с картошкой. — Тебе неуютно? — Не в этом дело. Я просто чувствовал себя младше и… Из-за моего брата. Мне нелегко общаться со старшими. Мне стоит обращаться на «вы». — Не стоит, ладно? Сыновья с отцами не разговаривают на «вы». — Но почему?.. Это весьма логично, а мне теперь неловко и… — Я не смогу рассказать тебе, почему это всё произошло. Я дал себе слово, что больше никто не узнает. Думаю, будет целесообразнее не вываливать на него всю историю сразу. Всё же, узнай он об ответственности, которую я уже возложил на него, он может сбежать — нам обоим это ни к чему. Узнав о том, что он несет роль моего сына, неосознанно являясь почти его копией, а также является моей собственной смертью с косой, как я уже решил, то… В общем, в этом нет никакого смысла. Объяснения своему второму доводу попросту не существует. — Я скучаю по ним всем. По маме, папе, друзьям. — Их уже…? — Да, скорее всего, никого не осталось. Иногда мне полезнее молчать. К сожалению, этот урок я не вынес за прошедшие годы, и теперь это отражается на настоящем. — Юнги… Я хочу поговорить, — робко начинает он, и я ощущаю, с каким трудом даются слова. Тема будет трудная. — Почему ты так относишься к нашему миру? Уже не раз подобные мысли были в наших разговорах. И знаешь, несмотря на десяток наших встреч, я так и не понял тебя. Как будто мы вовсе видимся каждый раз будто в первый. Всё привыкну к твоим приходам. Поначалу я не делал из этого всего чего-то особенного, воспринимал лишь как приятеля, с которым хорошо поболтать, а потом вдруг всё поменялось. Сколько мы виделись? Раз пять? Почему ты приходишь сюда каждый раз. Пьешь из этой проклятой треснувшей кружки, говоришь, говоришь, а я тебя не понимаю. Ты можешь не приходить несколько дней, я всё жду и жду, потому что мне одиноко здесь, в большой мастерской, Юнги. Неожиданно, как ни в чем ни бывало, заявляешься… я вдруг решил, что бесконечно радуюсь твоему существованию, всему твоему, даже безотносительно к себе, и не хочу верить, что я сам тебе совсем не важен. Что ты просто проводишь здесь время — такой умный, легкий и приятный. Ты всегда учтив, не перебиваешь и слушаешь. Всегда скромен и воспитан. Тебе нравится этот чай, но он кажется тебе слегка соленым. Тебе нравятся растения на потолке, мой широкий подоконник и во время салюта тебе почему-то стало плохо, как мне показалось, поэтому я решил напомнить, что здесь, и сжал твою ладонь. Очень холодную ладонь. И это всё. Я даже не знаю, почему ты такой.

Yamagami no Mori he — Makoto Yoshimori

Я вздохнул. Мальчик смотрел в стол, брови были вскинуты — запутался. Мне было жаль его; жаль себя. Всех вдруг стало жаль за то, что мы, по сути, ничего не знаем. Свечи слишком быстро сгорают, бумага пером быстро исписывается, чернила кончаются, дни заменяются ночью, я прихожу к Чимину, сам не зная, зачем. Тот мотив, смерть, которую я так яростно искал раньше, теперь приобрела пресный вкус и ничего для меня не значит. — Однажды я пришел с пляжа Хэундэ домой с полными ботинками песка и высыпал его на пол. Мама тогда сильно ругалась, а отец… он сказал, что миллиарды лет назад движение земли и воды принесло этот песок на то место на пляже, а я унес его. Каждый день, — сказал он, — мы изменяем мир. Чимин, я прихожу сюда, чтобы, возможно, изменить мир. Чтобы сдвинуть пыль с улиц и внести её к тебе на порог. И мне нравится слушать, как ты говоришь. Как двигаешь своим голосом воздух. Когда я думаю о прошлом, когда я думаю о будущем — о почти непреодолимых трудностях, о большой и тяжелой работе, к которой у меня не лежит душа и от которой я, вернее, мое дурное «я» охотно бы уклонилось; видишь ли, когда я думаю обо всем этом и еще о многих вещах, слишком многих, чтобы я мог тебе их перечислить, — о трудностях и заботах, которые отнюдь не уменьшаются с возрастом, о страданиях, разочарованиях, о страхе перед неудачей и даже позором, — тогда и мне не чуждо это желание — уйти от всего! И все же я иду вперед, но осторожно и в надежде, что мне удастся побороть все эти опасения, что я найду ответ на упреки, которые угрожают мне; иду с верой, что, несмотря на все стоящие передо мной препятствия, я все же достигну желанной цели и, если захочет Бог, оправдаюсь в глазах тех, кого люблю, и тех, кто придет после меня. Понимаешь? Ты изменишься благодаря мне и, может, изменишь этот мир к лучшему, когда меня уже не будет. А теперь ты расскажи мне, Чимин, чего ты хочешь? — Я мечтаю жить в большом и очень светлом доме с участком, где дети смогут гулять, будучи в полной безопасности. Я хочу, чтобы мое сердце было открыто нараспашку, как и двери дома, хочу любить, не боясь боли, и доверять, не боясь предательства. Хочу, чтобы каждый человек этого города желал следить за временем, понимая, что оно не бесконечно, и приходил ко мне за часами. — Прости меня, но ты так молод, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за тебя. Ты не знаешь себя, а твои мечты такие простые. Ты и сам простой. Обычные мальчики пекутся о домашних заботах в виде помощи матери с уборкой, беготне с ребятишками по двору и играми в разбойников или Фурстов, уверен, ты был таким же, да? А сейчас всё поменялось. В душе моей вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести, а была жалость к его детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью. Безупречная, приятная вежливость сочеталась у Чимина со столь же приятной непринужденностью, и я решил, что сам Бог велел тут остаться.

Of Monsters and Men — Dirty Paws

Дни струились воронкой, сменялись резко и неожиданно, я с головой углубился в работу: мне нравилось приходить каждое утро, наблюдая за тем, как кафе медленно заполняется плеском воды и трения тряпок о тарелки, свистом Августа, пока он расставлял кружки, и переговорами первых клиентов. Если подумать о Чимине, можно представить, как он будет щеголять после работы по улицам своим длинным тяжелым шагом, щуриться от солнца и прикрывать взор ладонью; потом опустится у камина, подложит дров, зажжет, поставит чайник, выпьет чай; возможно, напишет строчку, если вдруг дело пойдет и захочется, возможно, порисует тот же камин; возможно, не заварит чай, не поест, а уляжется к стенке широким телом, заснув. Постепенно шум стих, и я остался с другими работниками наедине. С ними я не особо разговаривал — больно скупы их знания, говорят про дела соседей или чуму. Как можно быстрее я убрал все грязные тарелки, поклонился и скрылся за дверью. Хотелось успеть к Чимину до того, как он закроет мастерскую.

Joker OST — Bathroom Dance

То, что я испытывал сейчас, было сродни лишь тому моменту, когда сердце упало вниз в тухлые органы, когда пальцы жены на моей руке разжались и больше не сжали снова. Мастерская часовщика горела. Я видел столб огня и дыма прямо там, в гуще домиков, и остановился в ступоре. Всё тело пробрало дрожью, ноги подкосились и я почти упал на грязную землю. Ветер трепал мои спутанные волосы, и если бы я мог плакать, то рыдал бы прямо сейчас, однако мое омерзительное бессмертное существо могло лишь чувствовать, а не проявлять чувства слезами. Я не мог потерять его. Заставив себя подняться, мои ноги несли к заветному домику, который я так полюбил. К тому месту, который мог бы звать даже своим благодаря тому времени, проведенному в нем. Господь, за что ты так со мной? Почему ты отбираешь всех, кто хоть немножко становится дорог и к кому я спешу? Огонь не позволял разглядеть хоть что-то, отдаленно напоминающее моего мальчика с его приветливой искренней улыбкой. Я вспомнил его покрасневший лоб, когда он позорился на улице по собственному желанию, ведь я его не заставлял; его голос, когда он пел мне в комнатушке; его запах, который я ощущал всегда и к которому так природнился; его широкую фигуру у окна, когда он позволял глазам отдыхать; его блеск, внутреннее солнышко, из груди светящее на всех вокруг. Я думал, что это проклятое чувство не тронет его больше, не обожжет и не укусит, оставит лишь незаметный шрам на груди и пропадет. Дым застилал глаза и мне казалось, что они слезились. Я не знаю, каким образом дышал, может, сердцем, которое лихорадочно отбивало марш где-то в области желудка и тянулось вглубь хаоса с бегающими женщинами и их лязгающими ведрами. Я не мог потерять его. И не смог. Потому что Чимин оказался среди этих женщин, тоже пытаясь потушить огонь здания, находившегося через одно с его мастерской. В самой гуще этих притонов и трущоб стояла лавка старьевщика — низкая и словно придавленная к земле односкатной крышей. Здесь за гроши скупали тряпки, старые жестянки, бутылки, кости и прочую ветошь и хлам. Кучи подозрительного тряпья, комья тухлого сала, груды костей скрывали, казалось, темные тайны, в которые мало кому пришла бы охота проникнуть. И сейчас эта лавка горела. Сил помогать им не было. Я просто стоял, толкаемый и незамечаемый, покачиваясь, словно лист. Не заметил, как они потушили. Чимин устало присел на корточки, затем и вовсе повалился на спину, глубоко дыша и кашляя. Глупый. — Здесь же дым, черт тебя подери! — крикнул я, оттаскивая его подальше. Самообладание — высшая цель, не достигнешь ее, погибнешь. Я помню. — Какого черта ты совался туда?! Чимин, ты напугал меня до смерти, я думал…! Я думал это твоя мастерская и что я больше…! Я повторяю в сотый раз — не нужно терять самообладания, Юнги. — Я не хочу потерять и тебя тоже! Пошли! Хватит! Думаю, мой голос звучал так громко, словно я кричал всем своим столетним существованием, что Чимин беспрекословно последовал за мной. Я отвел его на безопасное, как мне казалось, расстояние от грядущей беды (ведь она подстерегала повсюду) и, быстро и хрипло дыша, грозно смотрел на него, снизу вверх, такого большого и вымотанного. Я опустил глаза.

Shelter — Birdy

— Юнги, у тебя безумный вид. Я же просто помогал им, не стоит кричать. Первый раз тебя таким вижу… — Да потому что я волнуюсь за тебя, дурак, — пробормотал я, прикрыв глаза и стараясь быть спокойнее. Чимин рядом, от него пахнет костром, сожженным деревом и спокойствием. Кажется, он немного вырос.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Чимин открывает дверь с улыбкой — ждал. Я шагаю вглубь медового воздуха, Чимин возвращается к работе, а я располагаюсь у окна, разглядывая с интересом происходящее на улице и вновь откидывая съезжающую тунику, чуть большеватую, назад. Мне слегка неловко в молчании, часики на стене монотонно отбиваются и вдруг резко останавливаются, когда Чимин прикасается губами к моим выпирающим из-под одежды позвонкам, чувствуя, как они скручиваются, будто лист бумаги, если поджечь его с двух сторон. Я дёргаюсь, пытаюсь обернуться, но часовщик целует в шею, выбивая из меня рваный выдох. Какого…? — Прекрати. Тот и правда прекращает, но лишь чтобы закрыть дверь на щеколду. Он возвращается, глаза мои горят отчаянием и, кажется, страхом. Чимин вжал меня в стол, наклоняясь близко с очевидной целью, прерванной фразой: — Отодвинься, я ощущаю твое дыхание у себя на губах. Эти слова только раззадоривают, Чимин вовсе приближается ещё, тогда я, не выдержав, отодвигает лист бумаги за спиной и запрыгивает на столешницу. Нам нельзя. Хочу быть дальше, чтобы отругать издалека, а не прямо в губы и глаза, но мужчина под коленками снова тянет ближе, смотря теперь снизу вверх, при этом доминируя и уничтожая. Он вытягивает шею, пытаясь дотянуться до губ странника, но тот хмурится, останавливая. Я смотрю на нас со стороны. — Просто потерпи. Можно… Я хочу сам. Я подрагивающей ладонью убираю прядь волос со лба часовщика без особой на то причины, медленно наклоняюсь, дышу, а Чимин снова тянется выше, но я робко держу за шею, надавливая, самостоятельно тычась губами в его губы. Хочу, чтобы он почувствовал, как медленно может тянуться время. Мне стыдно. За то, что не отпустил его вчера после пожара, потому что боялся. Вылитый отец, жена всегда говорила о моем таланте воспитывать. Чимин видел, как я беспокоился за него. Возможно, это заставило в его прелестной голове проскользнуть мысль, позволяющую сделать то, что он сделал сейчас. Покрасневшие щеки соприкасаются с щеками часовщика, и я осознаю, что мои заплесневевшие внутренние органы сбрасывают с себя пыль и начинают крутиться, вертеться, как те шестерёнки, что показывал Чимин в часах. Тот жался ближе, у него до сих пор дрожали руки и сбивалось дыхание, хватался за мягкие волосы, я сцеплял ноги на пояснице Чимина и понимал, что мне очень хотелось, чтобы тот горшок с декабристом сорвался со стеклянного потолка прямо мне на голову и скрыл смущение и мерцание глаз. — Почему ты сделал это? — Потому что ты мне нравишься. Потому что ты спас меня. Ответ меня удовлетворил. Я его понял. Возможно, Чимин просто хотел сделать то, что по обыкновению делают все люди — проявить благодарность нежным касанием. За окном громко шелестел ветер и ходили люди. Пускай время плетется и скучает, а мы разбежимся по углам мастерской, потом улыбнемся, Чимин споет сладко, я нацеплю часы, которые мужчина, наконец, закончил и отдал. Я покручу их возле свечи, наблюдая за причудливыми бликами отсветов на стеклышке. Мы создадим собственную улицу под причудливым названием, со своим населением, счастливым, живущим в светлых домах и обедающих свининой. Может, я даже позволю себе поцеловать его еще раз.