Метка бессмертия

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

К сожалению, дядька, плативший мне зарплату, решил, что властен теперь ее не давать. Будучи не самым конфликтным человеком, я, безусловно, не давил бы на него: весь его вид указывал на наличие раздражения, а я не люблю договариваться с людьми, эмоции которых на пределе. Сказав что-нибудь пылкое, они могли бы потянуть меня за собой, и пришлось бы потерять над собой контроль, начав спорить. Это было ни к чему. Всё бы ничего, если бы не Чимин, переминающийся на рабочих туфлях у порога. Он осматривался вокруг себя, когда я оглянулся, чтобы жестом попросить еще немного подождать. Если Юнги обещает часовщику чайник — он выполнит обещание. Независимо от душевного состояния всяких мужиков с курчавой бородой с проблесками седины и длинными волосами; наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч, живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Я в шутку пригрозил станцевать чечетку, если мне не заплатят. Невзирая на свое телосложение, ноги у меня тяжелые, поэтому всё кафе содрогалось бы от моей быстрой поступи, поэтому мужику лучше было действовать по-хорошему… Паркетный пол трясется под грузными тупоносыми башмаками; на стойке и на желтых тонконогих столиках, звеня, прыгают полуслизанные свечи и темные тарелки. Из стеклянных чернильниц выплескивается фиолетовая и красная жидкость, которой наполняли содержимое плакатов у прилавка, чтобы завлечь посетителей. Стонут в окнах запыленные стекла. Я отбиваю чечетку сурово и как-то трагически. Челюсти сжаты. Гляжу прямо в глаза мужику. Вскоре мешочек с монетами оказался передо мной на стойке. А Чимин теперь довольный, до сих пор хохочет, аж покраснел, зато с новым чайничком.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Спустя еще месяц наших встреч менее скованных после… после нашего поцелуя, я пришел к нему на выходных. Раньше мои визиты заканчивались его робким прикосновением губ к моей щеке, но не более. Эмоции я ненавижу, поэтому тот случай закинул в пыльную полку тех, которые произошли по их вине. В первый раз, когда мы пришли к Ворхеру — владельцу соседнего притона — и каждый заказал себе после обеда какой-нибудь десерт, я произнес: «Их фюнф порцьон мелоне и фюнф порцьон соджу. Их бин эйн кореан дихтер, бекант им кореанер ланд, мне меньше нельзя». Соджу мне, конечно, не дали, но всё окружающее так и пробивало на пошутить, а смех Чимина позволял мне улыбаться шире. Он нравился мне. К сожалению. Сегодня мы вновь вернулись от Ворхера, а я наблюдал за тем, как тени и свет скачут по его ласковому лицу. Снежинки медленно опускались на его красноватый нос, тая, некоторые он успевал хватать языком, кутаясь в палето. — О, пока не стемнело, хочешь, пока чай остывает и заваривается, посмотреть на мою яблоню? С детства выращиваю в нашем дворе, — глаза часовщика заметно загорелись, он качнул головой, смахивая прядь волос с глаз — привычный ободок отлеживался на подоконнике и нежился на уходящем солнце. В камине играли языки пламени, сплетаясь и пропадая, затихая, как бы стесняясь происходящих между нами переглядок. Яблоня была восхитительна. Широкие ветви массивно распластались, отбрасывая округлую тень. Я подошел ближе, под самую крону дерева, вдыхая приятный аромат и впитывая энергию молодого растения — такого же, как Чимин, оно словно олицетворяло его. Тот вновь очутился сзади чересчур близко, опаляя затылок дыханием — превосходство в росте и весе подкупало, мне стало тяжелее контролировать биение сердце — тот эпизод на подоконнике, на самом деле, всё не оставлял меня даже в редких снах, которые доводилось видеть в лучшем случае раз в месяц, а сейчас гораздо чаще. Помню, когда я просыпался, то утыкался расширенными глазами в скучную стенку, затем переводил их на стол между двумя узкими окнами, затем правее, на старый сундук для вещей; измучен я этими сновидениями, словно их выцарапывают на мне, как на неподдающемся материале. Лишенный малейшей связи с людьми, кроме той, которую они устанавливают сами, мне приходилось скитаться по местностям в поисках человека, что придется мне по душе. И теперь голова отображает его перед глазами практически каждую ночь. Думаю, всё это происходит из-за изумительного и буквально трогательного ко мне отношения; внимания и заботливости (даже для меня, избалованного со стороны тех, кто слушал мои бесконечные истории) он совершенно изумителен. Резкое отрезвление обесцветило для меня привычные чувства и радости, сад не благоухал, лес не манил, мир вокруг меня походил на груду старых вещей, он был пресен и неинтересен, книги были бумагой, музыка была шумом. Сердце превратилось в сплошной бешеный механизм. Я не собирался бросаться на мальчика, но его присутствие, дыхание, искренность, проблескивающая нежность заставляла меня восхищаться им. Моя старческая душа безбожно тлела перед его невинностью, нетронутым бесчисленными драками или блуждающими в порыве ладонями. Он был чист, как это солнце над нами, как этот кроткий девственный одуванчик. Прежде я часто играл с образами будущего, мечтал о ролях, которые могли быть уготовлены мне, — пророка, мага, или еще кого-нибудь. Всё это был вздор. Я не для того пришёл в мир, чтобы проповедовать, чтобы писать картины, ни я, ни кто-либо другой не приходил в мир для этого. Всё получалось лишь попутно, то я становился писателем, то музыкантом, то танцором, а потом понял, что истинное призвание каждого состоит только в том, чтобы прийти к самому себе. Мое дело — найти собственную судьбу, и отдаться ей внутренне, безраздельно. Всё прочее — лишь попытка улизнуть, трусливый уход назад, в идеалы толпы, и страх перед собственной сутью. Я — это бросок природы в неизвестность, ставший бессмертным изгоем собственной души, который не мог даже взглянуть на свое лицо без отвращения. Сделать этот бросок из бездны не тщетным — только в этом моё призвание. Но я всегда должен быть окружен чем — то, что в моём ощущении прекрасно: музыка скрипки и таинство, женщины и выпивка, развлечения и прогулки — мне это нужно, и я от этого не отступлюсь — в этом моя слабость. Было бы правильнее просто отдаться на волю судьбы без всяких ухищрений, но я так не могу; это — единственное, чего я не могу сделать. Это единственная на свете действительно трудная вещь. Я не могу быть таким нагим и одиноким, я тоже бедная жалкая тварь, которой, по сути, и не нужно немного тепла и пищи, а лишь иногда и почувствовать близость себе подобных. Я стоял у яблони и слушал, как Чимин повествует об истории этого дерева. Везде скученность, везде отлынивание от судьбы и бегство в теплую стадность! Я чувствовал: однажды я очнусь от этих прекрасных видений любви и буду один, совсем один в холодном мире иных, где мой удел — только одиночество и борьба, но не мир, не общая с кем-то жизнь. Когда я повернулся и схватил Чимин за палето, приперев к дереву, то чувствовал, как его сердце бьется об устланную опавшими листьями землю; мы находились слишком близко, как тогда. Какой я? Жалкий я. Сегодня ночью, например, за счет головы и сердца боролись два совершенно равносильных довода, каждый из них имеет свои сложности, это означает, что рассчитать все невозможно. Что же делать? Не унижать себя, не превращать себя в поле битвы, где сражаются, не обращая никакого внимания на тебя, и ты не чувствуешь ничего, кроме страшных ударов бойцов. Итак, соберись с силами, Юнги Мы вправе собственной рукой поднять на себя кнут.

Savages — Kerli

— Verdammte Scheiße! * — громко ругнулся Чимин, ощутив прохладные пальчики через одежду на своем пахе. — Вот об этом я точно не думал, — выдохнув, усмехнулся. Я легонько поцеловал в чуть сомкнутые губы, сжав член сильнее, и принялся двигать ладонью быстрее, не прекращая выцеловывать лицо зачем-то, вздрогнул, услышав тихий стон у самого уха. Опустившись на колени, что неприятно терлись о землю, я развязал шнурки на поясе простых домашних штанов, спустив к щиколоткам, и стал успокаивающе гладить бедра, когда Чимин пришел в себя и пытался оттолкнуть, натягивая рубаху вниз, пытаясь скрыть орган. Пышущее жаром тело извивалось, пытаясь слиться с так трепетно выращиваемым деревом. Пытаясь стать настойчивым, но не крайне, я требовательно просил поднять палето и рубаху. Уверенность, вселённая в меня пылкой речью у себя в черепной коробке, решительно подталкивала дальше, чтобы ублажить моего мальчика. Чимин все же оставляет попытки защититься от неизбежного, когда я протаптываю дорожку из поцелуев по внутренней стороне бедра, его ладони с каждым шажком больше разжимаются, пока вовсе не повисают вдоль тела, а следом не хватаются за кору яблони, потому что я, задержав и скомкав рубаху на торсе, облизнул розоватую головку, сглотнув капельки смазки. Чимин весь сжался от приятного огня, разливающегося внизу живота, аромат дерева кружил голову, позволяя предаваться маленькому сумасшествию. Я обхватил губами сильнее, вобрав член глубже, окончательно закрыв глаза и наслаждаясь громким стоном сверху; я упивался каждой секундой чужого удовольствия, приходил в восторг от осознания, что могу заставить кого-то разводить колени шире и ноготками расцарапывать себе спину. Я проходился языком по уретре, по всей длине органа, помогая ладонью, которой нежно ласкал мошонку. То, как Чимин невольно толкнулся вперед, когда я отстранился, выпустив член почти до конца, лишь быстро дыша, заставило меня взять как можно глубже и застонать от увиденной на секунду картины: раскрасневшийся и вспотевший часовщик рвано выдыхал, сам сжимал рубаху, сводил коленки, стремясь ненароком избежать грязных касаний, ведущих к желанной грани, и прикрывал рот рукой, чтобы быть тише. Вибрация прошлась по члену мальчика, я ухватился за его бедра, взял за щеку, принялся надрачивать у основания, снова восстанавливая дыхание, грозно посмотрел, потому что неугомонный мужчина вновь толкнулся бедрами, медленно и тягуче насадился на орган, игнорируя рвотный рефлекс и саднящие уголки губ. Я наслаждался пульсацией возбужденного члена в своей ладони, не прекращая оттягивать большим пальцем крайнюю плоть, активно работать языком, как учила по пьяни одна шлюха из Эстергона, снова утыкался носом в вьющиеся лобковые волосы и дорожку у живота, и Чимин, не успев предупредить и вообще что-то понять, кончил мне на скулу, когда я успел отстраниться, почувствовав приближение разрядки. Мы пытались отдышаться, часовщик упал напротив меня на колени, туманно глядя, бегая глазками из стороны в сторону, смущение резко нахлынивает; мальчик выглядел растрепанным и немного заспанным только из-за меня, для меня. О произошедшем мы поговорим позже. А сейчас чай остывает на столе.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

on my shoulders - sabrina claudio

При входе на кухню нас обоих обхватил запах травяного чая, впитавшего терпкость слезинок на ресницах Чимина и влажность в уголках моих губ. Часовщик, ополоснувшись в ванной комнате, вернулся в спальню в тонком халате, небрежно затянутом на поясе. Я сидел на краю постели, перебирая мокрыми пальцами узелок штанов, значительно посмотрев на вошедшего мужчину. К приятному удивлению, максимум, на что хватило Чимина за столом, так это пару раз одарить нежной безмолвной улыбкой, не несущей больше смысла, чем лужа в лошадином следе. Сейчас я был не готов к объяснениям. Халат съехал с одного бедра, оголив белоснежную кожу. Я, умостившийся рядом на узковатой кровати со старым матрасом, невольно заметил в себе желание провести по ней подушечкой пальца, однако позволения на интимный жест никто не давал, а произошедшее получасом ранее не значило развязность и вседозволенность. Казалось, Чимин о чем-то громко думает, это было слышно. Его руки лежали на обеих коленках, не заботясь о том, чтобы вернуть ткань на место. Почувствовав в спутанных волосах чужие теплые пальцы, кровь прилила к сердцу, в ушах забило оглушающе, а дыхание вовсе забыло свое предназначение. Чтобы облегчить ситуацию или хотя бы попытаться, я решил рассказать. Обо всём. Поначалу жалкое бормотание срывалось с обкусанных и обветренных губ, пальцы остановились, я хитро двинул головой, таким образом прося ещё. Ощущая мягкое покалывание, мне было легче говорить. Рассказывал очень тихо и скомкано про убийство правителя, следом тут же перешел к гораздо более сознательному периоду своей жизни, когда не любил сидеть на месте и был великий странник, все время кочевал по стране, признавался даже, что «бреется километрами» в телеге, переносясь из конца в конец по небольшой родине, или пересекая Европу, или переплывая реки и озера. Мои чувства к нему как весенний ручей: текут с необыкновенной лёгкостью, и я сказал Чимину об этом. Всё же, несмотря на нелюбимую мной зиму за окном, я ощущал тепло, лежа на его животе, выдавая самые скверные секреты. Память моя почти ничего не сохранила из важнейших подробностей этого вечера, кроме большой руки часовщика, его нервно движущихся пальцев — они были все время у меня перед глазами, сбоку, рядом, в то время как глаза были устремлены на мои двигающиеся губы. — А я верю в предсказания гадалок, — выпалил Чимин, когда я закончил. Я осознал, насколько тяжело ему было воспринимать историю, которую он услышал, поэтому он сказал первое, что пришло на ум, дабы освободить себя таким образом от ответственности отвечать. Перед глазами мелькали образы, когда он отталкивает меня со своего живота, разбивает голову вдребезги своими большими руками, потому что я грязный, а ему противно, что его орган оказался у меня во рту. Я представил, что он оставляет на моем теле раны, что я истекаю кровью и умираю. Наконец-то умираю. Но я продолжал лежать на нем, молча собирать халат кулаками и утыкаться в его медовый запах, — мазь с добавлением мёда из-за того, что у него сушилась кожа — медленно засыпать и… больше не думать о сыне. Это не было актом забытья и отречения, ни в коем случае, это было актом принятия случившегося спустя столько лет и осознания, что я полюбил этого мальчика изначально лишь потому, что он был похож на Си Юна, а теперь полюбил его за то, что он — Чимин, а не Си Юн.

Photograph - Arcade Fire

Глядя на клубы тумана, спускавшиеся все ниже и ниже, скрывая от глаз все предметы, можно было подумать, что сама Природа открыла где-то по соседству пивоварню и варит себе пиво к празднику — Новому году. Мы с мальчиком украшали его небольшой уголок, думали над тем, что приготовим: решили провести этот день вместе, словно парочка. За несколько дней до празднования Чимин познакомился с извозчиком и попросил его лошадей с повозкой на один раз. Бог знает, когда он это придумал, скорее всего, что свойственно характеру, в ту же секунду, но он оплатил нам поездку. Хотел свозить меня в лес, расположенный неподалеку и отталкивающий меня довольно враждебно своим коварным видом. Ехать мне не хотелось из-за предчувствия, однако мальчик так смотрел, что пришлось согласиться. Вот мы стоим у повозки, я запрыгиваю рядом, он трогает лошадей, легонько дернув поводья. Мы настраиваемся на приятную поездку. Эх, если бы не резкое изменение в состоянии мальчика, когда мы отъехали от Магдебурга… — Я хотел остаться с тобой вдвоем, чтобы обсудить нас, Юнги. Мне оставалось лишь кивнуть. Ничего странного в происходящем не было, нам обоим следовало прояснить, даже для самих себя. В намерениях лично моих я твердо убежден, однако для него подобное наверняка впервые. — Когда я поцеловал тебя в мастерской, это не должно было переходить в что-то значащее. На секунду мое тело потеряло контроль, отделившись от разума — о таких моментах ты говорил часто, и я, познакомившись с тобой, стремился их избегать. Ночью после этого меня тошнило. Я хлопал себя по щекам, лицу ибо чувствовал отвращение. Почему я совершил такой поступок по отношению к мужчине? Зачем? Следом я стал приглядываться к тебе, неосознанно задерживать ладонь на плече или шее, совсем не специально, Юнги. Хочу сказать, что… я даже сейчас тебе в глаза смотреть не могу, — он усмехнулся, — поэтому не сочти за грубость. Знаю, ты любишь, когда мы смотрим друг на друга, ведь только так можно понять ощущение. Извини. И, в общем… тогда, под яблоней. Стой, не перебивай! Слышу, что ты хочешь заговорить, но я не осуждаю тебя, пойми, но… Боже, я стал таким тщеславным! Узнав про твой возраст, мне стало важно нравиться тебе. Ты наверняка заметил, мое поведение слегка сменилось и я пытался показаться другим, лучшим видом себя. Ты такое не любишь. Прости. Но я сам не уследил, как это «нравиться» перешло во что-то серьезное, за каждый твой одобрительный взор сердце прекращало биться, понимаю, звучит банально, но, как знаешь, я не любитель почитать, поэтому слов, чтобы выразить чувства, у меня мало. Я бесконечно радуюсь твоему существованию, всему твоему, даже безотносительно к себе. Кажется, когда-то я уже говорил это. И я представлял, как утром ты просыпаешься, идешь на работу, проходишь сзади моей мастерской и обязательно минутку подумаешь обо мне. Мне это важно. Чимин говорил и говорил, а я не знал, как сказать ему, что он занимает большую часть моих раздумий. За это нужно благодарить его, ведь иначе мои мысли беспрестанно возвращались бы к прошлому, в оном нет ничего нового и это бессмысленно. Мальчик смущался, а я правда не понимал, к чему он ведет. — Но я не могу. Родители сватают меня с одной девчонкой. Боже. — Дело не в тебе, как видишь. Боже, нет. — Я всё думал, потому что не мог представить, как ты отреагируешь и…

Arcade Fire - Loneliness #3 (Night Talking) - "Her" OST

— Останови. Останови повозку. Мне нужно было перевести дух. А как же наше сожительство? Как же всё… наше? У меня было столько планов на будущее, столько мыслей и я хотел выразить их именно ему. — Не надо. Мы всё равно почти приехали, вон, посмотри вдаль, там, за поворотом будет лес. — Плевать я хотел на лес, останови! — повысил голос я впервые за большое число дней и пытался вырвать поводья у него из рук. Неудачно дернув, лошадь покачнулась и… Очнулся Чимин уже внизу, в каком-то овраге. Слава Господу, он ничего не поломал. Но повозка безнадежно развалилась, лошадка лежала на боку, всхлипывая и вскоре поднявшись. Высота здесь была небольшая, нас просто занесло, и клубья пыли до сих пор вздымались над землей. Я кусал губы. По моей вине мальчик теперь охает — что-то ушиб. «Не нужно извиняться!» — тут же остановил он меня поцарапанной ладонью, покачнувшись и встав. Он подошел к лошади, погладив ее. Без понятия, почему мы так легко отделались, может, Бог наблюдал за нами и помог. Тепло сегодня и душно. Для снега слишком жарко, поэтому небу остается сыпать на нас раздражающе холодными каплями и заставлять бежать вперед к видневшейся кроне леса. Я помогал Чимину ибо тот слегка прихрамывал добраться до первых деревьев, ведь нас заливало сразу крупным дождем. Мне-то ничего, а мальчишка мог захворать. Ко второй половине дня, когда из-за усталости мы могли лишь брести и ругаться на хлеставшие и царапавшие их ветки, лес стал таким густым, что двигаться в каком-то одном направлении можно было не больше нескольких шагов. Мы мотались взад-вперед, обходя более крупные препятствия вроде гигантских доисторических стволов, рухнувших много лет назад и покрытых скользким лишайником; ходили, уклоняясь от бесчисленных колючих веток, торчащих из земли корней и терновых кустарников, заполнявших все свободное пространство. Верхние ветви деревьев усиливали страдания, направляя на нас бесконечные потоки холодной дождевой воды… Что же могло так сломать целое дерево? Я даже представил себе бледные сочные волокна и щепки, торчащие из-под коры толстой ветки, вырванной из почерневшего ствола. Я сглотнул и вдруг почувствовал себя слабее и ничтожнее, чем когда-либо, и знал, что Чимин ощущает то же. Мы не могли сдвинуться с места. В ушах стучало. Я стоял неподвижно, оцепенев от страха, словно ожидая, что из леса выскочит нечто и бросится на нас. На мгновение я даже почувствовал ужасающую ярость и силу лесного существа, его жажду разрушения. Почувствовал и чуть было не уверовал в него. Следом отпустило. Мы вновь присели. Лошадь так и осталась у входа в лес, мы не могли брать ее с собой, чтобы не привлечь диких животных, хотя… возможно, они не прочь человечины. Интересно, а я могу умереть будучи растерзанным волками? Или мои кусочки будут дышать и я всё еще буду здесь? Folie a deux — безумие на двоих. Это то, чего я боялся, находившись сейчас с Чимином. Что если мои отвратные мысли плавно перекочуют в его головушку и он так же сойдет с ума? Будем бродить между нескончаемым потоком деревьев, пока нас кто-нибудь не обнаружит. Столб дождя всё хлестал, хоть уже и меньше, не так сильно избивая нас, находившимся под защитой веток, что давно спустили своих деток-листьев к нам в ноги. Почва ужасно скользила под ступнями, грязь вязко замедляла наше движение. Он выбился из сил, прислонившись к дереву. — Что, опять решишь… Я не хотел слушать его упреки и подколы, связанные с яблоней. Он вызывающе глядел на меня, опьяненный атмосферой и существом Природы, постоянно облизывая губы и покачиваясь, как бы приглашая. Я не давался. Это было бы глупо. Я отвернулся. Вдалеке заметил движение. Я резко встал напротив Чимина, чтобы попытаться защитить от угрозы, надвигавшейся оттуда. Медведь? Волк? Кто здесь водится? Нечисть? Всего лишь лесничий. Старичок, суховатый и добродушный, брел навстречу с корзинкой над головой. Позади тащил доски деревьев. Видимо, перед тем, как начался дождь, он рубил их топором, лежавший сейчас сверху. — Юноши, вы заблудились? Откуда вы? — немецкий его был привлекателен, голос шершав. Из тех людей, что притягивают сразу. — Магдебург.

Song On The Beach (OST "Her") - Arcade Fire

— Хм, далековато. Глядите, и дождь закончился. Вывести вас? Мы кивнули. Спокойствие бушевавшей недавно погоды успокоило и нас. Сзади старичок смахивал на Лэнса своим блондинистым затылком, я уж было хотел спросить его имя, однако замялся, а потом и вовсе стал себя убеждать, что это не он и им быть никак не может. Больше пятидесяти лет прошло… Сейчас мы сидим у него дома. Оба хмурые, голодные и обиженные не пойми на что. Точнее, я-то виновник его шморганья носом, но… Чёрт, эта девушка, Марта, готовящая нам ужин. Та самая. Невеста. Встретила нас, растрепанных и дрожащих от ветра. Холод вновь спускался на город. Марта оказалась приятной девчонкой с простым скромным личиком и поведением. Идеальная жена, трепетная и любящая. Чем-то похожа на мою. Но такой тип скучноват ибо идеал — всегда скучно. Поэтому я сразу невзлюбил её. Не могу похвастаться страстью к предубеждениям, однако мне ничего кроме этого не оставалось — она с легкостью отбирала наши с Чимином долгие попытки протоптать к друг другу дорожку. Едва попытка показалась мне успешной, как она своей миниатюрной ручкой, легким жестом просто уничтожила все приложенные усилия. Простуда, замеченная мной сразу же, сказалась на Чимине на следующее утро. Проснулся с температурой, заходясь в жуткой лихорадке. Чем и как лечиться в пятнадцатом веке? Еле встав с кровати и промокнув лоб влажной ладонью, перед этим запустив в ведро с водой, часовщик плюхнулся обратно. В дверь постучали. Всего-навсего Марта. Девушка, которая ещё давно стремилась завоевать внимание Чимина, но ничего взамен не получающая. Однако в этот момент она была просто необходима. Охнув, Марта принялась хлопотать вокруг мужчины, положив принесенную выпечку на столик и начав влажной тряпкой обволакивать его щеки, скулы и виски. Медицина была развита на слабую двоечку, особых средств никто не знал, следовательно дело закончилось на малом. Головная боль слегка отошла, апатия заполонила всё тело, не позволяя двигаться и рационально думать. Девушка укрыла Чимина одеялом, пообещав вернуться совсем скоро с полученными советами от знахарки, будучи неспособной самостоятельно подняться на ноги из-за потрепанного здоровья. Я наблюдал на это со стороны, насупившись. В тот день, когда на Чимине остался её запах, отчетливо слышимый, девушка просто попросила объятий, долго клеясь, будто желала с ним сростись. Часовщик никогда особо не проявлял себя в плохом свете, в плане резких отказов и раздражения; по сути, Марта совсем ему не мешала — пока не объявился я, конечно же. Она, являясь знакомой с Чимином уже несколько лет, неожиданно восприняла это чувство надобности и собственничества, и взялась за проблему смело. Изменения в мужчине не заметить означало оказаться совсем уж слепой. Его вечно угрюмое и насупленное выражение преобразилось, став более радостным и светлым. Конечно, у часовщика могла появиться женщина, понимала Марта, но верить в это не хотела. Старалась приходить чаще, напоминать о себе короткими письмами и весточками, и не знала, что таким образом лишь отдаляет. На самом деле, вся эта череда событий окончательно закрепила одну мысль в его голове: как плохо быть холостяком, с трудом сохраняя достоинство напрашиваться в гости, когда хочется провести время вместе с людьми, носить для одного себя еду домой, никого с ленивой уверенностью не дожидаться, лишь с усилием или досадой делать кому-нибудь подарки, прощаться у ворот, никогда не подниматься по лестнице со своей женой, болеть, утешаясь лишь видом из своего окна, если, конечно, можешь приподниматься, жить в доме, двери комнат которого ведут в чужие холодные комнаты, без никого внутри, ощущать отчужденность родственников, с которыми можно пребывать в дружбе лишь посредством брака — сначала брака своих родителей, затем собственного брака, дивиться на чужих детей и не сметь беспрестанно повторять: у меня их нет, ибо семья из одного человека не растет, испытывать чувство неизменности своего возраста. Если так пойдет дальше, захочет ли Чимин завести «нормальную» семью? Вдруг привяжется насовсем. Я был бы порядочным эгоистом, если бы не позволил ему задуматься над этим серьезно — со мной ему ничего не светило, и я прямо сказал об этом. Чтобы перестать мусолить одну и ту же бессмысленность, оную ему приходилось от меня выслушивать, часовщик просто заснул. Надо быть сильным, или спать, как говорил ему дед, а прислушиваться к советам старших его учили с детства. Как же невыносимо болело старое сердце, пока Чимин болел. Он не слишком сильно мучился болями, но постоянно бредил, говоря навалившееся на душе. Мне наконец открылось всё, что было запрятано в душе юноши: переживания, связанные с их странными, отвратительными для окружающих, отношениями; мысли по поводу отсутствия вдохновения касательно часов, рисунков да небольших текстовых зарисовок в блокнотике; даже раскрепостился на рассказ о Марте. И каково же было облегчение, когда мальчик выздоровел. Щечки приобрели прохладный цвет, он повеселел и вовсе встал с постели, чтобы приготовить обед. Я эти дни кантовался у него на диванчике, на оном сам его хозяин еле умещался, иль на полу, когда Чимин особенно горячо шептал больные фразы, которые не представлялось возможным слышать равнодушно. Я сам засветился. На лице появилось такое облегчение, словно я долгое время готовился к важному выступлению, провел успешно и мог теперь с чистой душой отдохнуть. Часовщик посвежел, повеселел и даже стремился вернуться к работе, однако я не позволял, словно благородный рыцарь закрывая собой дверь, не давая выйти. Так быстро нагружать себя было необдуманно и по-детски. За эти дни мы многое обсудили и пришли к наилучшему выводу: ждать. Не прекращать встречи, но и не отталкивать Марту. Я вовсе собирался с ней подружиться по просьбе моего мальчика и представлял наш тройственный союз. Может, с её помощью хоть вспомню, как готовить. Всё вернулось на круги своя.