Бродячий принц.

      — Джулс, я, наверное, никогда не спрашивал, но… ты водить-то умеешь? — спросил Джимми утром, пока собирался на работу.       — Умею, конечно. Пришлось права получить, чтобы в таксисты податься несколько лет назад. — вздохнул Джулс, лениво размешивая сахар в чашке чая. — А что?       Джеймс расправил чёрную футболку с радужными надписями на своём теле и пристально посмотрел на Джулиана, затем переведя взгляд на часы в телефоне.       — Ты когда собираешься в Ричмонд за картинами?       — Когда скажешь. — он пожал плечами.       — Если я доеду до работы и отдам тебе машину — съездишь?       Блондин, успевший сходить в душ, но ещё толком не одевшийся, усмехнулся и побарабанил по стойке, обдумывая, как долго он будет собираться в дорогу, а потом — успеет ли он до конца рабочего дня брюнета убраться в доме и найти все нужные вещи.       — Сколько времени у меня есть?       — Минут 5, наверное. 10, если ты хочешь, чтобы я пришёл точно ко звонку. 15, чтобы меня засмеяли студенты за опоздание. — глумливо произнёс Хэлман.       — Ни слова больше. — Эйон убежал в спальню, чтобы одеться.       Кай уже проснулся и лежал, смотря в потолок. Торопливое появление отца немного напугало его, особенно то, как шустро тот вытащил из стопы ещё не разобранных чистых вещей футболку, рубашку, носки и джинсы. Почти в мгновение ока он оделся и попытался наскоро расчесать волосы пальцами.       — Пап? — взволнованно позвал мальчик. Джулиан повернулся к нему лицом и тепло улыбнулся.       — Доброе утро! Не волнуйся, котёнок. Я просто съезжу в Ричмонд на несколько часов — Джимми попросил привезти картины для выставки. И мне нужны кое-какие вещи.       Эйон-Моргенштерн слегка нахмурился, услышав название ненавистного города. Может, он и должен был привыкнуть к нему за последние несколько дней из-за того, как часто им втроём приходилось пересказывать историю знакомства с его отцом, но плохие воспоминания перевешивали хорошие. Но раз так надо, ещё и Джим попросил для работы, то ничего страшного.       Вскоре блондин уже стоял в прихожей вместе с Каем: мальчик вызвался закрыть дверь за своими родителями.       — Всего лишь… 6 минут. Ну что ж, за лишнюю минуту мне ничего не будет. — усмехнулся Джеймс, надевая куртку. — Доброе утро, малыш. А ты чего проснулся так рано?       — Просто… не спалось. Я закрою дверь — хочу потом выйти в коридор и поболтать с Флаффи.       — Не проблема. — кивнул Хэлман. — Повеселитесь. Надеюсь, он на тебя не обидится, что вы несколько дней не болтали.       Чмокнув Кая в лоб, оба парня вышли из квартиры и устремились на улицу. Утро встретило их лёгким морозцем, чуть пощипывавшим руки и заставлявшим густой пар идти изо рта. Небо ещё пестрело утренним золотом с яркими персиковыми пятнами и клубами серовато-лиловых облаков, плывущих по ветру. Дома казались тёмными, синеватого оттенка с жёлтыми бликами включённых ламп. Город начинал просыпаться, но очень медленно и лениво. В окнах приветливо горел свет — кто-то провожал своих тружеников на работу, чтобы потом предаться неге в тёплой кровати в одиночестве. Кое-где ещё мерцали новогодние гирлянды, добавляя этому почти монохромному пейзажу всплеска цветов. Под ногами гулко хрустел снег. К счастью, ночью машину не запорошило, так что парни смогли сразу же запрыгнуть в салон и начать её прогревать.       — Ты до скольких? — спросил Джулс, всё ещё обдумывая, успеет ли он прибраться в доме. До Ричмонда отсюда ехать где-то полтора часа, если он не встанет в пробку. То есть, три часа уйдёт на дорогу туда-обратно. На уборку он убьёт часа четыре — не меньше.       — До четырёх вечера где-то. Могу и задержаться. А что?       Часы в этот момент показывали 7.50 утра. Джулиан радостно выдохнул: хоть не придётся носиться, как раненому, по дому, а потом на полпути выяснить, что он забыл половину списка вещей.       — Просто думаю, успею ли я убраться и забрать тебя.       — «Убраться»? — Джимми чуть приподнял брови от удивления.       — Ага. Я… хотел собрать кое-какую одежду и другие мелкие вещи, потому что не знаю, когда снова туда вернусь. Если вообще вернусь. — он пожал плечами.       — Не торопись. Я дойду, если что. — спокойно вздохнул Джеймс, поправляя зеркало заднего вида.       — Ну уж нет. Я заеду. Точка. Подожди меня, если опоздаю.       — Ладно-ладно, убедил. — засмеялся брюнет и откинулся на спинку кресла, посматривая на горизонт и лениво выползающее из-за него солнце. По глазам слегка резануло, когда оранжевые лучи отразились от светлых волос Джулиана, и младший художник зажмурился. Старший и вправду напоминает одуванчик, но вместо белых пушинок у него ещё светло-жёлтые лепестки, похожие на золотой нимб вокруг головы.       Пока Джеймс посматривал на открывавшуюся перед ним зимнюю картину и чуть щурился от солнца, Джулс достал телефон и принялся составлять список того, что ему нужно забрать из дома в Ричмонде. Как же много он там оставил… и как много придётся там оставить: прошлую жизнь, тоскливые воспоминания об одиноких ночах, проведённых за учебниками и самоучителями, тяжёлые думы об Айрис, страхи, неуверенность в будущем, замкнутость. Весь этот груз не давал ему двигаться дальше по вновь открывшемуся пути к беззаботному счастью.       Машина тронулась. За окном начался лёгкий снег, и солнце спряталось за сгрудившиеся вокруг него тучи.       Пару дней назад Оливер решил высветлить отросшие каштановые корни и перекрасить вымывшиеся персиковые кончики волос в голубой, больше напоминавший цвет морской волны с оттенками тёмно-синего и бирюзового. Обычно аквамариновые глаза терялись за нежно-розовой пеленой и поблёскивали, как море летним вечером, а теперь они резко выделялись и напоминали шторм с водоворотами. В его душе же царил настоящий штиль, где ласковое море наплывало на песок и рассыпалось шипящей пеной, а на небе светило яркое солнце.       Поначалу Флаффи не особо нравился новый цвет волос Оливера, и он с какой-то печалью поглядывал на парня, видимо, жалея, что тот перекрасился. Потом Мэтт объяснил, что Дэвин выглядит «грустно» из-за того, насколько тёмный получился оттенок.       — Почему «грустно», крольчонок?       — Твои глаза. — Мэттью кивнул на его лицо.       — Что с ними не так?       — Они выглядят слишком… холодными. Раньше блестели, а теперь нет. — темноволосый пожал плечами.       Оливер даже немного взгрустнул, но через несколько часов Мэтт, видимо, привык к новому внешнему виду своего опекуна, так что из взгляда бывшего бродяги ушла жалость, и мальчишка сказал, что глаза Олли стали намного ярче.       Но парень радовался не только из-за этого. Джимми всё-таки не обиделся и сам не понимал, почему они перестали общаться. Как отрадно знать, что его единственный лучший друг не отказался от него, и можно снова оставлять дверь открытой и играть на пианино, ожидая, что он зайдёт на огонёк.       Картинка тоже стала полной: у него есть старший брат, с которым он в прекрасных отношениях, лучший друг, с кем он снова общается, и мальчик его мечты, которого он любит больше своей жизни. Да, может, у Дэвина не так много близких людей, но ему хватает.       Музыкант задумчиво бродил по квартире и бормотал под нос слова очередной песни. От переполнявшей его радости голос всё прорезался и прорезался. Связки напряглись и вспомнили, что когда-то растягивались до предела. Незаметно для себя Дэвин начал петь всё громче и громче. Звук, лившийся радугой из собственной глотки, пугал Оливера. Он забыл, что не должен был этого делать, но уже не мог остановиться. Связки больше не выдавали скримо и гроул, но чистый певческий голос звучал более-менее нормально — может, немного ниже обычного, и это не особо напрягало парня — чего ещё ожидать после операции? Спасибо, что хоть какие-то зачатки таланта сохранились, а то мог остаться совсем без голоса или с чем-то омерзительным.       Неожиданно Флаффи оказался сзади и, приподнявшись на мыски, приложил к губам Олли указательный палец, заставив его замолчать. Звук перестал литься из глотки, оставляя за собой слабый дискомфорт, как будто по связкам прокатилось несколько песчинок. Блондин развернулся к темноволосому, смотревшему на него рассерженно, но с налётом детского умиления, из-за чего воспринимать Мэттью серьёзно было сложно.       — Я не разрешаю тебе петь, пока ты не сходишь ко врачу и он не скажет, что ты можешь это делать. — сердитое выражение сменилось отчаянием и беспомощностью. — А… а что если ты опять потеряешь голос? Мне будет страшно до смерти. Я не знаю, куда бежать и что с этим делать! Так что даже не думай!       — О боже, кто тут такой милый и заботливый? — проворковал Оливер, притягивая Флаффи к себе и осторожно обнимая его.       — Я… переживаю за тебя, Олли. — вздохнул он, обвивая его руками в ответ. — Да, ты очень хочешь петь — это видно. Но… я и вправду не буду знать, что делать, если что-нибудь случится.       — Хорошо, не волнуйся, я схожу, как за очередную песню заплатят. Договорились?       Мальчишка кивнул и покрепче стиснул талию парня. Тот тихонько захихикал и взъерошил тёмные волосы своего подопечного. Всё такие же пушистые, как и в первый раз.       — Какие планы на сегодня? — проворковал Дэвин.       — Я хотел выйти поболтать с Каем — мы уже несколько дней не виделись. — задумчиво протянул Мэттью.       — Как насчёт устроить вечер аниме после этого?       — Что смотрим? — Флаффи улыбнулся.       — «Тетрадь смерти» досматриваем. — хитро подмигнул Оливер. Послышался страдальческий вздох: у мальчишки были свои счёты с этим аниме из-за того, как быстро сюжет набрал обороты и уткнулся в середину повествования, где случилось кое-что ужасное.       — Не-е-ет! Я отказываюсь это смотреть! Они мне сердце разбили таким поворотом! Лучшего персонажа укокошили! Что дальше-то сделать можно? — взахлёб заверещал Мэтт, размахивая руками. — Кому теперь расследование вести?!       — Прости, крольчонок… — с одной стороны, Оливеру было жаль, что Флаффи пришлось смириться с американскими горками, в которые превратился сериал. С другой… пусть уж он лучше досмотрит и узнает, чем закончилось это дело, чем будет теряться в догадках всю оставшуюся жизнь.       Темноволосый выдохнул и скрестил руки на груди.       — Объятия, какао и плед. Тогда я соглашусь. — произнёс он с напускной раздражённостью, хотя в уголки губ закралась кривая ухмылочка.       — Для тебя — всё что угодно. — засмеялся Олли, потрепав его по волосам.       Ближе к полудню из квартир напротив одновременно вышли два мальчика, намереваясь позвонить в дверь соседа, но вовремя встретились глазами. Послышался звонкий смех Кая.       — А я к тебе.       — И я к тебе. — усмехнулся Флаффи, подходя поближе и протягивая руку. Блондин же обнял его, чего Мэтт не ожидал, но быстро собрался с мыслями и обвил Кая в ответ.       — Привет. — Эйон-Моргенштерн отстранился и с улыбкой посмотрел на нового друга.       — Хэй. — тепло произнёс он.       — Прости, что не выходил — какие-то дни получились… странные. — Кай смутился.       — Да ладно, не извиняйся.       — Ты не обиделся? — удивился блондин. Темноволосый помотал головой.       — Мы… друзья всё-таки. — он пожал плечами и одёрнул свою светло-жёлтую футболку с астрономическим кругом, показывавшим фазы луны чёрным и золотым, чуть собравшуюся на поясе домашних штанов, походивших на шаровары до колен, хотя это были чёрные треники из мягкой ткани. Кай же вышел весь в белом — в шортах из денима и в майке с чёрными узорами под татуировки в виде глаза, пирамид, бабочек, карманных часов и других псевдоалхимических побрякушек.       Ребята снова устроились на подоконнике. Обоих распирало от вопросов, которые так хотелось задать, но становилось неловко перед собеседником: вдруг он не горел желанием обсуждать эти темы или желал начать первым, а тут его перебьют.       Мальчики могли бы весь день вот так просидеть молча, боясь заговорить, но Кай оказался посмелее, так что задал первый вопрос:       — Я ведь могу тебя о чём угодно спросить?       От неожиданности Флаффи подпрыгнул на месте, но быстро оправился и кивнул.       — И мне тоже можно? — смущённо поинтересовался он.       — Конечно!       — Т-тогда начинай, раз первый заговорил. — Мэтт улыбнулся во все 32, чем заставил Кая хихикнуть.       — Хорошо… Как получилось, что тебя выбросили в детстве? Ты ведь живой, а не игрушечный. — нахмурился блондин, смотря на него. Темноволосый чуть порозовел. Ну что ж, видимо, мальчик интересуется его жизнью на улице, как и он — его в приюте. Тем лучше: никакой неловкости за неуместные вопросы, да и они разрешили друг другу спрашивать о чём угодно.       — Я… не знаю. Я не помню почти ничего из детства. Равно как и то, почему оказался на помойке. Будто так было всегда. Местные говорили, что моя мать… — он и хотел бы выразиться крепким словцом, но испугался, что Кай неправильно его поймёт и скажет, что они не будут общаться из-за такого лексикона, так что на секунду Флаффи споткнулся и задумался, как правильно назвать свою мать, затем вспомнив пару «книжных» вариантов, — э-э-эм… «проститутка». Кажется, нормальным словом это так называется?       Кай наклонил голову набок и призадумался. «Проститутка». Он слышал это слово от Валентайна и в приюте. Так называли кого-то, кто спит со всеми без разбору за деньги. По крайней мере, так ему объяснил Максимус, когда малыш спросил об этом, вспомнив, как В обзывал Айрис. Кроу, конечно, это шокировало: он не слышал, чтобы дети в 6 лет задавали подобные вопросы, но маленький Кай смотрел на него такими серьёзными глазами, что не ответить ему по-взрослому было невозможно.       — Н-ну да… — неуверенно ответил Эйон-Моргенштерн.       — И это всё, что я о ней знаю. — Флаффи пожал плечами.       — А отец?       — Я его никогда не видел, да и о нём никто ничего не знал. — темноволосый помрачнел и тяжело выдохнул, затем заговорив холодно и отрывисто: — По-честному, я никогда не прощу своих родителей за то, что они меня бросили и даже не пытались узнать, жив я или нет. Искать я их тоже не хочу. Просто не хочу. Потому что… в чём смысл? Посмотреть им в глаза? — он горько усмехнулся. — И без этого неплохо живётся.       Кай оторопел. Он 9 лет ждал маму и надеялся однажды увидеть её, а потом, узнав, что Айрис не стало, но второй родитель выжил, кинулся разыскивать настоящего папу. Да, он тоже не знал, что ему сказать; догадывался ли Джулиан о том, что творилось под крышей с Валентайном, но Эйон-Моргенштерн хотел найти хоть кого-то, с кем его бы связывала не только безмерная благодарность и приятные чувства, но и кровь. С другой стороны, Флаффи можно понять: он не знал, за что его оставили, ещё и на улице, а не в приюте. Каю, напротив, сказали, почему его привезли в детдом, поэтому он не держал обиду на свою мать.       — Н-но… почему тебя не отдали в приют? Ведь… улица — это опасно. — пролепетал блондин.       — Хотел бы и я знать. — темноволосый угрюмо потёр плечо и вздохнул, смотря перед собой.       — Улица и вправду опасна, как все говорят? — спросил Кай с любопытством.       Мэтт повернулся к нему и поднял глаза в потолок, словно пытаясь что-то припомнить. Казалось, что «та» жизнь происходила давным-давно, и мальчик начал забывать о ней и, лишь изредка наталкиваясь на воспоминания в голове или видя бездомных на улицах, он вдруг оказывался в плену мыслей о том, что его забрали отсюда совсем недавно, и он держится на волоске от возвращения на помойку.       — Довольно-таки. — уклончиво ответил Мэттью, потом снова посмотрел на Кая своими янтарными глазами и начал загибать наманикюренные пальцы. — Ты скитаешься с места на место, пытаешься достать еду и согреться, тебе приходится прятаться от полицейских, чтобы они тебя не забрали или не вытурили откуда-нибудь. Ещё и другие бродяги могут тебя покалечить, ограбить или даже убить. И… ты должен работать, если хочешь ночью спать под крышей, а не на улице.       — Ух ты… — произнёс вполголоса блондин, ужаснувшись картинкам, которые он себе представил. — И… с тобой всё это было? К-кроме убийства, конечно.       Мэтт усмехнулся этой маленькой нелепой шутке и чуть ссутулился, прогоняя в голове 17 лет жизни. Чего в ней только ни было.       — Ну да. Полицейские пару раз хотели меня забрать и определить в приют, но я вырывался и убегал. — он закинул руку за голову и почесал затылок. — Не знаю зачем — может, там было бы лучше, но я боялся, что меня закроют и не будут выпускать. Еду я доставал из помоек. Иногда везло, и я находил что-нибудь посвежее, что совсем не испортилось. Меня много раз били другие бродяги и отбирали деньги, так что я ночевал на скамейке или в подворотне. Пьяницы спустили один раз на меня собаку, и она меня покусала. Помойку, где мы спали, подожгли какие-то идиоты, и я немного обгорел. В мусоре попадалась опасная ерунда, вроде куска колючей проволоки и битого стекла в еде. Ну, и я «работал»: стоял на коленях на картонке и тихонько пел. — он поморщился от воспоминания о последнем разе, когда его хотели избить после громкой песни, которой он хотел похвастаться перед Оливером. Эйон-Моргенштерн вздрогнул от его слов и посмотрел на руки Флаффи. Сначала он думал, что ему показалось, но теперь он увидел россыпи рубцов на коже Мэтта. Какие-то почти исчезли, некоторые выглядели совсем недавними.       — У тебя много шрамов. — пробормотал Кай, подняв глаза на лицо мальчика. Тот ненадолго задержал взгляд на своих ладонях и усмехнулся, вспомнив, как с ним носился Оливер, пока они не очистились и не затянулись.       — Совсем недавно здесь были гнойные раны. Олли вылечил. А у тебя…?       Только Мэтт хотел спросить о том, были ли рубцы от прошлой жизни на теле его друга, как тот развернулся к нему спиной и поднял майку. Послышался сдавленный вздох, и Кай почувствовал лёгкое прикосновение к изуродованной коже чуть мозолистыми холодными пальцами.       — Оу вау… Чёрт… — Мэттью отдёрнул руку, ощупав узловатый шрам под лопаткой. — Тебе не больно?       Кай опустил майку и сразу поправил её.       — Тогда было. Сейчас — нет. — он пожал плечами.       — У тебя история пострашнее моей будет. — уверенно кивнул Флаффи.       — Не страшнее твоей. — блондин ободряюще улыбнулся. — И как получилось, что тебя забрал Оливер? Тебе не было страшно?       Стоило перейти к приятным воспоминаниям, которые бывший бродяга лелеял в своей душе больше всего, как у него засосало под ложечкой. Он перестал говорить так же отрывисто, как во время других вопросов, его голос чуть смягчился, и он без умолку и почти до секунды рассказал о тех двух днях их знакомства с Олли: и о комплименте, и о желании запеть в полную силу, и о большой прибыли, и о тех бродягах, собиравшихся ему накостылять, и о том, как Дэвин отбил его.       — …Я не особо боялся Оливера, когда он забрал меня. — весело произнёс Флаффи, с улыбкой посматривая на дверь своей квартиры.       — Почему? Разве не страшно идти с кем-то незнакомым туда, где ты ни разу не был? — удивился Кай.       — Он спас меня дважды, поэтому я знал, что он меня не обидит. И я взял с него обещание! — он поднял вверх указательный палец.       Эйон-Моргенштерн покачал головой и грустно усмехнулся.       — А я боялся Джимми какое-то время.       — Из-за чего? Он сделал что-то плохое?       Блондин помотал головой.       — Мне тяжеловато пришлось. Я не доверял людям из-за своего прошлого, но со временем и заботой я понемногу перестал бояться. В конце концов, благодаря Джимми я снова могу ходить. — он качнул когда-то сломанной ногой.       — «Снова можешь ходить»? — переспросил темноволосый, ужаснувшись и посматривая на ту же ногу, которой шевельнул его друг. — Что с тобой случилось?       — Я… расскажу, когда ты закончишь. — бывший калека улыбнулся. Флаффи пожал плечами и откинулся на оконное стекло, о чём вскоре пожалел и снова выпрямился.       — А что ты хочешь ещё узнать?       — Что было дальше? Оливер не поменял к тебе отношение?       И вновь история бывшего бродяги полилась потоком, и его новый друг узнал о том, как Олли его выходил (а раньше такого никто для Мэтта не делал, хоть он иногда и заболевал — это никого не волновало), о том, как Флаффи впервые сел за барабаны, попробовал сладкое, начал красить ногти, и…       — Ну, и мы… не то что бы Оливер — мой опекун. Он — мой парень. — темноволосый слегка смутился не столько от того, что под ложечкой засосало пуще прежнего, сколько в ожидании осуждения. Блондин, конечно, был ошеломлён таким признанием, но отнёсся к нему с радостью.       — А так тоже можно?       — Ага. Ну, и с тех пор я сплю в его кровати не только, чтобы он следил за моими ранами, которых уже и нет, а потому что мы любим друг друга. Ещё аниме смотрим.       — Что смотрите? — не понял Кай, который был далековат от мультипликации, так что чаще довольствовался музыкой.       — Японские мультики о всякой всячине. Оливер от них без ума. Мне они тоже нравятся. Я, конечно, не всё понимаю, но они классные. — Мэтт улыбнулся во все 32. — Хочешь, я тебе тоже как-нибудь покажу?       — Конечно. — кивнул Эйон-Моргенштерн. — А… бродяги тебя ни разу не узнавали? Или ты не выходишь на улицу?       — Выхожу. В парк погулять или в магазин с Олли. — бывший бродяга пожал плечами и усмехнулся. — Не, они меня не узнают, потому что я стал белоручкой. Меня чистым никогда не видели.       — «Белоручкой»?       — Бродяги так обычных людей называют. Потому что у них руки белые, а не в грязи, как у нас… них… ты понял. — Флаффи покраснел и хихикнул, запутавшись, к кому себя причислить. Да, сейчас он белоручка, потому что живёт в доме и моется каждый день, но невозможно полностью выгнать улицу из человека, прожившего там столько лет.       — Ты до сих пор поёшь? — бывший калека наклонил голову набок.       — Да. Я ненавидел пение до недавнего момента. Олли нравится, как я пою, так что он со мной занимается. А сам он не может.       — Почему? Джимми что-то говорил об операции на связках…       — Ага. Оливер не жалел себя и много рычал на концертах, когда играл в группе. И в один момент его связки не выдержали. Врачи запретили ему петь, хотя он сейчас не выдерживает и начинает это делать. — Мэтт возмущённо вздохнул, вспомнив, как ему пришлось заставить Дэвина прекратить. У него и вправду очень приятный голос, но что может быть страшнее, чем потерять даже способность говорить?       — Я бы тоже хотел научиться петь. И играть на гитаре. Но у меня проблема с горлом и руки маленькие. — он вытянул кисти перед собой и пошевелил пальцами, а потом повернул ладонь боком к Флаффи. — Приложи?       Мэттью легонько пожал плечами и приложил свою ладонь. Его пальцы возвышались на одну фалангу.       — Видишь? — хихикнул Кай, убрав руку.       — Я не пробовал играть на гитаре, но, может, и с короткими пальцами можно научиться. Но вот горло… ты ходил ко врачу?       — Да, в детстве, когда это случилось. Я надорвал связки, поэтому у меня голос хриплый. — мальчишка прочистил горло.       — Сходи ещё раз. Может, что-то новое пропишут. Я никогда не надрывал связки, так что не знаю, как их можно потом разработать. — удручённо произнёс он, снова закинув руку за голову и потерев заднюю часть шеи.       — Я… схожу. Мне тоже интересно, что с этим можно сделать. — на словах «с этим» Кай указал на гортань.       У блондина на время кончились вопросы: кажется, он примерно понял, каково это — жить на улице. Примеряя все возможные ситуации на себя, он осознал, что всё это время был прав: он бы не выжил за стенами приюта. Тогда, ещё с больной ногой, он не смог бы сбежать от полиции или других бродяг. Ему бы подавали милостыню, раз уж физический недостаток бросался в глаза, но хватало бы этого на крышу над головой? А поиски пропитания в помойке? Да, еда в приюте в последнее время едва отличалась от помоев, но… не стало бы блондину ещё хуже? Конечно бы стало. А поджоги и укусы собак? Он не успел бы подскочить и убежать.       — Кай? — Мэтт осторожно коснулся его плеча.       Бывший калека несколько раз моргнул — кажется, выпал из реальности со своими мыслями — и кивнул своему другу.       — Теперь можно мне спрашивать?       — Конечно.       — Что с тобой произошло? Со всеми подробностями.       Машина Джимми припарковалась у ворот домика в Ричмонде-на-Темзе. Джулиан заглушил двигатель, вышел из автомобиля и посмотрел на место, где он провёл 16 лет, как в заточении. Дом казался осунувшимся, потемневшим, сгорбившимся. Даже ослепительно-белый снег не украшал его, а заставлял выглядеть, как простолюдинку в плохоньком домотканом платьице на великолепном балу. Сад покрылся инеем, и стволы деревьев смотрелись так, словно вышли из книги сказок. Флюгер и крошечная мельница на крыше обледенели, забились снегом и больше не вращались.       Джулс вытащил ключи из кармана и открыл замок на калитке, затем прокладывая новую тропинку на блестящем полотне снега. Какая же здесь гнетущая атмосфера… Он поднял глаза на забор и привстал на мысочки, высматривая тот дом, о котором говорил Кай. Да, вот он. С высоким забором, словно изолированный от остальных. Выглядит покосившимся и заброшенным. Эйон насилу отвернулся и принялся отпирать своё бывшее жилище. С крыльца его встретил запах застоявшегося воздуха и холод, пробиравший до костей даже больше, чем морозец на улице. Разувшись, Джулиан пробежался во этажам и приоткрыл окна во всех комнатах, чтобы впустить свежесть, потом взял несколько разрубленных поленьев из дровницы, швырнул их в камин, добавил растопку и поджёг их, чтобы прогреть хотя бы эту комнату. Домишко не из новых — центрального отопления здесь не было, так что блондину приходилось наведываться летом в ближайший лес с топором в поисках сваленных деревьев и хвороста на позднюю осень и зиму.       Он ненадолго присел на диван, чтобы немного согреться после такой «шоковой» заморозки в своём же доме, и выудил из кармана список. В воздух взметнулась пыль, из-за чего Джулиан не удержался и чихнул. Как же много всего надо достать, перебрать или выкинуть. Видимо, парень переоценил свои возможности и за 4 часа никак не управится. Здесь, может, всего 2 этажа, но вещей-то накопилось много. «Да, если я буду здесь сидеть до скончания века, то никуда не успею», — подумал он и поднялся с дивана, сразу же отряхивая джинсы от улёгшейся пыли.       Первым же делом он заглянул в спальню и вытащил чехол с электроакустической гитарой, тоже покрывшийся тонким слоем пыли. В груди одновременно стало легко и тяжело. Первое — потому что он скучал по своему инструменту, а второе — потому что каждый раз, когда он доставал чехол и вытаскивал из него всё, сердце сжималось от тоски. Он хранил здесь листочки из скетчбука, где когда-то зарисовывал обложки для своих будущих альбомов и татуировки, которые он так хотел набить следом за ирисом на шее. Джулиан не просто так начал учиться играть на гитаре — он мечтал собрать свою группу и сбежать из этого дрянного городишки, начать новую жизнь вечного скитальца, бывающего дома две недели в году, но единомышленников так и не нашёл. Он открыл чехол, чтобы проверить деку и гриф — не треснули ли они от перепада температуры. Вроде нет — всё на месте. Пальцы прошлись по металлическим струнам. Чуть расстроилась. Может, Джулсу и надо было торопиться с уборкой, но он не выдержал, вытащил гитару и ещё раз ударил по струнам, вслушиваясь в их звучание и подтягивая колки. Настроив свою «крошку», он сыграл пару аккордов, будто собираясь начать песню, но заглушил струны ладонью. «Я тут тогда точно навеки останусь. Лучше поторопиться».       Он положил гитару в чехол и застегнул его. Пункт первый из списка взяли. Потом открыл шкаф и вытащил маленький комбик и кабель. Отлично, главную вещь нашли — можно загружать. Блондин быстро промчался по ступенькам, держа инструмент и оборудование, запихнул ноги в ботинки и пошёл к машине, затем укладывая гитару в багажник и подпирая комбиком. Оттуда же он вытащил мешки для мусора и сумку, в которой до этого вывез свои вещи на первое время и устремился в дом, по дороге достав железное ведро из мини-кладовки под лестницей крыльца и зачерпнув им снег.       Вернувшись в дом, Джулс поставил ведро возле камина, чтобы растопить снег. У него был водопровод, но поскольку парень не жил в этом доме, он перекрыл трубы и слил воду, чтобы их не прорвало в его отсутствие. Повторять процесс заново не хотелось, поэтому он решил воспользоваться тем, что давала природа.       Пока вода грелась, Джулиан зашёл на кухню и вытащил таз из-под раковины. Сифон постоянно подтекал, а руки никак не доходили его починить, поэтому посудина стояла здесь постоянно, не давая каплям затопить шкафчик. Художник снова вышел на улицу и зачерпнул снег, потом оставил таз рядом с ведром — это будет вода для прочих нужд, вроде мытья посуды, если он оставил что-нибудь в холодильнике. Кстати о нём…       Блондин вернулся на кухню и открыл холодильник. Он ничего не вытаскивал отсюда в ту ночь, потому что… нечего. Он должен был сходить за продуктами в ближайший магазин в паре километров отсюда, чтобы затариться на неделю. Джимми и Кай как раз приехали после обеда, то есть, ничего не осталось: последнюю порцию доел хозяин дома. В морозилке тоже пусто. Джулс фыркнул и захлопнул дверцу. Он переживал, что приедет и его с порога собьёт запах тухлятины. В остальных шкафчиках только посуда и единственная пачка детских печенек, которые Джулиан обычно макал в какао или горячий шоколад. Отлично, перекус на время разборов вещей. Парень перенёс пакетик в гостиную и положил его на стол. Из посуды он ничего не хотел забирать — у Джимми её предостаточно.       Снег в ведре начал потихоньку таять, так что пока протереть полки Эйон не мог, и он снова поднялся в спальню. С чего бы начать: с картин или со своих вещей? Пожалуй, надо перебрать холсты. Он посмотрел на бедно выглядевшую кровать, на которой он уже давно не спал: просто не мог находиться в этой комнате, поэтому держал здесь свои картины, а ютился на диване на первом этаже. Джулиан выдвинул целый ворох картин, связанных бечёвкой, из угла и развязал узел. Здесь было около 20 его работ, которые он никому не показывал и не продавал, в отличие от прочих. Стоило взглянуть на первый же холст, как на душе заскреблись кошки. Накатило гнетущее чувство одиночества от стоявшей здесь тишины. Он… всегда так жил? Без разговоров? Без смеха своей семьи? Без… любви?       Он присел на корточки и вытащил картину. Почти фэнтезийный сюжет: ночной лес со светлячками, как будто отливавший бирюзой, река у деревьев, а в ней — отражение девушки, которой не было на берегу. Айрис. Сойдёт. Джулиан оторвал мешок для мусора и вложил холст в него. Следующая картина — пейзаж зимнего сада, всё в снегу, а где-то в глубине, у входа в ледяной зеркальный лабиринт, — силуэт девушки в голубом платье. Снова Айрис. Сойдёт. Третья картина — девушка в плаще с капюшоном, склонившая голову и держащая в руках светящийся шар. Тоже Айрис. Сойдёт. Четвёртая картина — осенний лес на ветру, цветные листья словно танцуют в порывах, но где-то за вихрем угадывается красное платье и белые волосы. Это она. Сойдёт.       К десятой картине с похожей тематикой Джулиан вздохнул. Он и вправду был одержим в своей любви к Айрис. Может, даже больше, чем Валентайн. Но его страсть не извратилась до желания убивать. Он созидал. В его руках кисть и краски создавали райские миры, где она, его любовь, была рядом с ним, и он счастливо запечатлевал её на фоне живописных пейзажей. В галерее, наверное, его работы назовут скучными и снимут с экспозиции на второй-третий день, когда публика начнёт обходить их стороной, но это всё, что он мог отдать.       Здесь нашлись и какие-то натюрморты, которые Джулиан ненавидел, так что он радостно отодрал их с деревянного каркаса и швырнул в мешок для мусора. Некоторые картины с Айрис ему тоже не нравились, так что парень не пожалел и их. Чистые панели отправлялись обратно в угол.       И вот так он набрал 12 картин. Остальные 11 оказались на помойке. В комнате словно стало легче дышать, когда холсты исчезли из виду. Джулс вытащил мешки к лестнице и принялся стаскивать работы по две-три, чтобы не оступиться на лестнице и не разорвать их. Потом он сдвинул этот ворох ко входной двери, снова надел ботинки и перетащил их в машину, окончательно закрепив гитару на одном месте, чтобы она не разбилась в дороге. Второе большое дело сделали. Что же дальше?       Снег в ведре превратился в чуть тёплую воду, а на первом этаже можно было находиться без куртки. Вспотевший от марш-броска с холстами Джулиан повесил верхнюю одежду при входе на крючок и достал из шкафа тряпку и средство для мытья полов. Потом сбегал в спальню, порыскал в ящиках и наконец-то нашёл свою чёрную бандану с белыми рисунками в виде гитар, подвязал сильнее закудрявившиеся волосы, чтобы они не лезли в глаза и не запачкались, если он решит их поправить, и отправился на кухню — протирать шкафы и пол.       Рассказ Кая о своей жизни оказался дольше и насыщеннее, чем у Флаффи, ничего не знавшего о своих родителях и о том, как он оказался в мусорном контейнере. Темноволосый слушал блондина, разинув рот, и ни разу не перебил его вопросом или замечанием.       Эйон-Моргенштерн рассказывал обо всём: о жизни в Слоу у дедушки, о Валентайне, об изнасилованиях, о маме, о Герде, о смерти Малфуриона и его верной волчицы, о переезде, о пьянстве лжепапаши, о последнем дне и «прыжке веры» из окна второго этажа, о сломанной ноге, о сорванном от боли голосе, о ночи в конуре, о приюте и Максимусе Кроу, о Люси, о Шеридан, Мэв и Джареде, об издевательствах, о смертях детей, о неправильно сросшейся ноге, о «Маленьком принце», о появлении Джимми, о том, как тот отбил Кая у толпы сверстников; о первом порезе, который он залечил; о том, что Джаред хотел убить мальчика, о ночёвке в сторожке у старика Сальваторе, о новой жизни с Джеймсом в квартире напротив, о Кэтрин, об операции, о его новых друзьях, о заживлении, о страхах перед Джимми, что тот выгонит его, если Кай не сможет ходить; о Крисе, о суде и возвращении Максимуса, о дне рождения, о письме, о поисках настоящего отца, о могиле матери, о встрече с обидчиком в психушке, о Джулиане, о жизни втроём… Кай не помнил, чтобы он хоть раз так долго что-то рассказывал сам по себе без посторонней помощи, но то была его жизнь за последние 16 лет. И как ошеломляюще — он так юн, а уже прошёл через то, что не все взрослые испытывают за свою долгую жизнь, через ад и обратно.       В конце Мэтт молча стиснул Кая в объятиях и прижал к себе. Блондин оторопел, но вскоре прикрыл глаза и обвил своего друга в ответ. В руках темноволосого появлялось чувство комфорта и позабытого детства, которого не было ни у кого из мальчиков: домик на дереве, ночные созерцания звёзд на крыше, сладости, аттракционы, книжки, игры, долгие прогулки, прыжки в лужах в резиновых сапогах, бег по сырой траве босыми ногами в дождь, приветливый свет окон в сумерки, запах выпечки и цветов, секреты, катания на велосипедах, драки в шутку, плетение венков в поле, стрекотание цикад… И это лишь от одних объятий друга, которого никогда не было, но вот он появился. И больше никуда не уйдёт.       Джулиан встал с пола и чуть прогнулся в спине, разгоняя кровь, застоявшуюся за время, что он ползал на коленях с тряпкой наперевес в каждом крошечном уголке кухни, чтобы смыть пыль. Парень ожидал худшего, но здесь оказалось не так и грязно, так что он довольно быстро расправился с этой комнатой и перешёл в спальню. Он отмыл угол, в котором хранил картины (теперь уже основы под холсты), и протёр пол под кроватью. Очередь дошла до одёжного шкафа. К счастью для блондина, одежды у него оказалось не так и много, так что он вытащил с полок все стопки вещей и снял остатки с вешалок, затем бросая всё на кровать. На смятом одеяле выросла небольшая аляпистая горка.       На лице парня появилась задумчивая улыбка. Он всегда носил яркую одежду, потому что так он хоть немного «раскрашивал» свою жизнь. Здесь были цветные джинсы: красные с золотым, светло-жёлтые с прорезями, — толстовки: персиковая, жёлтая, белая, фиолетовая, — рубашки в клетку, золотая кожанка с изображением солнца и месяца на спине, кеды и ботинки под стать кое-каким вещам, куча футболок. Многие вещи сразу же отправились в сумку, а совсем застиранное или раздолбанное старьё, в котором он мог спать или работать в саду — в помойку. Насчёт кое-какой одежды ему пришлось подумать, но в конце концов, получше осмотрев каждую «спорную» вещицу и всё же найдя какие-то явные дефекты, он швырял их в мусор. Опорожнив шкаф, он протёр полки и пол возле него и кровати. Оставался полупустой комод, но в нём лежала кое-какая бижутерия и пара ремней. Ремни оказались больно старыми и затёртыми, так что отправились в мешок к остальному тряпью, а украшения пришлось рассмотреть. Почти ничего интересного, кроме кожаных браслетов и нескольких плетёных с подвесками. Остальное — хлам, отправившийся в помойку. Поправив кровать, Джулиан домыл полы и вытащил сумку на лестницу. Осталось добить ванную.       Все свои туалетные принадлежности парень забрал ещё в первую ночь. Разве что забыл коробочку с монодухами, которыми он пользовался. Наконец-то она нашлась в шкафчике у самой стены и отправилась в сумку. Больше здесь ничего не привлекло внимания, так что художник вымыл пол и стены и ушёл на первый этаж. Третий пункт списка можно вычеркнуть.       — Мне так жаль моего папу. — вздохнул Кай, когда они с Мэттом разорвали объятия и молча сидели, смотря в потолок. — Его не просто лишили любимой девушки, но и смысла жизни. Он зарёкся вообще с кем-либо заводить отношения. Но Джимми убедил его переехать из-за меня. Ну, почти. Они понравились друг другу. — мальчик хихикнул. — И сейчас я вижу, как он радуется тому, что мы с Джимми рядом, и тоже счастлив. Он всегда улыбается. И Джим… тоже.       — Это мило. — улыбнулся Флаффи и посмотрел в потолок. — Как думаешь, твоя мама, где бы она ни была, счастлива тому, что вы живёте вместе?       — Думаю да. — не задумываясь выпалил блондин. — Мне кажется, она всеми силами пыталась намекнуть мне, что мой отец — это не тот маньяк, а другой человек. — серые глаза перешли на Мэтта. — Флаффи?       — А? — янтарные глаза опустились на Кая.       — Ты сейчас счастлив?       — Если сравнивать с тем, что было месяц назад, я безумно счастлив. — он пожал плечами.       — А если без сравнений?       Темноволосый улыбнулся во все 32.       — Да, я счастлив. А ты?       — И я тоже.       Уставший Джулиан закинул сумку в багажник, подперев упакованные картины, и наконец-то снял бандану, затем взъерошив волосы, чтобы они легли по-привычному. 2 часа дня. Оставалось совсем немного времени, прежде чем ему придётся превышать скорость и выбивать штрафы за быструю езду. Поэтому он вернулся в дом в последний раз, вылил воду из ведра и таза на улицу, затушил камин и на секунду присел на диван. «Я больше никогда сюда не вернусь. Я наконец-то свободен. Никакого одиночества. Я больше не вернусь».       Он неторопливо вышел из дома и закрыл дверь на ключ. Глаза снова переметнулись на участок, где когда-то Валентайн держал взаперти Айрис и Кая. «Прости, родная, я не знал, что мы были так близко. Я всегда буду любить тебя, но пора двигаться дальше. Я нужен своей семье. Я нужен нашему сыну».       По взрыхлённой бесконечным переносом вещей дорожке в последний раз прошли ботинки блондинистого художника, прожившего в этом тёмно-вишнёвом двухэтажном коттедже 16 лет в полном одиночестве. Он бросил последний взгляд на свой участок, прежде чем закрыть калитку на замок. «Прощай. Навсегда».       Он запрыгнул в машину и понёсся в Лондон, чтобы встретить Джимми с работы, больше не оборачиваясь по пути. Эта страница его жизни перевернулась.       Джулиан вполне успел до конца пар Джеймса, так что ему пришлось посидеть в машине. За всё это время он даже не съел те печенья, которые закинул в сумку в последний момент. Парень не думал, что так рьяно возьмётся за уборку и не сможет посидеть и подумать о прошлом, когда и зачем он купил ту или иную вещь. Он не хотел оставаться в Ричмонде так надолго. Всё его существо орало, что нужно уезжать как можно быстрее и больше никогда туда не возвращаться. И Джулс послушал самого себя: его словно что-то выталкивало из дома, воздух в комнатах становился спёртым, так что сложно было дышать, и лишь на улице ему легчало. Неужели сам коттедж выгонял своего хозяина?       — Фуф, привет! — Джимми открыл дверь и залез на пассажирское сидение, закидывая рюкзак с учебными материалами назад.       — Привет. — Эйон выглядел уставшим и… напряжённым.       — Что-то случилось? — настороженно спросил Хэлман, заметив печаль на лице своего парня.       — Я… не понимаю, как жил 16 лет отшельником в том доме. — ответил он тихо и посмотрел на брюнета. — Там так… холодно и одиноко. Стены давят, воздух душит, всё какое-то серое, неправильное.       Джимми удивлённо посмотрел на блондина и взял его за руку, лежавшую на подлокотнике. Что такого он увидел в том доме, что его так потрясло? Когда они с Каем приезжали, такой атмосферы он не почувствовал… Но затем младший художник понял, в чём была проблема: тогда они были там втроём.       — Джулс? Ты ведь знаешь, что больше туда никогда не поедешь? Что бы ни случилось, я ни за что тебя не оставлю и не выгоню. Тебе нечего бояться. Помнишь, что я говорил пару дней назад? Что мы с Каем всегда рядом.       Старший художник весело улыбнулся впервые за последние несколько часов и покрепче сжал руку младшего.       — Я тоже… всегда рядом. — проронил он вполголоса и дотянулся до щеки Джимми губами. — Поехали домой? Приготовим ужин? Расскажешь по дороге, как прошёл день?       Джеймс усмехнулся и кивнул, после чего машина тронулась.       Когда они приехали, Кай и Флаффи уже как пару часов разошлись. Малыш чувствовал себя так легко, рассказав всю историю новому другу и выслушав его. Под конец они болтали о своих хобби, и Эйон-Моргенштерну пришлось слушать возмущения Мэтта о сценарии одного аниме, которое ему предстояло досмотреть. Пусть он и злится из-за несуществующих персонажей, но он такой милый, когда говорит о чём-то, к чему у него лежит душа — в и без того ярких глазах пляшут настоящие огоньки.       Ребята решили оставить холсты в машине — всё равно с ними ничего не случится, раз уж они в холодном доме не деформировались, — потому что Джулс не хотел той же удушающей атмосферы от этих картин, что и в Ричмонде. Но зато он принёс гитару и свою одежду.       — Ты хотя бы покажешь, что привёз? — полюбопытствовал Джимми, когда они уже переоделись и сидели втроём на кухне, уплетая домашнюю лапшу за обе щеки.       — Покажу. — фыркнул Джулс, втягивая ртом кудрявые макароны, и с улыбкой посмотрел на своего сына. — А чем ты занимался, котёнок? Весь день болтал с Флаффи?       — Ага. — Кай коротко кивнул. — Почти весь. Он очень много мне всего рассказал о себе. Я ему — тоже. В этом было что-то по-своему успокаивающее. Для меня, по крайней мере. Для него — не знаю. — он пожал плечами.       — Разговоры о себе — это вообще лечебная вещь. — заметил Джим. — Ты «раскупориваешься» изнутри, изливаешь наболевшее… и в конце становится легче.       — Как и уборка в квартире, когда выкидываешь старые ненужные вещи. — продолжил Джулиан. — Потому что прошлым нужно как и уметь дорожить, так и вовремя отпускать, чтобы не застрять в нём окончательно.       — Вроде того, что ты сегодня делал? — спросил Кай. Его отец улыбнулся, как весеннее солнышко, и кивнул.       После еды они пошли в гостиную, и Эйон притащил тяжёлую сумку поближе к ребятам, затем выуживая из неё вещи и повторяя, что не мешало бы всю эту гору перестирать. Дело было не в том, что его одежда испачкалась или залежалась и теперь воняла старостью, а в том, что блондин хотел, чтобы всё пахло его новым домом.       — Так вот почему подушка пахла вишней! — улыбнулся Кай, увидев коробочку с монодухами.       — Ага. Это мой любимый запах. Не знаю, как я мог их забыть, но, главное, мы воссоединились. — он хихикнул. — И здесь не только вишнёвые, но и ещё несколько других ароматов.       — О… о боже, что это? — Джимми кивнул на блестящую ткань. — У тебя есть золотая кожанка?! Можешь надеть? Хочу посмотреть на тебя в ней…       Блондин накинул на себя куртку, поправил воротник и рукава и очаровательно улыбнулся.       — Отпад… — восторженно вздохнул Джеймс.       — У меня к ней золотистые ботинки есть. — Джулс вытащил их из сумки и показал со всех сторон. — Они темнее, но выглядят вместе неплохо.       — У тебя все вещи такие яркие. — заметил Кай, чуть приподнявшись от дивана на руках и заглянув в сумку сверху.       — Н-ну да. Потому что я хотел и до сих пор хочу выделяться из толпы. Это было моим единственным способом добавить цвета в свою жизнь. Помимо рисования. — тихо ответил старший художник, доставая остальные вещи и сортируя их по цветам, чтобы потом постирать.       — Твоя улыбка ярче всего, пап. — хихикнул мальчик. Эйон мило улыбнулся.       — Я… совсем недавно начал вновь улыбаться, котёнок. Много лет этого не делал по-настоящему. — он достал последний предмет одежды. — И я привёз свою крошку. — он вынес из коридора чехол и комбик.       — Ты умеешь играть на гитаре?! — восхитился Эйон-Моргенштерн.       — От нечего делать научился. — он пожал плечами, открывая чехол и доставая инструмент. Несколько листочков с эскизами прилипли к ремню и вывалились на пол. Джулс поспешил убрать их, но Джимми оказался проворнее и сложил их все стопкой, чтобы рассмотреть поближе.       — Ого… малыш, ты только посмотри… — Хэлман показал рисунки мальчику, вставшему с дивана, чтобы помочь родителям.       — Это похоже на обложку для альбома. А это… пап? «Очнись от кошмара и стань мечтой»*?       — Джулс?       Он смущённо вздохнул и опустил глаза.       — Это эскизы для моих татуировок и альбомов. Я хотел собрать группу и уехать, но так и не вышло. А моих сбережений хватило на ирис на шее. Да и нормальных мастеров в том городе не было.       Джимми снова посмотрел на эскизы, чуть вытянув руку перед собой и наклонив голову набок, и одобряюще кивнул.       — Я спрошу у Джека, где он делал татуировки, чтобы ты мог набить, если захочешь.       — Ты шутишь? — у блондина округлились глаза.       — Нет, конечно. Если ты о чём-то мечтаешь, зачем сдерживаться? Так что если ты хочешь забить руки, то почему бы и нет? Что скажешь, малыш? — Джеймс приобнял Кая, всё ещё рассматривавшего рисунки. — Папе пойдут татуировки?       — Ещё как. А мне можно будет тоже сделать татуировку?       — Когда тебе исполнится 18, мы с ребятами тебе нарисуем столько, сколько захочешь. Джулс? Ты же не против?       — Д-да, конечно, малыш. — он улыбнулся и опустил глаза на гитару. — Так вот… это моя крошка. — парень надел ремень и вытащил медиатор, затем снова проходясь по струнам и подтягивая их — совсем недавно их поменял, поэтому они всё ещё сходили с ума. — Сыграть вам что-нибудь?       Кай и Джимми хором кивнули. Джулиан усмехнулся — вот теперь всё было на своих местах. Он ещё раз проверил струны и начал играть и негромко петь:

Каждую ночь я молюсь, Что увижу тебя во сне. И каждую ночь я молюсь, Что проснусь и увижу тебя. Но по правде говоря, Что бы я не делал, это не вернёт тебя, Так что я жду, когда отправлюсь на небо. И там мы встретимся, Там мы встретимся, И там мы встретимся, Там мы встретимся. Ты так сильно мне запомнилась — Такое чувство, что ты ещё рядом, Я знаю, ты наблюдаешь за нами, Словно ангел, которым ты всегда была. Но по правде говоря, Что бы я не делал, это не вернёт тебя, Так что я жду, когда отправлюсь на небо. И там мы встретимся, Там мы встретимся, И там мы встретимся, Там мы встретимся. Я люблю тебя намного больше, чем сердцем в своей груди, Я люблю тебя намного больше, чем сердцем, Я люблю тебя намного больше, чем сердцем в своей груди, Я люблю тебя намного больше, чем… сердцем**.