Под иссиня-черным флагом

      Бесконечное плавание — занятие для истинных ценителей. Чуя понял это, когда спустя два года своего пребывания на корабле ему наконец-таки позволили встать за штурвал. Умиротворение накрывало его с головой, как в былые годы, когда он еще был капитаном своего пиратского судна. Ветер был его помощником, подгонял паруса, гнал волны. Отгонял тучи с их маршрута.       Накахаровские пальцы крепко удерживали штурвал, а под его костями рокотало и скребло знакомое чувство. Он тихо напевал себе по нос старый пиратский мотив.       Рядом с ним стоял Акутагава, следящий за выполнением работ. На душе было даже спокойнее, когда его соколиные глаза следили за другими пиратами и оставляли Накахаре простор для влюбленного оглядывания моря. Он и правда мог часами разглядывать блики на воде, угадывать, кто может проплывать под их кораблями. Русалки или морские жители? Чуя любил их всех, даже морского бога Ктухлу, слухи о котором были завораживающими, а рассказы моряков заставляли мертвую кровь стынуть в жилах.       — Эй-й, Акутагава! — крикнул с палубы Тачихара, помахивая своей небольшой треуголкой перед лицом. В его движениях была скрытая осторожность, которую за два года Накахара научился различать во всех движениях своего товарища.       Солнце палило с самого начала дня, а на небе не было ни одного облачка. Уже несколько дней стояла неимоверная жара. Она наталкивала на мысли не только о том, что скоро будет шторм, но и что половина команды получит солнечный удар. Они даже ограбили судно в поисках головных уборов, но Чуя не нашел ничего похоже на его предыдущую шляпу, по красоте не уступающую капитанской шляпе. Он как-то пытался узнать, какую птицу он ощипал, чтобы достать такие чудесные перья.       Но Дазай только посмеялся своим обворожительным смехом и приложил палец к губам. Он даже пообещал, что если Накахара догадается он отдаст ему свою шляпу.       — Что? — спустился вниз квартирмейстер, в такую жару он и сам выглядел не очень свежо.       (Теория команды о том, что брюнет питается их страданиями быстро отпала)       — Как насчет того, чтобы сделать остановку и искупаться? Если повезет, то морской дьявол не заберет нас!       Несколько секунд обдумывая положение, Рюноскэ сделал ровно три шага вперед. Он оглядел морскую гладь, оглядел матросов, которые смотрели на него, как церковные дети, выпрашивающие у батюшки конфетки на рождество. Его железная стена тоже плавилась под палящим солнцем, так что он нерешительно выдал:       — Не думаю, что капитан будет против, — а после вздоха, повысил голос. — Сбросить якорь!       Приказ сразу же побежали исполнять, а после пираты спрыгнули вниз, некоторые даже не раздеваясь. Счастливый и веселый смех послышался снизу, Накахара видел, как Тачихара, спрыгнув, окатил волной всех остальных. За это несчастный Эйс постарался утопить его во второй раз, но умерших однажды вода уже не забирала. Срок годности истек. Океан не принимает подделки.       — Чуя, давай к нам! — смеясь над тщетными попытками Эйса, позвал его Хироцу. Пусть ему было ближе к семидесяти, но возраст не делал его уставшим и изнеможённым, только немного потрепанным. И даже благородная седина не добавляла цифр в его возраст. Поэтому, Чуя только скинул сапоги, новые, недавно забранные с пиратского судна, и прыгнул вслед ко всем.       Как и Тачихара, Накахара окатил всех большой волной и сразу же отплыл подальше от недовольного старшего. Приятные воспоминания настигли его, поэтому он все не мог перестать смеяться и брызгаться. Спустя время рыжеволосый откинул свои волосы назад, зачесывая мокрые пряди, и поднял взгляд на борт корабля.       Дазай Осаму смотрел прямо на него.       Его красные глаза скользили по его лицу и прилипшей одежде, а губы растянулись в привычную дружелюбную улыбку. Дазай был радушен, как и всегда. Видимо, со стороны его забавляло подобное зрелище, потому что по приподнятым уголкам глаз, Накахара заметил искреннюю улыбку. Такая возникала у шатена, когда он рассказывал о море, о путешествиях, о том, что ему нравилось или что он безумно любил.       И сейчас он смотрел на Накахару с именно такой улыбкой. Чуя ему нравился.       — Капитан! Идите к нам! — крикнул Чуя, вытягивая вверх руку, обтянутую прилипшей молочно-белой рубашкой. — Искупайтесь, такая жара стоит!       Все последовали его примеру и стали зазывать капитана судна с собой. Арахабаки сразу уловил, как напряженно дернулись плечи квартирмейстера. Но он опустил их, стоило капитану обворожительно улыбнуться, и махнуть своей шляпой.       — Как-нибудь в другой раз!       Заинтересовавшись, Чуя словил канат, который доставал до самой водной глади и взобрался наверх.       Дазай Осаму был близок и далек от команды одновременно. Он проводил с ним вечера, играл в азартные игры, травил байки, но никогда не присутствовал на кухне во время вечерних посиделок. Он также никогда не был к команде настолько близко, чтобы спрыгнуть с ней в воду и отдаться во власть волнам. И он никогда не рассказывал истории о себе и своей молодости. Никто никогда не слышал историю о том, как их квартирмейстер присягнул на верность королю призрачного корабля, как он стал настолько ему предан.       С пирата вода текла ручьем, а вся одежда прилипла к телу. Все изгибы, мышцы и выступающие кости были как на ладони. Осаму одарил его взглядом. И этот взгляд Чуя узнает из тысячи.       Таким взглядом его оглядывали куртизанки в порту, дамы в барах и некоторые мужчины на собственном судне. Этот взгляд проникал под одежду, касался кожи, и прямо говорил «Эй, может переспим сегодня ночью?». Чуя был красив, и он это знал. И это то, чем стоило пользоваться. Красивое лицо и тело, безупречные навыки и родственная любовь к морю. Три кита, на которых должна была выстроится симпатия Дазая к нему.       И кажется, понемногу, но это получилось. Или получилось уже. По лицу Дазая сложно было сказать что-либо конкретное, он как игрок в карты, имел идеальную маску. И только глаза выдавали в нем еще что-то живое, что горело внутри все эти годы. И этот же огонь выдал его сейчас.       — Что такое, капитан? — Чуя сделал к нему несколько шагов, и в этот момент в воде что-то случилось. Акутагава, скрипя сердцем, отошел обратно к борту. Море благоволило Чуе, позволяя творить что вздумается. — Вы так смотрите…       — Да, я просто думаю, что тебе стоит сходить попить воды, — Дазай ему улыбается и стягивает свой кафтан, накидывая на накахаровские плечи. — Жажда тоже плохо влияет на организм. Попроси у Гин холодненького.       Чуя поправил на своих плечах чужой предмет одежды, пряча свое тело от настойчивых красных глаз, и последовал совету. Он все еще матрос и все еще подчиняется своему капитану. Мужчина обул свои сапоги и гордо проследовал в камбуз. Проходя во владения кока он огляделся. Выглядело пустовато. Свет проникал в помещение через небольшое круглое окошко по центру стены.       Гин тихо зажмурился, слыша, как дверь в кухню открылась. Он искал свою маску на полу, потому что в такую жару было просто невыносимо в ней находится. Но, заприметив знакомые полы плаща, он расслабился.       — Капитан! Вы меня напугали. Я сняла маску, а теперь не могу ее найти, — слегка пробурчав, Гин поднялась. — Я подумала, что это кто-то другой.       По пути кок зацепилась за угол стола, и лента на волосах распалась. Перед Чуей была Акутагава Гин, точная копия своего брата, похожая один в один на их квартирмейстера, только… женского пола.       — А?..Гин?.. Ты девушка?       И тонкий девичий голос заверещал, видя перед собой далеко не капитана. Девушка зарделась, как цветок и попыталась прикрыть лицо руками, отходя обратно, в спешке хватая свою маску, которая оказалась на полке с серебром. Девушки на корабле к неудаче, Гин это прекрасно знала. Чуя потерял дар речи, а его руки стали вырисовывать непонятные узоры в воздухе, пытаясь подобрать слова.       В камбуз влетел Акутагава, и Чуя подумал, что сейчас умрет. Но брюнет не теряя ни секунды, прикрыл свою младшую спиной. Рюноскэ смотрел агрессивно и загнанно, пока сестра за его спиной дрожащими руками надевала маску на лицо и завязывала свои длинные роскошные волосы обратно в небрежный пучок. Пальцы квартирмейстера едва подрагивали. Арахабаки уверен, совершай он сейчас роковой выстрел, брат бы в тот же момент отдал свою жизнь.       Гин была еще девчонкой. Чуя дал бы ей лет восемнадцать, а еще она была красива и мила, у нее по-девичьи расползся румянец от щек до самой шеи. И голос у нее тоже был по-девичьи высоким и нежным. Но вся ее женственность и красота оказались завернутыми в маску и превращены в мужские достоинства.       — Что ты сделал? — почти утробное рычание послышалось от квартирмейстера, и мысли о смерти вновь посетили Накахару.       — Рю, он не виноват! Я приняла его за капитана и расслабилась и… — вступилась за него кок и осторожно взяла парня за руку, — Пожалуйста, успокойся, ничего же не случилось, это бы все равно рано или поздно произошло…       Чуя еще раз пугливо оглянулся, видя, что на этот раз капитан к ним пришел. В курсе ли Дазай?.. Если посудить логически, то Гин не испугалась его прихода, а значит да. Но что ему сказать Чуе? В его голове все ещё не укладывалась мысли, которые теперь хаотично прыгали от одного к другому, образовывая какофонию в сознании Чуи.       — Рюносокэ так сюда сорвался, я даже не заметил. Ох, а еще, Чуя, мой кафтан, — обратив внимание на то, как находились пираты, Дазай уже серьезно поинтересовался. — Что произошло?       — Гин — девушка?       Пират глянул на Чую, и в его взгляде было что-то напряженное. Накахара почувствовал, как у него сдавливает грудную клетку, потому что неловкая тишина затягивалась, а гипнотический взгляд красных глаз не отстранялся от его собственных. У Чуи глаза-океаны, и Дазай тонет в них, прежде, чем выдает:       — Девушка? — голос его задумчив и холоден, совсем не такой, каким его привык слышать Накахара. Без дружелюбных ноток, без игривости и влюбленности. Ледяной, как льды в океане и резкий, как пушечный выстрел. — Девушки на корабле к несчастьям, — произносит он, а легкие рыжеволосого резко оказались наполненными до предела. Он медленно выдохнул, прежде, чем кивнуть. — У нас нет девушек, Чуя.       Он почти певуче растягивает его имя и вслед за этим на его губах возникает улыбка. Накахара чувствует давление и без этого понимая, к чему клонит капитан. Это тайна. Это секрет разделенный между ними тремя, но теперь в их тайну так неожиданно оказывается посвящен и он. А это значит, что он дает немой обет молчания.       — Да, чего это я, — сокрушенно вздыхает Накахара и потирает свою шею левой рукой. — Наверное, это солнечный удар. На нашем судне нет девушек.       Капитан снова обворожительно улыбается и снимает свой кафтан с плеч пирата, надевая его обратно. Девушка поспешно скрылась в своей кухне, а Чуя посмотрел на обоих мужчин, одними только глазами обещая, что унесет их секрет с собой на дно океана. В свою усыпальницу.

~~~

      Чуя молчит. Его молчание дороже золота, дороже кладов, которые им предстоит отыскать. Дороже любой короны или империи, но Накахара дарит его капитану и квартирмейстеру бесплатно. За просто так. Чуя умный мальчик, он держит свой рот на замке, он даже не подает виду, что что-то знает!       Сначала его проверяют, испытывают, пилят взглядами. Все трое настороженны и аккуратны, право, Чуя может их понять. Если бы его самый тайный и сокровенный секрет был узнан по-глупому стечению обстоятельств, он бы и сам относился подозрительно. Он бы стал тенью.       А сейчас теней у него целых три.       И мало что поменялось с тех пор. Гин все также готовила для всех восхитительную еду, Дазай болтал с ним о море и его прелестях, иногда его взгляд опускался ниже, прямо на свободный крой рубашки в районе ключиц. Чуя и сам оглядывал капитана. У них было взаимное притяжение, необъяснимо правильное и неправильное одновременно.       Акутавага вел себя более странно. Он все также был строг, но лишь иногда спускал Накахаре мелкие недочеты, которые обычно не ускользали от его глаз. Сначала пират не обратил внимания, а после эти поблажки стали более явными и открытыми, и тогда до Чуи дошло. Рюноскэ его подкупал.       Но Чуя спохватился раньше, и начинающие что-то подозревать матросы не смогли толком подобрать слов. Вечером, когда до Накахары снизошло озарение, он подловил квартирмейстера за локоть и утащил с собой в укромное место. Солнце уже заходило, освещая своими последними лучами облака и небосвод, от чего все вокруг становилось розово-фиолетовым. Они стояли между бортом и капитанской каютой. Возможно, Дазай мог наблюдать за ними сквозь свои круглые окна, но Чуя искренне понадеялся, что он не оторвет взгляда от своих карт и бутылочек с душами.       Сначала Акутагава делал вид, что не понимает, в чем состоит его проблема. Он отводил взгляд на океан, возможно, он перенял эту привычку от Дазая. Его пальцы также немного подрагивали, как в тот злополучный день. Брюнет, видимо, нервничал.       — О чем ты хотел поговорить? — спросил Рюноскэ, и голос его был спокоен. Но все остальное так и кричало о настороженности. Он скрестил руки в защитном жесте, а Накахара слегка растерялся, не зная, с чего правильнее начать.       — Ты даешь мне слишком много спусков, — Чуя слегка оглядывается за спиной и после понижает голос до шепота, приблизившись к лицу Акутагавы ближе. — Это замечают остальные. Когда начнутся неуместные вопросы предлагаешь лгать?       — Лучше бы такие вопросы не начинались, — также шепотом проворчал брюнет и глянул на пирата. — Я понимаю и постараюсь вести себя, как раньше.       — О, нет, для начала тебе, — Чуя впервые позволил себе обращаться к старшему по званию в таком неумолимом тоне. — Стоит понять, что я не крыса, и закладывать тебя с сестричкой не буду. Я далеко не глупый и понимаю, какие могут быть последствия, если правда вскроется. И если уж сам капитан захотел оставить это в секрете, то пусть так оно и останется.       И после своих громких слов, Накахара развернулся и ушел. Ему абсолютно не нравилось, что вокруг него начало складываться подобного рода мнение. По карьерной лестнице он уже взобрался до штурмана, он был родственной душой капитана и близким другом команде. И вся его работа была для того, чтобы в один день его отпустили в собственное путешествие.       (И пусть сейчас он сомневался в своих намерениях несколько больше, чем в самом начале.)       «Правильно ли я поступаю?» — крутилось в голове Чуи по ночам, когда он рассматривал койку над собой, с которой свисала рука пьяного Марка. — «Я обманываю их всех. И что, каждая моя улыбка и шутка — ложь? Какой кошмар, столько лет пиратской жизни не вытравили из меня совесть. Или это смерть дает такой эффект?»       После смерти душа обличается. Вода смывает всю тяжесть грехов и горечь лжи, она оставляет душу первоначально чистой, такой, какой она появилась на свет. Кто-то изначально хитер и проворен, и душа его такая же. Чуя горд, самонадеян и влюблен в море. И именно эти качества доминируют в нем. Любая ложь задевает его гордость, а любая неудача ударяет по уверенности в себе и своих силах. А любовь к морю теснит любовь другая.       Чуя не может врать себе в своих чувствах, обманывать себя слишком глупо, поэтому он не строит воздушных замков, не играет в бедных пилигримов, заплутавших в собственном разуме. Он искренен перед собой.       После недолгого и задумчивого пребывания на палубе, мужчина прошел на кухню и сел за стол. Здесь никого не было, можно было подумать в одиночестве. Кок находился где угодно, но не здесь, и это было просто прекрасным местом.       Но стоило подобным мыслям промелькнуть в голове, как на кухню вышла Гин. Сначала она неловко мялась у порога, сцепив аккуратные кисти в замок, а после села на стул рядом с ним. Все также похожая на парня в этой маске, спрятав все свои женские достоинства. Чуя не обратил должного внимания, лишь кивнул в знак приветствия и снова углубился в свои мысли.       — Извини, что отвлекаю тебя, — девушка неловко улыбнулась и положила руку на накахаровское плечо. — Но я бы хотела сказать тебе спасибо.       — Не стоит, я ничего такого не сделал, — сразу осадил ее Чуя. Он знал, как все это начиналось. Сначала благодарность, потом милые разговорчики, а после пушка квартирмейстера у его виска.       — Это не все, — девушка слегка замялась, а после протянула ему свою ладонь. — Я бы хотела познакомится заново. Ты знаешь меня, как Гин, кока на этом корабле. Но я Акутагава Гин, младшая сестра Акутагавы Рюноскэ.       — Что ж, — благосклонно кивнул Чуя, и его губы растянулись в приветливой улыбке. — Меня зовут Накахара Чуя и я второй штурман на этом корабле. Приятно познакомиться.       Они обменялись рукопожатиями. И именно этот момент послужил началом крепкой дружбы на следующие несколько лет.

~~~

      У Гин были мечты. Они были нежно-розовые, девчачьи, она мечтала выйти замуж по любви. Чуя ее порывов не разделял, но с удовольствием слушал пустую болтовню девушки о том, как, наверное, здорово это — пойти по венец.       — И даже Рю пришлось бы смириться с моим выбором, понимаешь? — брюнетка тихо засмеялась. Ее пальцы покоились в медной шевелюре Накахары, который лежал на чужих коленях.       — Не только смириться, — Чуя легко улыбнулся собственным мыслям. — После Белой Свадьбы королевы Виктории, в Англии все невесты захотели белое платье, а не голубое.       — Вау, наверное, королевская свадьба очень красивая! — Гин восхищении хлопнула ладонями, после чего вновь принялась перебирать волосы. — Откуда ты так много знаешь?       Чуя с усталостью вздохнул и пожал плечами. Он находился здесь по причине своей бессонницы и возможности поговорить с Гин по-человечески. Команда все еще была не осведомлена о настоящем поле Акутагавы-младшей, но не то, чтобы это было проблемой. Брюнетка сама призналась, что однажды заговорила с Марком, но это было шепотом, так что он вряд ли бы услышал ее настоящий голос.       — Моя сестра выходила замуж, когда я еще был жив. Так что я довольно-таки осведомлен во всяких женских штучках.       Гин тихо хихикнула над ним и покачала головой. А после Чуя почувствовал, как прохладные кончики пальцев коснулись его щеки, смахивая лохматые пряди челки. Его веки приподнялись, и голубые глаза посмотрели в лицо девушки.       — Скучаешь по сестре? — у кока был грустный и понимающий голос. Акутагава сама частенько скучала по своему старшему брату, ведь они не могли проводить время также, как и раньше.       — Да, и очень сильно. В свое время мы были близки.       — О, правда?       На лице Накахары мелькнула тень нежной улыбки, он прикрыл глаза, вспоминая те года, когда они с сестрой были друг другу опорой. Их отец умер на войне, а матушка была озабочена детьми в последнюю очередь. Они проводили много времени в саду и на берегу, рядом с ними всегда были гувернантки, которые разлучали их только на время занятий.       Их мать пробыла в трауре два года, Чую и Кое тоже заставляли носить черную одежду и делать печальные лица. Но отца дети помнили плохо, его теплые касания не остались в их воспоминаниях, как что-то особенное. Накахара-старший почти всю жизнь провел на фронте, оставив жену и детей на выживание самим по себе. Но их семья была богата, а как траур закончился, стала богаче еще.       Матушка снова вышла замуж, а уже подросткам приходилось наблюдать за тем, как строятся новые отношения. Чуя уже тогда занимался тем, что любил больше всего, а Кое вела светскую жизнь. После ее шестнадцати они стали видеться реже, балы, приемы, светские обеды и вечера. Не избери он другой путь, пришлось бы проходить через тоже самое. И пусть количество времени вместе сократилось, что-то в этих вечерних посиделках было особенное. Потерянный дух семейного очага словно загорался, когда сестра жаловалась на то, как устала от всего происходящего.       — Да, я повел ее под венец, — и эта чудесная трепетная сцена предстала перед глазами пирата.       Он впервые так сильно затосковал по дому.       И по Кое. По своей чудесной милой Кое, которая вплетала в его волосы ленту и целовала в лоб перед сном. По любимой сестрице, которая после свадьбы стала абсолютно несчастной. В браке по расчету не было любви, роль играли только деньги и красота. Накахара надеялся, что уже Озаки вылезла из своих черных одеяний, ведь горе ей было абсолютно не к лицу. Ее несчастье порождало несчастье в других.       У Гин не нашлось слов, чтобы описать степень своего восторга. Но после ее плечи опустились, и сама она грустно усмехнулась.       — Я бы тоже хотела, чтобы Рю повел меня к алтарю. Но ты знаешь, какая свадьба у мертвецов, — она неловко посмеялась.       Слегка похлопав девушку по худой коленке, Накахара ободряюще ей улыбнулся:       — То ли еще будет! Знаешь, с нашим капитаном и не такое может быть.       Такой ответ позабавил Гин, которая тихонько стукнула Чую по макушке. Рюноскэ так и остался стоять за дверью, заставив руку, занесенную для стука, замереть в воздухе.

~~~

      — Это сегодня?       — Да, сегодня!       На корабле начался ажиотаж. Что за событие такое было? Мелвилл отбывал свой последний день. Вот уж прошла уже сотня лет с тех пор, как он вступил на службу на Летучий Голландец. День был погожий, самый что ни на есть. Капитан стоял за штурвалом, а Чуя и еще несколько ребят носились по поручениям из трюма наверх. А вот Герман, как первый штурман после капитана, стоял подле Дазая.       — Мы направляемся туда? — штурман вглядывается в даль. Где-то впереди видится кусочек земли, совсем бледный, словно он сделан из льда. Мужчина рассматривает место, куда ему предстоит отправиться и тихо усмехается. — Я уже несколько раз видел, как покидали моряки ваше судно.       — Тебе страшно? — спрашивает у него Осаму, кидая спокойный взгляд на пирата. Он уже знает ответ, но спросил, чтобы раззадорить подчиненного. — Так как ты штурман, ты сам войдешь в гавань.       Седой старик усмехнулся и поклонился.       — Для меня это честь, капитан.       Дазай ничего не ответил, только слегка улыбнулся. Ему было печально расставаться с довольно старым своим моряком. Герман был из тех единиц, которые не проиграли часть своего срока в кости или карты.       Сто — красивое число.       Чуя уверен в этом, ему нравится, что это число такое аккуратное и знаменательное. Прожить сто лет, сто лет быть верным кому-то, сделать девяносто девять попыток, прежде, чем на сотой у тебя все точно получится. Посетить сто портов и деревень. Именно сто дней понадобилось им с Осаму, чтобы влюбиться друг в друга. И пусть сейчас идут их девяностые дни, пусть их путь еще не до конца окончен, Накахара знает, что в конечном итоге Дазай сдастся первым. Капитан ревнив и властен, пусть и делает вид, что это вовсе не так.       А берег становился все ближе. Виднелись очертания его чистого белого песка, а вдали что-то похожее на лес. Пираты переглядывались, рассматривая таинственное место, куда привел их капитан. Сам старший пират вскоре спустился на палубу, вставая рядом с другими. Мелвилл в последний раз заводил судно в гавань. Они скинули якорь в двухстах ярдах от земли.       — Спустить шлюпку на воду, — приказал Дазай, скрываясь в своей каюте и вынося бутылочку рома с револьвером.       На палубу вылезла вся команда, чтобы проводить в последний путь своего штурмана. Герман только закуривал сигару, которую одолжил у Хироцу. Они оба понимали, кто последует следующим на этот же остров.       — Сегодня, мы провожаем в последний путь пирата, часть нашей команды, нашего друга и товарища, — торжественный голос Осаму разнесся по палубе. — Он пробыл с нами долгие сто лет! Он был в печали и радости. В легкие и тяжелые моменты. И сегодня — его день. Ровно сто лет назад, я предложил Герману Мелвиллу присоединиться к моей команде на Летучем Голландце.       Не так долго, но этот человек был Чуе наставником. Он пожал ему руку, выразив свое уважение к старшему.       — Теперь все за тобой, — тихо проговорил седовласый мужчина и от этого в груди Накахары что-то взвыло.       Что такое сто лет по сравнению с двумя годами? Это вечность. Это целая прожитая заново жизнь, новые знакомые, с которыми тебе приходится делить все. Они тоже приходят и уходят. И сейчас его время уйти.       Пират садится в шлюпку, придерживая подарки, что ему протянул капитан. Чуя старался смотреть внимательно, ведь через много-много лет, ему самому придется совершить что-то подобное. И хотелось бы знать, каково это — последний день проклятого пирата.       — Ты помнишь? — уточняет Дазай, обращаясь к Мелвиллу. Получив кивок, капитан махнул рукой.       Вскоре лодочку стал пожирать густой, появившийся внезапно, туман. Фигура некогда их товарища исчезла с горизонта, и остров растворился. Можно ли было доплыть до него? Или это просто иллюзия, созданная для пиратов? Море таило так много тайн, ответы на которые могли быть слишком шокирующими. Но Накахара хотел знать их все.       — Веселый мертвец — пастырь черных овец, — Чуя начал песню сам. Он прекрасно помнил слова похоронной мелодии. Она была тихой и затянутой, но в хоре мужских голосов звучала крайне трогательно. — Собрал он вольный сброд.       И такой же сброд, как и Накахара, подхватил мелодию. Их друг и товарищ, часть пиратской семьи, отбыл в мир иной.

~~~

      Акутагава иногда нервничал. Это было заметно по кончикам его пальцев, по едва заметной мимике бровей. Что-то да точно могло его выдать. А Дазай Осаму был пиратом хитрым и умным, и все такие мелочи подмечал мгновенно. Но в данной ситуации не приходилось даже пользоваться хитрыми уловками. Рюноскэ мерил его каюту семимильными шагами. У него от волнения тряслось все тело. Или это был гнев? Потому что между его бровей возникла нахмуренная складочка.       — Может… ты скажешь мне, чем так обеспокоен? — Дазай деловито сцепил руки в замок и после поставил на них подбородок. В каюте было прохладно, уже луна взошла на небо, освещая своим холодным светом каюту. — Ты же не просто так протираешь дырку в моем полу, я прав?       — Да, но нет, — Рюноскэ взмахнул руками так, что едва не сшиб коричнево-золотой глобус на столе капитана. — Я даже не знаю, как правильно выразиться! Мне это не нравится, а тебе и подавно не понравиться.       — О чем ты?       — Возможно между Гин и Чуей что-то есть, но я не уверен.       Плечи капитана напрягались, и квартирмейстер вздохнул, садясь на кровать.       — Понимаешь, они много времени проводят вместе. По вечерам они запираются у Гин в комнате и разговаривают о свадьбах, и всем таком.       Парень снова вскочил и начал нервно бороздить просторы комнаты. Осаму и сам некоторые время обдумывал его слова, следя взглядом за маячившей фигурой. Сто дней им понадобилось, и сейчас, если посчитать, идет девяносто девятый. И Дазай пока сдает позиции.       — И что ты думаешь? На самом деле я уверен, что Чуя от меня без ума, — самодовольно произнес капитан, стараясь убедить не только себя, но и Акутагаву. — Ты же знаешь, все эти намеки…       — Вот, что и странно. Прошло уже два года, и все эти два года, Чуя постоянно давал тебе намеки и все прочее. Это не кажется тебе подозрительным, а?       — Ты же сам сказал, что ему можно доверять, — Дазай вздохнул почти с отчаяньем. — У меня сердце тает, когда я его вижу. Двести лет жил себе нормально, а тут пришел Накахара и все. Всё!       — Всё, то есть, «Я не могу спать по ночам, потому что думаю о нем. Акутагава я хорошо сегодня выгляжу? Как думаешь, с чего стоит начать разговор: с эффектного появления или пойти про классике?», — брюнет закатил черные глаза, останавливаясь по центру каюты. — Если тебе все еще интересно мое мнение…       Дазай усмехнулся. Мнение квартирмейтера было для него неоценимо ценно и важно, они вместе прошли сквозь огонь и воду. Они вместе пережили то событие. Именно благодаря Акутагаве и его благородному сердцу, Дазай может стоять сейчас на капитанском мостике. Он может любить, может касаться пальцами воды и смотреть издалека на неродную ему землю. Боже, он столько лет живет, но уже давно он не испытывал таких сильных сомнений. Поэтому ему нужен совет друга, который тоже когда-то любил.       — Конечно, дружище, — капитан уверенно кивает и чуть тцыкает языком. — Уверен, что ты дашь мне отличный совет, как жить дальше.       — Признайся ему.       Совет замечательный, но Дазай слишком ушлый, чтобы им воспользоваться.       — Хочешь сказать, подстроить все так, чтобы он признался мне?       — Нет, Дазай, я имел в виду то, что сказал.       Слегка усмехнувшись, Рюноскэ подошел ближе к столу и стянул с головы капитана шляпу. Даже спустя более двухсот лет Осаму не переставал удивлять его своими выводами. Возможно потому что большая часть их общения днем состояла из отношений капитан-подчиненный.       — То есть, мне нужно действовать первым? Мне? — насмешливость в голосе показала Рюноскэ, что капитан явно не воспринял его слова серьезно. Поэтому брюнет с деловитым видом оперся рукой о стол и рассмотрел свои обломанные ногти.       — Если ты все-таки каким-то образом сойдешься с Накахарой, — он сделал на этом акцент, от чего Дазай хмыкнул. — Я не буду так сильно переживать из-за Гин. Ты знаешь, я берегу ее.       — Интересно, конечно, от чего, — усмехнулся на его слова Дазай и махнул рукой, возвращая себе на место шляпу. — Убить ее — не убьешь. Она сама кого хочешь отвадит, — он лукаво улыбнулся. — Ты же сам ее учил. А чуть что я за малышку Гин и сам кого угодно на тот свет отправлю.       — Даже Чую?       Сощурившись, Дазай покачал головой.       — А он так и не поступит. Я уверен. Мы с ним ведь так похожи.       Акутагава рассмеялся так громко, словно их никто не мог услышать. Но матросы, гуляющие на палубе, наверняка услышали этот неожиданный взрыв смеха. Улыбка на губах квартирмейстера в последнее время была редкостью, а чего уж говорить про искренний смех.       Когда они только встретились, Акутагава улыбался почти постоянно. Он был молодым и веселым, и его сестра была вместе с ним не менее счастлива. Женщины к несчастьям, но Гин рубила эти поверья одним своим присутствием. Но умная и смелая девушка должна была скинуть в тень, чтобы сберечь баланс на их корабле после того происшествия. Теперь она молчаливый наблюдатель, она знает все о всех, но никто не знает ничего о ней.       А ведь ее мечты оказались заперты в сундук под кроватью в детских книжках о принцессах.       — Вы не похожи, Дазай. Будь он похожим на тебя, ты бы его ненавидел.       Пфыкнув, Дазай мысленно решил, что можно попробовать убить двух зайцев одним выстрелом. Он капитан, а отношения на их судне вещь весьма опасная. Мало ли как это могло бы отразиться на работе команды, не правда ли? Они только недавно отпустили Германа, и еще не нашли никого ему на замену. Чуя теперь водил судно по курсу, который он, Осаму прокладывал.       Вечерами они вместе сидели над картами, их руки соприкасаются, иногда волосы Накахары щекотали ему кожу, когда тот склоняется через плечо. А порой они жарко спорили, какой курс подойдет лучше. И от этого внутри Дазая бабочки щекотали легкие, а волны пели уже другую песню.       — Ладно-ладно, чтобы успокоить обеспокоенного старшего брата, я поболтаю с Чуей об этом.       Закатив глаза, Рюноскэ махнул рукой, мол, делай что хочешь. И покинул каюту, оставляя Дазая продумывать свою беседу.

~~~

      — Мы будем обсуждать путь? — Чуя уже двинулся в сторону табурета, на который обычно садился, когда Дазай звал его к себе.       — Нет, Чуя, сегодня не об этом, — капитан сказал это резко и непривычно холодно. Сложилось ощущение, словно он смог забраться в голову Накахары и прочитал все его сомнения и бесконечные думы. Табуретка противно скрипнула по полу, после чего была возвращена на место.       — Да-а? Как интересно, — стараясь разрядить обстановку, Накахара встал по центру каюты.       Сейчас она казалась ему непривычно огромной и объемной. Все вещи казались выше в несколько раз больше, а потолок давил прямо на плечи. Ощущение неуюта впервые накрыло Чую так сильно. Возможно это было испытание, или напоминание, что он простой призрак себя прошлого, на этом мистическом корабле. Он маленькая сошка по сравнению с капитаном, который удержался у руля за эти сотни лет.       — До меня дошли некоторого рода слухи, — Осаму честно вел себя так, словно был тем злым капитаном из легенд и мифов. Но его сердце недовольно йокнуло, замечая в глазах-океанах проблеск страха. — О тебе и Гин.       — А что не так? Мы-       — Ты слышал о волчьей крысе? — перебил его Дазай, и поднял со стола позолоченный черепок. Дождавшись, пока штурман отрицательно помотает головой, он усмехнулся. — Раньше, когда на корабле разводилось большое количество крыс, несколько из них ловили и садили в банку. Крыс не кормили, поэтому через некоторое количество времени оставалась только одна. Среди этих грызунов каннибализм — это неприемлемо. Поэтому, когда появляется такая волчья крыса — остальные покидают корабль.       Замолчав, капитан посмотрел на штурмана. Рыжеволосый явно ощущал себя не в своей тарелке, а теперь его взгляд задумчиво скользнул на череп в ладонях Дазая. В глазах-океанах мелькнуло понимание.       — Вы хотите сказать, что если посадить меня и Акутагаву в банку, то вам придется менять команду полностью после?       — Да, потому что если тебе нравится Гин, то…       Уже второй раз в каюте Дазая произошел подобный взрыв смеха. В голове капитана промелькнула мысль, неужели он стал таким забавным за последнее время?       Любовь сделала его посмешищем.       — Но мне не нравится Гин, капитан. Мне нравитесь вы.