Под иссиня-черным флагом

                  Море было таким далеким и таким близким одновременно. Чуя привалился локтями к борту корабля, рассматривая уходящую вдаль полоску. Где-то там вдалеке ясное голубое небо соприкасалось с морскими волнами, но нельзя было сказать, что они сливались воедино. Цвет неба был прелестнейшим светлым оттенком синего, невинного и чистого, словно саму лазурь оставили растекаться над миром; цвет моря был темно-синим, глубоким, потому что таил он в себе огромное количество затонувших кораблей и целое русалочье царство. Чуя бы даже назвал этот цвет мертвым, потому что иногда в грозу прелестный темно-синий переходил в мрачно-черный, растекающийся по деревянной палубе.       Но при всей схожести и различии этих оттенков синего, Чуе ближе всего была вода. Она таила в себе не только мертвенно-черный, но и сапфирово-синий, темно-пурпурный, и все оттенки ночного неба, которыми играла на свету, как драгоценный камень. Море хранило в себе не только красоту, но и силу, оно словно нашептывало на ушко лучше всякой любовницы в порту и искушало слаще дорогих вин.       Океан стал его усыпальницей, а чистая небесная лазурь — крышкой гроба.       Его вернули, и теперь он снова может слушать чудесный звук, который поет сама стихия; как та бьется о корабль, а Чуя словно отчетливо слышит обрывки слов. Он наклонился ниже, чтобы расслышать слова полностью, морские брызги окропляли ему лицо и волосы.       «Иди ко мне», — чудится ему, и следом человеческий смех волн кажется самым большим доказательством. Голос у воды мелодичный и женский, по-матерински добрый.        — Что-то случилось? — рядом с ним неожиданно вырастает парень, Чуя выпрямляется, рассматривая его, припоминая, что это тот самый Тачихара. — За борт прыгать не стоит.        — Вода, — преисполненный чувствами, Накахара не может вымолвить ни слова без усилия. — Она поет.        — Поет?       Тачихара наклоняется ниже, прикрывая глаза. Морской бриз треплет его волосы и толкает вперед их корабль, забирается Чуе под легкую рубашку с бордовыми каплями крови, растекшимися по ней. Он не чувствует привычных мурашек, но не обращает на это никакого должного внимания, только сверлит взглядом в пирате дырку.        — Да, думаю, ты прав, — Мичизо распрямляется обратно, а из груди Накахары вырывается нервный смешок.       Парень кидает взгляд вдаль, и в его взгляде Чуя не улавливает той влюбленности, которую испытывает сам. Для него она такая родная, потому что точно такой же взгляд он замечал в зеркале, когда возвращался с сестрицей из порта. Такой у него взгляд был, когда он рассматривал морскую карту, чертил на ней циркулем и карандашом понятные только ему пути и маршруты. И такой же взгляд остался у него даже после смерти.       Этот Тачихара понял и прислушался к его словам. И это было для Накахары хорошим знаком.        — Так, — нехотя, но все-таки отрывая пирата от созерцания водной глади с белыми солнечными переливами, мужчина прислонился поясницей к борту и продолжил. — Какие у меня обязанности?       Какие бы не предстояли трудности, Чуя готов был взяться за любую черновую работу. Ему обещали столетнее путешествие, и он собирался провести его, взбираясь по карьерной лестнице. Такой у него был характер — оставаться внизу списка он не мог. Ему обязательно хотелось стремится к вершинам, достигать новых высот и пробовать все больше и больше нового. С таким рвением, он мог бы легко продвигаться на королевском флоте. Но Чуя был слишком нетерпелив, поэтому иногда принимал сомнительные решения, которые могли бы ускорить процесс.       Да, вместо места генерала в сорок пять лет около золотого трона королевы, он стал капитаном корабля уже в двадцать пять. И четыре года свободного плаванья оставили на нем свой отпечаток. Он не был виден другим людям, иной бы даже не понял, что с Накахарой что-то не так. Но Чуя явственно ощущал, как на его костях свобода выцарапала свои инициалы. Он еще не придумал, что должно будет произойти, но без капитана в этой истории не обойтись, поэтому первое, что ему нужно — информация.       Накахара был разумным мужчиной. И план его тоже должен был стать таким.

~~~

      За ужином через пару дней, когда он более-менее запомнил имена каждого и то, чем тот занимался, Чуя поблагодарил Гин за еду и сел около Тачихары. Этот парень любил поболтать, язык его был без костей, а натура без стыда, поэтому сплетни и выдумки так и лились из него. Чуя это понял буквально один день назад: Мичизо выкрикнул, что у них на пути морской дракон, хотя это была всего лишь корма оставшегося в одиночестве судна.        — Тачи, можешь рассказать мне про вашего капитана?       За столом сразу повисла грузная тишина. Она была буквально осязаемой, потому что рыжеволосый едва ли не дотронулся до нее кончиками пальцев для того, чтобы стянуть в клубок и отбросить неловкость. Все пираты переглядывались, кто-то неодобрительно качал головой, а кто другой старательно отводил глаза.        — Он бы все равно рано или поздно узнал, — вымолвил Марк, который имел из всех троих рыжих самую яркую огненную шевелюру. Вот уж у кого волосы точно костер отсвечивали в солнечных закатных лучах.        — Но выкладывать все вот так? Сразу? — с сомнением послышалось с места тихого Катая, который всегда предпочитал держаться от любых разговор подальше. Чую это даже удивило, неужели факты об их капитане обладали таким уровнем секретности?        — Какая разница, мы сами не можем быть точно уверены в том, что скажем, — неприятный и едкий дым донесся до носа Марка, который недовольно поморщился, со стороны Хироцу. — Правду все равно никто не знает.        — На все воля божья, — самым удивительным, конечно, было наличие в ряду безжалостных убийц, разбойников и грабителей, столь набожного господина. Его звали Натаниэль, и его любимым занятием была полировка старенького креста с распятым на нем Иисусом Христом. Крестик был серебренным, размером чуть больше двух сложенных пальцев, он всегда лежал поверх одежды, чтобы служитель господа мог в момент молитвы или прегрешения ухватиться за него, как за спасительную соломинку.        — Это что, большая тайна? — подал наконец голос Чуя, пресекая задатки горячей дискуссии, можно знать ему правду или нет.        — Ну не то чтобы, просто, мы обычно о таком сразу не говорим, ты можешь быть не готов, — послышались неуверенные ответы с разных концов стола. Кто-то вновь неуверенно стал переглядываться.        — Мужики, мне могло бы быть уже тридцать лет, и вы правда думаете, что какая-то байка о вашем главном заставит мои поджилки трястись? — стукнув рукой по столу, от чего пара стоящих рядом тарелок подпрыгнули, Чуя недовольно свернул глазами.        — Ходит слух, что давно на этом корабле произошел кровавый бунт. Он отправил на дно морское, ту часть команды которую это не устраивало и принял бразды правления в свои руки, — начал небольшой рассказ Тачихара. Информации у них правда было мало, особенно с каждым новым поколением пиратов от истинной сути остались лишь крошки. — Никто не знает, где его сердце, и почему он решил собирать души, ведь его предшественник забыл про это. Говорят, что он убил своего лучшего друга из-за корысти, и после этого ни с кем не сближался.        — А я слышал, что это была женщина! А вы знаете, бабы на корабле — к беде. Вот и избавился.        — Мне рассказывали, что бывший капитан был его отцом, а лучший друг — старшим братом. И чтобы не делиться властью на корабле, он отправил их к морскому дьяволу, — доверительно прошептал старый боцман, у него была выверенная речь и прямоугольные стеклышки очков, которые он поправлял исключительно средним пальцем.       В этом разнообразии историй и их концовок, Чуе было сложно уловить настоящую истину. Разговоры превращались в споры, споры в крики и шум, кто-то готов был подраться за свою правоту. Это было не впервой на памяти пирата, моряки частенько считали себя правыми абсолютно везде.       Нарастающий гогот был прерван звонким стуком посуды. В кухне появился квартирмейстер, услышавший ссору еще на палубе. Взгляд его был холоден и равнодушен, им он прошелся по головам сторожил, которые натянули неловкие улыбки. Пусть Акутагава и выглядел младше некоторых из них, ему было далеко за сотню лет, и служил он на этом корабле уже так долго, что столько просто не живут.       «Вероятно, — подумалось Чуе, — Он единственный, кто знает всю правду».        — Вы все портовые крысы, проклятье на ваши гнилые души, — выругался квартирмейстер. — Все ваши версии должны сгинуть в морскую пучину. В них нет правды, а то, что вам рассказывают другие — слухи. Прекратите путать Накахару.        — А ты был тогда, Рюноскэ? — живо обратился к нему Тачихара, а курящий гадкие папиросы Хироцу поддакнул ему хриплым голосом. — Может расскажешь нам?        — Это не то, чем я хочу или могу поделиться. Это не моя история, и не мое прошлое, я не имею права, трещать о нем направо и налево. Доедайте и драить палубу, все ясно? — холод его слов и твердый баритон заставили Чую только больше зауважать этого человека. С виду ему было лет двадцать, но на самом деле намного-намного больше.       И первой его целью стал Акутагава. Целый клад с информацией и давними событиями, стоило только по карте найти до него путь и взять лопатку покрепче. Копать, возможно, придется довольно глубоко.       Первое, на что Чуе пришлось серьезно положиться, было обаяние. Он искренне надеялся, что опыта в общении с разными слоями населения ему хватит, для того, чтобы найти общий язык с Акутагавой.       Квартирмейстер мрачной тенью возвышался над драящими палубу пиратами, иногда указывая на пропущенный участок. На вид Накахара бы дал ему лет двадцать пять, а может и чуть меньше, в любом случае, все указывало на то, что Рюноскэ погиб в море молодым. Изнутри мужчину сжирало любопытство, он готов был продать свою душу во второй раз, лишь бы узнать всю историю от начала и до конца.       Почему Акутагава насколько предан своему капитану? Что произошло в прошлом?       Эти и еще тысяча вопросов оседали в голове Накахары с каждой минутой все сильнее, словно камни на морское дно. И скоро эта бы куча оказалась настолько высокой, что показалась бы над гладью воды.       Закончив со своим участком раньше всех, молодой пират собирался подняться, но его за руку схватил Марк, который кинул пронзительный взгляд и наклонился, почти что доверительно прошептав:        — Если поднимешься сейчас, будешь кренговать в одиночку весь нос судна.        — Всего-то? — хмыкнув, Чуя встал на ноги. Он сделал это прежде, чем брюнет обратил на болтающих внимание и сделал унизительное замечание. В своей работе Накахара не сомневался, он всегда делал все четко и правильно. — Я закончил!       На него обратили внимание почти все те, кто были заняты на палубе. Даже капитан, сегодня управляющий штурвалом, кинул на него свой заинтересованный взор. Часть команды осталась в трюме, выполняя другие указания Акутагавы. Тот спустился с капитанского мостика, доселе о чем-то тихо переговаривавшийся с Дазаем, и подошел ближе. В его темных глазах Чуя заметил что-то похожее на одобрение.        — В таком случае, — его бледная ладонь указала на нос корабля. — Ты свободен.        — Да? — переспросив на всякий случай, не только рыжеволосый удивленно вздохнул.        — Тачихара прекрасно очистил корму от ракушек в недавнем наказании, — снисходительно хмыкнул мужчина, возвращаясь на свое место. По пути он еще несколько раз поправил некоторых пиратов и встал около капитана.       Проходя мимо них, до ушей Накахары донесся обрывок их разговора, который заставил его подводные камни вновь всколыхнуться.        — Ты слишком строг с ними, — тихо посмеялся капитан. Его смех чем-то напоминал приятный стук волн о берег, словно Дазай Осаму был с морем единым целым. — Они уже успели помереть.        — Смерть не отговорка, чтобы плохо выполнять свою работы, — уже более теплым тоном произнес Акутагава, скрещивая руки на груди. — Пусть знают свое место.        — Ты весь на нервах, тебе стоило бы хоть иногда…       На этом их разговор перестал доносится до слуха Чуи. Он спустился в трюм, бодро спрашивая, нужна ли им помощь. Все равно для умершего у него была неутолимая энергия и огромное количество свободного времени. Как Накахара понял из своего состояния — раны, полученные при жизни, оставались на теле незаживающими царапинами. Зато если выстрелить в него прямо сейчас, то ранение моментально исчезнет.       С одной стороны, это удобно, но с другой — у него кровавая борозда на голове, которая уже никогда не затянется.

~~~

      Недели тянулись быстро, дни — еще быстрее. Казалось бы, что на корабле-призраке не найдется столько работы, чтобы скрасить каждый день, но Акутагава каждый день давал разные, но важные поручения. Чуя выполнял все, но держался слегка отстраненно, поближе к команде. По вечерам они собирались в камбузе, сметая стряпню Гин, обмениваясь историями из своей жизни.       Так Чуя узнал, что Хироцу — старый пройдоха, который на пиратстве собаку съел, — пошел на дно вместе со своим кораблем, как гордый капитан. Другие не разделяли его привязки к судну, и смерти некоторых были несколько трагичнее. Марк был казнен за то, что увел женщину капитана. Конечно, у Чуи это вызвало только смешок.        — У меня есть история о сокровищах, — вставил свое слово Куникида, стянувшись с переносицы очки и потирающий их краем одежды.        — Мы уже триста раз эту байку слышали, Доппо! — рассмеялся Тачихара, а Гин, словно в подтверждение его слов, громко поставил тарелку с рыбой на стол. — Видите, даже Гин уже устал слышать твои россказни.        — Эх, как бы я хотел по-настоящему найти сокровища, — отозвался с другого края стола Мелвилл, еще один старый моряк, который, кажется, был самым старшим на этом корабле. Чуя слышал, что от его срока службы остались считанные годы. Ну да, что пара лет против целой сотни. — Вернуться бы в молодость, найти карту, пройти мимо рифов и попасть в шторм.        — Ну так сыграй с судьбой в кости, — ответил ему Эйс, единственный, кто вызывал у Накахары противоречивые чувства. Сам мужчина никогда не старался подружится или найти общий язык, зато с удовольствием встревал в любой разговор. — И может быть Дейви Джонс сочтет тебя достойным…        — Не мели ерунды, — фыркнул Натаниэль, а Чуя только вздохнул, поднимаясь. Сейчас начнутся великие споры о господе божьем, о морском дьяволе и кому стоит молится, а кого презирать. У него же только одна вера — в себя самого.       Он вышел на палубу, морской ветер хлестал по лицу и трепал волосы. Кажется, медленно надвигался шторм, потому что кливер натянуло до предела. С таким ветром они могли бы двигаться в несколько десятков узлов совершенно спокойно еще пару часов, после чего их бы пришлось убрать.        — А погодка сегодня хороша! — мурлыкает себе под нос Дазай, но Накахара отчетливо его слышит. На палубе они вдвоем, даже Черный Ворон квартирмейстер отсутствует.        — Будет шторм.       Сверху слышится лихой смех, а через секунду капитан появляется рядом. Дазай Осаму смотрит на него, Чую, с любопытством и весельем. У Дазая горящие красным огнем глаза в свете луны, и Чуя верит, что они такие на самом деле. Красивые, как и весь их капитан.        — Да, и в этом вся прелесть, — его голос мелодичен и взволнован, а Накахара не находит чего бы ему ответить. Все слова вмиг потеряли ценность. — Море дарует нам шторм, чтобы мы ощутили себя живыми! Понимаешь?       Не сводя голубоглазого взгляда с капитана, Накахара кивает.        — Мы будем танцевать под дождем! И волны буду петь нам, а ветер подпевать и…        — Море будет петь? — завороженно переспросил Накахара, а Дазай с энтузиазмом ему кивнул. — Вы тоже это слышите? Оно…        — Зовет к себе, — дополняет Осаму, расплываясь в улыбке. Кажется, он впервые может поговорить о таком с кем-то. По его расслабившейся позе стало ясно, что в этом плане они с Накахарой чертовы родственные души. — Когда ты мертв, ни штормы, ни русалки, ни сирены тебе не страшны. Можно не боятся разбиться о скалы или оказаться неизвестно где, сбившись с пути.        — Тогда я буду с нетерпением ждать, — не сдержав ответной улыбки, говорит Накахара.       Теперь ему кажется, что подобраться к капитану будет намного проще. Ведь у них одна влюбленность на двоих, одни нераскрытые ни перед кем чувства и одинаковый огонь глазах.       «Но мы разные», — уверенно про себя думает Чуя. Он складывает руки на бортик и наконец-таки чувствует мурашки на своей коже. Он касается пальцами головы, находя среди рыжих волос место удара.       Оно не болит, совсем нет, просто напоминает о том, что это все не сон.       Тучи сгущались над морем все сильнее. Звезды и луна оказались поглощенные мглой, послышался успокаивающий стук капель о воду. Умиротворение настигло Чую с головой, но на его смену пришла насторожённость. Грянул гром, в небе между облаков мелькнули молнии.        — Собрать кливер! — послышался приказ капитана, а ноги Чуи не задумываясь понесли его к нужной мачте. Он легко взобрался наверх и вместе с Эйсом собрал маленький прямоугольник паруса.       Теперь только море несло их, только волны толкали их в нужную сторону. Поднялся ветер. Одежда и волосы стали липнуть к лицу и телу пиратов, те выполняли приказы, ощущая, что с каждым разом волны становятся все больше.       А Дазай был беспечен. Он любовно оглядывал черную воду, которая разъедала его судно, которая топила в себе сотни людских душ и старалась забрать его подчиненных с собой. Дазай Осаму был влюблен настолько сильно, что Чуя не знал, получится ли у него влюбить Осаму Дазая в себя.       Капитан крепко держался за штурвал, он седлал высокие волны, миновал страшные водовороты, сторонился возникающих из ниоткуда скал. Не море правило над их кораблем, а их Голландец правил над морем в этот момент. Морем правил Дазай Осаму, который широко улыбался и слушал песню океана, который лучше всех представлял, насколько убийственной была вода.       И Чуя чувствовал, что его подводные камни клокочут и прыгают, ударяются друг о друга, образуют гору и падают снова. И Чуя чувствовал, что падает вместе с ними.       Шторм гремел почти всю ночь, Накахару ближе к утру отправили в трюм. Он был насквозь мокрый, с волос и одежды текло не меньше, чем хлестало наверху. Но было совсем не холодно, наоборот, пират чувствовал жар и возбужденное покалывание на кончиках пальцев. И это ощущение было совсем живым.

~~~

      Капитанская дочка, или по-простому, девятихвостая плетка, вопреки названию находилась у Акутагавы Рюноскэ, и для некоторой части команды это было настоящим адом. Призрачный корабль чтил дисциплину, и ее нарушение каралось несколькими ударами этой плетью. И если капитан был не столько строг, сколько весел, то квартирмейстер с лихвой компенсировал эту черту характера.       И пусть раны затягивались, каким-то чудом боль от наказания не становилась меньше. Чуе пришлось испытать на себе крепкий удар Рюноскэ только один раз: за разговоры во время работы. А ведь за целых полгода службы это было впервые!        — Никогда не думал, что после смерти буду так жестко огребать от пацана, который выглядит младше меня лет на десять, — профырчал Тачихара, который, собственно, и начал разговор первым.        — Может просто надо заткнуть рот? — недовольно тряхнул болящими руками Накахара, потирая пальцы, по которым прошелся удар. — Кто тебя вообще за язык тянул?        — Ну что ты, Чуя, — плюхнулся рядом с ним Мичизо, деловито строя из себя самого умного. — Я знаю, что поможет вернуть нашего уважаемого Акутагаву в хорошее расположение духа.        — Я не верю твоим планам, — сощурился мужчина, неодобрительно покачав головой.        — У нас так давно не было обычного пиратского веселья, понимаешь? Песни и хороший ром! Ну, как тебе?        — Если так уверен, то пой сам, — отозвался со своего места Куникида, поправляющий свои очки на переносице. — Не помню, чтобы хоть у кого-то был музыкальный слух.        — Мы пираты, зачем нам музыкальный слух? — расхохотался прокуренным голосом Хироцу. — Но любой капитан будет ценить того моряка, который может завлечь всю команду       Любой капитан, значит. Эта мысль показалась рыжеволосому более, чем приятной. Можно было бы еще на шаг приблизится к своей цели.        — Когда я ходил в воскресную школу я пел в хоре, — начал издалека Чуя, деловито устроившись на своей койке. — Вот только минуло уже пятнадцать лет с того момента, как я последний раз открывал рот в этом направлении.       Пятнадцать лет назад Чуя действительно посещал воскресную школу, только в хоре он не преуспевал. Его голос был слишком высоким, для того, чтобы брать ведущие партии, а после слишком низким, чтобы петь высокие и чистые ноты. Но возможно для пиратских песен это будет как раз? Матушка всегда чертыхалась, когда пастырь в очередной раз ставил Чую куда-то в конец хора, из-за чего его яркая макушка терялась среди других.       А вот сестрица всегда обладала чистым и нежным голосом. Во взрослом хоре, до того, как выйти замуж, она каждый раз стояла впереди или занимала солирующую роль. Она всегда напевала девчачьи и романтические песни у себя в комнате, а Чуя не мог ей признаться том, что тихонько подслушивал под дверью. Ему не было завидно, совсем нет, он уже давно понял, что подобные людские и приземленные вещи его не интересуют.       «Как ты там, сестрица Кое?» — мысленно спросил у нее Накахара, устремляя свой взор на горизонт. — «Ты, наверное, долго плакала. Если у меня все получится, я обязательно принесу тебе огромный букет твоих любимых цветов. А сейчас… поделись своим талантом, прошу.»       Сделав глубокий вдох, пират взобрался по ступенькам, вспоминая слова песни, и начал:        — Мы скоро забудем откуда взялись и куда уходим, — грубые, но чистые интонации разразили тишину на палубе. Вверх поднялись головы, на лицах пиратов появились улыбки, а некоторые, кажется, вспомнили эту песню.        — И как разбиваются корабли об острую воду, — уже несколько голосов вторили ему, и это придало Чуе уверенности. Тот до конца взобрался на капитанский мостик и взялся за канат, повисая на том.        — Мы знали когда-то из уст короля, — вновь пропел один мужчина, но после уже почти все включились в атмосферу. — Увидишь пирата — стреляй!       Стреляй!       И капитан вторил их песне, продолжая петь уже со всей командой. Тачихара выкатил бочку с ромом и началось веселье. Кто-то вспоминал песни, и они пели их всем кораблем, разливали ворованный ром по кружкам, танцевали и веселились. На холодном лице Рюноскэ появилось умиротворенное выражение лица, даже тень улыбки скользнула по нему.       Дазай тоже пел. Он улыбнулся, наблюдая за веселой командой, пил, но не пьянел. А вот Чуя пьянел. Алкоголь легко и быстро кружил ему голову, так что скоро он кричал песни громче всех и смеялся во все горло. Вместе с Марком они станцевали какую-то чушь, путаясь в ногах и едва не падая, чем получали волны смеха со стороны команды.       А после Чуя все-таки упал. В чьи-то руки, которые подхватили его и поставили обратно на место. Но Накахара задрал голову и расплылся в широкой улыбке, заметив их капитана.        — Станцуете, капитан? — посмеялся он, вставая ровнее, но вновь качнувшись на месте, не удержавшись на ватных ногах. Алкоголь бил в его висках, застилал глаза, заставлял язык выворачивать странные петли, из-за чего речь становилась все более непонятной. А руки!       Руками он вцепился в кафтан Дазая, и хватка его была настолько крепкой, что пришлось бы расстаться с этим предметом одежды.        — Я не танцую, — славно улыбнувшись ему, Осаму сделал несколько шагов назад. Чую же потянуло вперед.        — Почему? Всем же так весело!        — Ты прав, но я хочу уединиться в каюте, — ледяные пальцы капитана скользнули по теплым пальцам Чуи, стараясь мягко их убрать.        — Мы можем сделать это вдвоем, — ляпнул мужчина, рассматривая капитана из-по медно-рыжих волос, и кажется, он был серьезен.        — Видимо, ничего и не остается, — пробормотал Дазай, несколько устав и не имея сил, чтобы сопротивляться.       Он спиной дошел до каюты, где рывком скинул кафтан, после чего мягко толкнул пьяное тело в кровать. Чуя, кажется, увидел звезды при падении, потому что, как только его голова коснулась подушки, он заснул. А капитан сел за стол и сложил руки на столе, о чем-то глубоко задумавшись, то и дело бросая взгляды на спящего мужчину в собственной кровати.

~~~

      Еще один плюс смерти — нет похмелья. Чуя ясно почувствовал это утром, когда открыл глаза. Он почти ничего не помнил с прошлого вечера, но головная боль не тревожила, его не тошнило и даже не плыло в глазах. Накахара чувствовал себя волшебно, словно готов выйти из каюты и распахнуть объятия для солнечного света.       Каюты.       Подвох подкрался незаметно, когда пират заметил, что находится не в своей койке, а в месте помягче и поудобнее, и накрыт он сверху не подобием ситцевого одеяла, а чужой верхней одеждой. Накахара садится, и пропахший чужим запахом кафтан сползает ему на колени.        — Доброе утро, — дверь в каюту оглушительно хлопает, и Дазай манерной походкой проходит к своему столу. Не сказать, что у него вид помятый, но Накахара уверен, что в своей койке он не ночевал. — Как спалось?        — Сойдет, — мотает головой Чуя, чтобы рыжие пряди упали ему на лицо. — А как я здесь оказался? Я совсем не помню.        — Не помнишь? — переспрашивает капитан с удивленным выражением лица. — Как ты можешь не помнить, как страстно вчера целовал мои губы и как затащил в каюту, с такими похабными просьбами-       Сначала Чуя удивился, а после закатил глаза и криво ухмыльнулся. Пусть его память его и поводит, он уверен, что ни за что в жизни не забыл бы, как пихал свой язык кому-то в рот и говорил всякую пошлую чушь.        — Я уверен, сэр, что не был вчера настолько пьян.        — Ты прав, не был, но промолчать я не мог, — хмыкнул Дазай и сделал медленный глоток чего-то из своего стакана.       Чуя устремил внимательный взгляд на мужчину, рассматривая его профиль. Он уже множество раз рассматривал капитана, запоминал изгиб губ при улыбке и холодный блеск глаз перед лицом опасности. Он видел, как поднимались со дна души и помешались в стеклянные бутылки, которые после вновь становились пустыми. И было в этом зрелище что-то настолько притягательное. Ведь когда-то и его душа могла поместиться такую же стеклянную бутыль.        — Я пойду, спасибо за то, что разрешили проспаться в вашей кровати, — Чуя встал на ноги и взял кафтан, разглаживая его аккуратно и в несколько шагов подходя к Дазаю. Тот принял его и улыбнулся, и в его улыбке было что-то такое светлое и притягательное, что на какие-то доли секунды Накахара пожалел, что не успел коснуться этих губ.       Когда он покинул каюту, солнце стояло уже в зените. На небе не было ни одного облака, голубая лазурь растекалась до самого горизонта. Было жарко, поэтому большинство пиратов скинули свои верхние одежды, оставаясь по пояс голыми. Стоило Арахабаки появится из капитанского убежища, как на него устремились многочисленные взгляды.        — О-о-я, Чу-я, — подал голос вездесущий Тачихара, буквально в каждой бочке затычка, который уж точно не мог оставить без внимания такой факт. — А ты у нас…        — Тачихара! — гаркнул Акутагава и его капитанская дочка угрожающе приземлилась на бортик корабля. Квартирмейстер выглядел бодрее всех живых. — Ты еще не до блеска оттер палубу после своей вчерашней выходки.        — А что произошло? — сощурился Накахара, подходя к курящему Хироцу. Сегодня они просто дрейфовали по морю, у них не было особой цели, особенно, после вчерашнего веселья.        — Сначала они с Марком втянули Акутагаву в танец, — тихо хихикнул старший, туша папиросу о собственную руку. — А под конец обоих вывернуло. Бедный Твен полирует все столовое серебро под руководством Гин.        — Ему еще повезло.        — Повезло? — старый пройдоха рассмеялся, а сам его тон намекал на то, что Марк самый настоящий неудачник. Накахара никогда не видел злого или раздраженного Гина, тем более, чтобы кто-то отрабатывал наказание на кухне. — Засесть на кухне худшая форма наказания, Чуя. Гин еще похлеще, чем Акутагава. Мелвилл рассказывал столько историй о кухонном монстре.        — Мелвилл? Разве Гин настолько долго здесь? — удивился Накахара, прикинув, что повар где-то лет на тридцать дольше него прожил.        — Он здесь дольше Мелвилла. Говорят, что это все из-за того, что его готовка по вкусу капитану.       Чуть усмехнувшись, Накахара согласился. Гин и правда готовил просто восхитительно.

~~~

      Гин тем временем заправлял всем кухне. Пока он протирал столовые ножи для нарезки рыбы, Марк, согнувшись над столом, тщательно натирал все столовые приборы. Казалось бы, зачем им, морским отбросам, столовое серебро? Но, как поведал однажды Герман, они украли его с одного проклятого судна и с тех пор кок с ним не расстается.        — Гин, вот зачем нам такая посуда? — в ответ ему тишина. — А ты не устал делать одно и тоже целыми сутками? — тишина. — Слушай ты не хочешь говорить или не можешь?       Парень сначала показал ему один палец, на что Твен недовольно фыркнул, а после и два.        — Неужели тебе так сильно покусали лицо? Слу-ушай, мы же все равно здесь одни, покажи своему другу? — Марк повернулся, придерживая вилку, которую вытирал ситцевым полотенчиком, то и дело проверяя блеск. — Я словно мертвецов не видел, ну! Не стесняйся, как барышня при первом разе.       И в тот момент, когда рыжеволосый вновь поднял серебро на свет, проверяя чистоту, между тонкими прутьями вилки вошло острие ножа, остановившись в паре сантиметров от глаза. Твен дернулся, опуская взгляда на повара, который раздраженно стянул следующий нож.        — Ты мог меня убить!       Гин склонил голову.        — Хотя да, ты прав, я уже мертв.       Снова повисла тишина, разбавляемая лишь стуком столовых приборов. От ледяной воды кончики пальцев начинало покалывать, а после парень вообще переставал их чувствовать. Даже порезавшись, боль не была ощутима.        — Так все-таки, — нарушая тишину, начал Марк, — что ты думаешь о Чуе? У нас не было никакого пополнения вот уже лет двадцать, да и капитан как-то себя странно ведет.        — Мне он нравится, — тихий, хриплый почти неслышный шепот донесся со стороны Гин. Тот дотронулся пальцами до горла и выдал еще одно предложение: — Он живой.        — Все мы были живыми первые лет пять, — оспорил его слова Марк и откинулся на спинку стула. — Но мне он тоже нравится. Забавный малый.       Гин неслышно усмехнулся и отложил все свои инструменты обратно.        — Конечно, ты со своей кухни не видишь, — Твен потер озябшие ладони межу собой, создавая ощущение тепла. — Но капитан теперь так часто трещит о поющих волнах и глаза у него. Они.        — Сияют.        — Да! Слушай, а ты просто прекрасный собеседник, — рассмеялся Твен и продолжил свое занятие, морщась от холода. — Правда садист редкостный.       Половник прилетел ему по голове, после чего пират не решился сказать что-либо еще.