Бродячий принц.

      Флаффи проснулся один в кровати, хотя он и слышал голос Оливера неподалёку.       Обычно Дэвин вставал раньше Мэтта и садился за синтезатор, играя в наушниках, чтобы не разбудить мальчишку. Музыкант говорил, что вдохновлялся видом своего спящего подопечного, поэтому не мог долго лежать и бежал писать композиции. Но сегодня что-то было не так: клавишные пустовали, равно как и подушка по соседству. Мэттью прикрыл глаза и вслушался в голос Оливера.       — …Нет-нет, конечно, приезжай. Да, вторая комната свободна, братишка. Правда, у меня сюрприз… Ничего плохого. Нет, Энди. — он хихикнул. — Нет. Ну, я перекрасился, но это не сюрприз. Надеюсь, тебе понравится. — его голос стал серьёзным. — Если не понравится, то я тебя заставлю его полюбить. Увидишь. Нет, увидишь. — Олли засмеялся. — Тебя встретить? Окей, тогда приходи сам. Квартира всё там же. Увидимся, братишка. Люблю тебя.       Флаффи нахмурился и открыл глаза. «Братишка»? Вроде Оливер говорил, что у него есть старший брат. Получается, он приедет? Мальчик никогда его не видел и уже начал бояться: кажется, этот парень значил для Дэвина намного больше, чем сам бывший бродяга. А вдруг…?       — Доброе утро, крольчонок. — блондин осторожно поцеловал его в шею. — Ты давно не спишь?       Мэтт не сразу понял, что Олли сидел рядом с ним на краю кровати — настолько его поглотили мысли о том, что же случится, когда к ним приедет Дэвин-старший. Наконец-то выбравшись из своих дум, мальчишка подскочил на месте от неожиданности.       — А… А… Оу… Вау… — он выдохнул и провёл рукой по волосам. Блондин засмеялся и наклонился к темноволосому, опираясь на руки.       — Никогда тебя таким не видел. Плохой сон приснился?       — Нет. — он помотал головой и смущённо посмотрел на парня, почти нависавшего над ним и улыбавшегося. — С кем ты говорил?       — С Энди. Это мой старший брат. — Оливер хихикнул и подложил под себя ноги. — Он собирается к нам приехать, раз не смог на Рождество и Новый год.       Да, Мэтт был прав, хоть и надеялся на обратное, — к ним приедет незнакомый человек.       — А… он знает… обо мне? — испуганно пролепетал бывший бродяга. Олли помотал головой.       — Это сюрприз. — он с улыбкой развёл руками.       Час от часу не легче. К ним приезжает незнакомый человек, который ничего не знает об их отношениях и о том, откуда взялся Флаффи.       — Но… — начал темноволосый. Блондин встал с кровати и сладко потянулся.       — Не волнуйся. Энди — изгой семьи, как и я. — он криво усмехнулся. — Разве что иногда для вида он наряжается «в приличную одежду» и ездит к нашим родителям. Он ни за что меня не осуждает. Даже за мерзкий характер. Так что он всё поймёт, и ты ему понравишься.       — А если я ему не понравлюсь? — он особо выделил «не».       — Я заставлю его тебя полюбить. Может, не так сильно, как тебя люблю я, но тем не менее. — Оливер хихикнул. — Ты переживаешь?       Мэтт угрюмо посмотрел на него и развёл руками, словно говоря: «Да, а ты не видишь, что ли?!». Дэвин казался удивлённым — он и не думал, что его подопечный будет бояться других людей, особенно тех, кому сам парень доверял. Видимо, ещё не привык после улицы, что не все хотят ему навредить.       На мгновение он посмотрел на себя со стороны: разве это не тот эгоизм, от которого он пытался убежать уже несколько лет? Разве это не то, почему от него уходили его бывшие пассии: он заставлял их заниматься тем, чего хотел сам, не спрашивая мнения? Разве он предоставил Мэттью право выбора: хочет ли он, чтобы в квартире появился кто-то посторонний, пусть и на неделю? Но самое отвратительное — если у бывших был выбор уйти или остаться, потому что они жили в своих домах, то бродяга такой роскоши был лишён, а выгнать его на улицу — это невероятно жестокий поступок, за который Оливер точно не сможет простить сам себя. То есть мальчишка застрял с ним, что называется, «на одной подводной лодке», и должен повиноваться в любом случае, даже если ему что-то не нравится. Олли старался интересоваться желаниями Флаффи, но тот боялся их выражать и хотел угодить своему опекуну, говоря, что тот может делать всё, что захочет. Видимо, Дэвин незаметно привык к постоянному карт-бланшу и негласному решению за двоих. Тогда напрашивается самый болезненный вопрос: а мальчик хотел, чтобы его забрали с улицы, или последовал, потому что позвали?       Наверное, так люди и взрослеют: понимают, что у других есть свои желания, с которыми тоже нужно считаться, как бы ни хотелось вести их за собой без оглядки.       Блондина как молнией поразило. Он смотрел на своего подопечного, сидевшего на краю кровати, и недоумевал. Темноволосый выглядел так, будто смирился с тем, что ему снова надо проглотить свои желания и делать то, что он не хочет. На лицо закрадывалась вымученная улыбка. Давно с ним это происходит? Сколько раз он делал что-то против своей воли?       Изменился, да? Он в этом уверен? Он уверен, что это не очередная маска, за которой прячется всё то же уродство, которое выливалось наружу с его поведением?       — Олли?! — Мэтт соскочил с кровати. Почему он теперь кажется таким высоким…? Дэвин не заметил, как упал на колени. Его как будто окатило ледяной водой из ведра, так что происходящее вне его головы словно перестало существовать.       — Флаффи? — тихо позвал Оливер.       — Ч-что случилось? — мальчик приземлился перед ним на колени и осторожно взял его за подбородок дрожащими холодными ладонями. — Тебе плохо? Воды принести? Что мне делать?! — он явно испугался и не знал, как поступить. Дэвину словно под дых врезали — парень не хотел, чтобы его подопечный нервничал, но сейчас он и сам не знал, что сделать дальше, так что крепко обнял Мэтта, словно вцепляясь в спасательный круг.       — Прости меня… — пробормотал блондин. Темноволосый оторопел и медленно обвил его руками в ответ.       — Ты в порядке? — поспокойнее спросил Мэттью.       — Д-да. — судорожно вздохнул Оливер и немного отодвинулся, чтобы увидеть лицо мальчика. Чуть тёплые пальцы ласково убрали разметавшиеся пряди с лица бывшего бродяги.       — Что…? — Флаффи хотел спросить, что случилось, но второе слово застряло в глотке, когда он увидел стоявшие в глазах парня слёзы. Он ещё ни разу не видел, чтобы мужчины плакали. Даже сам он почти никогда не рыдал, не считая того раза, когда его чуть не растерзала собака. Ну, и когда он вытаскивал колючую проволоку из руки и осколки из пяток.       — Я не хотел с тобой так поступать. П-правда, я думал, что изменился, но снова становлюсь тем уродом, от которого пытался убежать. — Оливер опустился на пятки, чтобы не стоять на коленях. — Скажи, ты хотел, чтобы тебя забрали с улицы? Только честно.       Мэтт оторопел. Что за вопрос?! Конечно, он этого хотел! Все 16 лет, что он прожил до их встречи, он надеялся наконец-то найти хоть какое-нибудь захудалое убежище, ради которого не придётся стоять на картонке и петь целыми днями. Так что он с радостью пошёл следом за Олли, когда тот предложил его забрать.       — Хотел. — тихо ответил Флаффи. — Очень хотел. Почему ты спрашиваешь?       — Сколько раз ты делал то, что не хотел, но этого хотел я? — серьёзно спросил Оливер охрипшим голосом.       Мальчик напрягся, но не из-за вопроса, а из-за голоса парня. Он звучал так странно, так болезненно, так напуганно.       Что он делал против своей воли? Ничего, кажется. Он не знал, чего хотел, поэтому просто следовал за Дэвином, чтобы попробовать всё. Так он понимал, что ему нравится, а что — нет. А без Оливера… что он мог поделать? Он и половину тех вещей, которые они делали или пробовали, в глаза не видел. Флаффи лишь покачал головой и пожал плечами.       — Н-ни разу.       — А как же…? — блондин хотел было припомнить недавний вечер аниме, но темноволосый помотал головой.       — Оно ведь хорошо закончилось. — Мэтт улыбнулся. — Я не знаю, чего хочу, Олли. Поэтому и иду за тобой: может, мне это понравится, и я захочу повторить. А нет — так нет, я бы тебе сказал, если бы мне идея не пришлась по душе. — он опустился на пол и скрестил ноги перед собой.       Дэвин снова оторопел. То есть, его эгоистичные наклонности, наоборот, начали кому-то нравиться? Или… они не эгоистичные, и он и вправду пытается показать Мэттью как можно больше того, что он упустил за свою короткую жизнь?       — Так ты не будешь против, если Энди приедет?       — А… не знаю. Я не могу запрещать. Просто… мне будет страшно. Особенно если я ему не понравлюсь. — неуверенно пробормотал мальчишка. Дэвин помотал головой.       — Понравишься. Обязательно понравишься.       Джулиану пришлось снова встать рано и поехать с Джимми в галерею. Младший художник не должен был сегодня работать, но времени до открытия выставки оставалось всё меньше, а он даже не начал развешивать картины и печатать информационные буклеты: у него находились другие дела или отговорки, чтобы ничего не делать. Так что помощь Эйона оказалась очень кстати. Вдобавок он — автор целой экспозиции, так что ему и описывать свои работы.       Но кроме того ребята решили взять с собой Кая, потому что мальчик никогда не был в галереях, и маленькая экскурсия «за кулисы» могла бы помочь ему вдохновиться и познакомиться с другой стороной жизни художника. Ещё им нужна была лишняя пара рук, чтобы всё быстро развесить и расписать, так что услышав его согласие, ребята возликовали. Мальчишка слегка клевал носом, но радовался, что может помочь своим родителям и побывать в галерее, о чём он и мечтать не мог.       Утро выдалось суровым: вместо солнца сыпал снег, и по дорогам танцевали вихри из крошечных острых снежинок, словно рассекавших кожу при каждом порыве ветра. Обледеневшие деревья шумели и стучали ветками друг о друга. Задувало так, что жгучие руки мороза заползали под одежду, а гул слышался даже за закрытыми окнами. Такое чувство, что утро и не наступало — слишком уж темно, небесного светила как будто не существует — лишь мутный белый шар за тучами. Эх, вот бы сейчас нежиться под тёплым одеялом в душноватой комнате, куда через узкую щель окна врывается ледяной воздух, уравновешивая сухость и влагу, жару и холод.       Наконец-то автомобиль остановился на парковке галереи. Ребята вышли на улицу и взяли из багажника по несколько холстов, чтобы не бегать помногу в машину и не отморозить себе что-нибудь ненароком. Остальные картины от студентов Академии и друзей Джимми уже ждали своего часа в закрытом зале.       Галерея ещё не работала, так что прибывшим пришлось пройти мимо охранника, посматривавшего на них с подозрением. Ему не особо нравились художники: было в них что-то не от мира сего, какая-то демоническая одержимость работой над своими картинами, что пришлось ему не по душе ещё много лет назад. Не думал он, что будет работать охранником в художественной галерее и лицезреть не только плоды этих юродивых с кистями, но и самих «адских тварей». А здесь — цирковой номер в виде целой троицы с мусорными пакетами. Ладно, он привык к брюнету — тот не казался таким уж бесноватым, но два блондина… Что-то в них наталкивало на мысль, что это не люди.       — Утро доброе, Трэвор. — поздоровался Джеймс. — Джулс, Кай, это — Трэвор, привратник, так сказать.       — Охранник. — пробормотал тот через зубы.       — Ну да, ну да. — закивал Джим. — Мы тут, это, экспозицию доделаем, хорошо? Чтобы посетителям не мешать.       — Валяйте. Просто не мельтешите перед глазами… художники. — последнее слово он выплюнул с презрением. Но никто не обратил внимания — лишь пожали плечами и прошли в один из закрытых залов. Дверной проём занавешен грязным полотном, к которому приколота табличка: «Вход запрещён — экспозиция на реставрации», — но Джимми приподнял ткань и пропустил свою семью вперёд. На деле это было сравнительно небольшое помещение на три холла по три широких пустых стены в каждом. В углу стояли накрытые другой тряпкой холсты. Ребята поставили рядом мешки с картинами Джулса и наконец-то смогли спокойно выдохнуть, избавившись от тяжёлой ноши.       — Ну что ж… — Хэлман отряхнул руки и понаклонял голову из стороны в сторону, чтобы немного размяться. — Я думаю здесь повесить работы студентов, в соседний — то, что нарисовали мы с ребятами, а в самом конце — твоё. — он кивнул Джулиану.       — Зачем так? — удивлённо спросил Кай. — Разве нельзя повесить вразнобой? Или по цветам? И-или по темам?       — Нет, малыш, Джимми прав. — Эйон улыбнулся. — Это как естественная прогрессия по уровню опыта: студенты, может, и рисуют много лет — кто-то даже с самого детства, — а Джим и ребята — и того дольше.       — А ты… в два раза дольше. — завершил мальчик с усмешкой.       — Вроде того. — блондин кивнул. — Иначе некоторые работы будут выглядеть как из ряда вон выходящие или же блекнуть на фоне более опытных художников. — он посмотрел на Хэлмана, хотевшего, кажется, объяснить их сыну, как работает составление выставок в галерее, но теперь опешившего, что вместо него это сделал Джулиан, и хихикнул. — Я, может, в таких местах почти и не бывал, но что-то в эстетике смыслю. Ну что, мне лучше пойти и обустроить свой маленький «зал славы»? — последние слова он произнёс без какой-либо гордости или тщеславия — даже с некой насмешкой и иронией.       — Ну, если ты хочешь поработать над ним один и развесить всё так, как считаешь нужным… — пробормотал Джеймс, отведя руки за спину и опустив голову, словно надеясь, что Джулс останется с ним и поможет. К счастью, его весеннее солнышко неплохо разбиралось в словах, движениях и интонациях своего нового избранника, так что в ответ послышался тихий смех.       — Понял. Останусь с тобой. Давай сюда свои крючки. Сколько там картин?       — Полтора десятка. — с облегчением вздохнул брюнет и наскоро собрал волосы резинкой, висевшей на его запястье вместо браслета. — Получается, по 5 на стене. Сейчас, принесу и посмотрим, что и куда лучше повесить. — он посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Кая. — Котёнок, если хочешь — присядь на стремянку — только аккуратно, она немного пыльная. Будешь комментировать издалека. Либо можешь побродить по галерее, но постарайся не попадаться на глаза Трэвору: — его голос снизился до заговорщического шёпота, — у него проблемы с художниками.       — Я лучше здесь побуду. — Эйон-Моргенштерн усмехнулся, смахнул пыль и присел на верхний ярус низенькой стремянки-табурета. — Не особо хочется от кого-то бегать и одному бродить — а то я заблужусь.       Джимми как можно осторожнее снял полотно с картин, чтобы не взметнуть в воздух облако пыли, и вытащил оттуда работы студентов. Они сильно различались по стилям и тематике, но в каждой из них, пусть и самой безупречной на первый взгляд, встречались крошечные «помарки» — то неправильный мазок, то краска где-то недосохла и слегка размазалась, то что-то кривовато получилось, то палитра вышла приглушённая или, наоборот, аляпистая. Брюнет расставил их у одной стены, чтобы его помощники смогли рассмотреть и выбрать, что сочетается друг с другом лучше всего. Джулиан долго всматривался в какие-то картины, словно пытался в них что-то «нащупать»: изюминку, своеобразие, вдохновение, — но они выглядели слишком уж призрачными, неуловимыми. Пожав плечами и не найдя ничего особенного, он принялся переставлять холсты так, как сам видел их лучшее сочетание. Джимми согласился, но лишь частично — всё-таки некоторые из полотен выглядели бы лишними рядом с другими. Кай слез со стремянки и подошёл поближе, осторожно переставляя некоторые холсты. В конце концов, Хэлман поменял парочку местами, с чем согласились и его помощники, и они с Эйоном начали прикреплять крючки к стене на субстанцию, похожую на жевательную резинку — так их можно было снять, не испортив краску или не проделывая отверстия. Нашлась работёнка и для Кая — он привязывал к металлическим петлям, прикрученным к рамам, леску, чтобы за неё повесить полотна.       Работа втроём шла очень быстро: приклеили крючок, привязали леску, водрузили холст на новое законное место. В конце Джимми включил подсветку, чтобы посмотреть, всё ли достаточно хорошо освещается. Вроде неплохо. Можно идти дальше.       Поскольку когда-то давно братья Дэвины играли вместе, Оливер волновался из-за приезда Эндрю. Да, тот знал о случае со связками — сам в больницу и потащил, потом объяснял, как это получилось, и какое-то время сидел со своим онемевшим братом — следил, чтобы он не забывал пить лекарства, но многое изменилось с той поры. Энди, конечно, не работал учителем вокала, но слух у него был что надо. Поэтому Олли так хотелось спеть при нём и узнать его мнение: стоит ли возвращаться в это дело с восстановившимся голосом, или нужно порвать со своей мечтой и всё также писать песни для других. Одна загвоздка: Флаффи будет о-о-очень недоволен, если Оливер не сходит ко врачу и не получит разрешение издавать звуки громче своего обычного голоса. А недовольство бывшего бродяги намного страшнее, чем першение в горле. Поэтому, пока мальчишка снова отрабатывал игру на виртуальных барабанах, Дэвин шерстил интернет в поисках нормального центра, где у нужного врача были бы приличные отзывы, да и чтобы цена за лечение не сожрала все скромные накопления. Конечно, он мог бы снова съездить в больницу, где ему делали операцию, но именно из-за поездки туда ему и пришлось снова заниматься музыкой, пусть он и хотел её забросить: она причинила ему страдания, лишила голоса и желания жить, оставила практически калекой. В то же время именно она и вытащила из ямы, в которую он уже давно летел.       Он откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Снова неудача. И почему страховка так дорого стоила, что он не мог её себе позволить?! Как же сложно жить, когда ты взрослый и должен принимать ответственные решения. Хорошо, что Мэтту не понадобилась помощь, когда Оливер забрал его с улицы.       Стоп… Мэттью вообще считается жителем Англии, если у него ничего нет? Он ведь точно не получал айди, не таскал с собой свидетельство о рождении, хотя ему вроде как 17. Сложно, когда ты беспризорный ребёнок, а не тот несчастный, к которому судьба оказалась неблагосклонна и оставила гнить в канаве, но хотя бы с документами. А что если Флаффи что-то понадобится? Куда тогда бежать? Что тогда делать? Не ждать же совершеннолетия, чтобы сводить его ко врачу. Ладно он сам — просто жалкая пародия на взрослого человека, который пока не понял, как работает бюрократия, но возможность сходить ко врачу у него есть. А если отвести туда бывшего бродягу, начнут спрашивать: «А где ваши документы? А кто ваш представитель? А почему у вас нет документов? То есть вас незаконно забрал к себе другой человек?». Таким беспомощным Оливер себя давно не ощущал.       Чёрт с ним. Та больница, значит та больница. Как потратит деньги, так и отобьёт концертами, если разрешат снова петь. Или накопит всё тем же неблагодарным трудом.       Развешивать работы ребят оказалось намного легче, чем «уголок студентов»: «помарок» здесь почти не было, да и урбанистические пейзажи смотрелись неплохо с другими картинами — единая цветовая гамма играла на руку. Даже работы Луки по-новому заиграли в компании холстов его брата и лучших друзей.       — Зря он так о себе. — вздохнул Джулиан, вешая натюрморт.       — А? — Джимми остановился.       — Лука. — блондин кивнул на картину. — Он ведь хорошо рисует.       — Ему об этом многие говорят, но, думаешь, он в это верит? — невесело усмехнулся Джеймс. — Он и в Академии пару раз выигрывал в конкурсах, но никогда собой за это не гордился. Вроде того, что приз должен был достаться другим людям, а не ему.       — Это странно. Да, я понимаю, что можно быть очень скромным и не считать себя великолепным в том, что у тебя хорошо получается, но принижать свои достоинства? — блондин покачал головой.       — Зная Луку, я уже мало чему удивляюсь. Кроме того, что он перестал прятаться за маской самовлюблённой модели. Это до сих пор в новинку. В то же время, так даже лучше — видно его настоящие чувства и эмоции. — брюнет пожал плечами. — Ну что ж… Котёнок, как выглядит издалека?       — Вторая картина криво висит. — ответил Кай. — А так… неплохо.       — Только «неплохо»? — младший художник усмехнулся, повернувшись к мальчишке. Эйон-Моргенштерн сложил большие и указательные пальцы обеих рук в рамку и вытянул их перед собой, прищурив один глаз и высунув кончик языка из уголка рта. Джимми не выдержал и засмеялся, затем подошёл к Каю и поднял его на руки, прижимая к себе.       — А вот теперь хорошо. — малыш улыбнулся, обвив плечи своего опекуна. Брюнет хихикнул и осторожно коснулся пальцем кончика носа блондина.       — Ладно, пойдём доделаем «зал славы» папы и поедем уже домой. — проворковал Хэлман и опустил Эйон-Моргенштерна. — Можем по дороге купить твоё любимое карамельное мороженое. Эй, Джулс, ты мороженое любишь? И если да, то какое?       — Конечно. — кивнул старший художник. — Малиновое.       — Я думал, что какое-нибудь странное, вроде радужного.       — Оно химическое. — он помотал головой. — Надеюсь, у тебя таких пристрастий нет.       — Не особо. Я мятное люблю, с шоколадной крошкой. — он облизнулся. — Зря я эту тему завёл — теперь слюной подавлюсь, пока мы решать будем. Ну что, Джулс, покажешь свои творения?       Блондин фыркнул и присел на корточки, развязывая мешки.       — Ну не так же пафосно, Джим. Всего лишь маленькое хобби для убивания бессонных ночей.       Вскоре его картины стояли у одной стены. Кай снова слез со стремянки и подошёл поближе, разглядывая художественные плоды своего отца. Айрис была везде. Если на холсте не красовалось изображение девушки хоть в отдалении или украдкой, то её образ угадывался в атмосфере печали и скорби. Грудь отозвалась тянущей болью. Джулиан и вправду сильно любил её — каждый мазок как будто сделан с обожанием и почитанием. Яркие цвета не могли скрыть серость на душе художника-отшельника, потерявшего так много в своей жизни. Он хотел вернуть свою девушку, он хотел снова быть счастливым, он хотел показать ей все эти места, где он рисовал её. Но знал, что это невозможно. Особенно сейчас — Айрис больше не вернуть.       За годы жизни в приюте Кай познал, что такое настоящее одиночество, когда тебе не к кому обратиться, некому рассказать о том, что тебя волнует; ещё и толпа сверстников превращает твою жизнь в ад регулярными избиениями, потому что ты «не такой, как они». Мальчик не был уверен, что Джимми его понимал в этом плане: он окружён друзьями и семьёй, так что страдания в уголке ему чужды. Но в Джулсе словно что-то говорило, что он, как никто другой, понимал своего сына. Да, парень рассказывал о жизни в одиночестве, но это лишь физическая сторона. Помимо неё существует и моральная, когда и в толпе людей ты не можешь найти кого-то, способного понять тебя по-настоящему. И вот сейчас, смотря на холсты, Эйон-Моргенштерн ощутил гнетущее одиночество своего отца. 16 лет в клетке без возможности вылететь из неё. Как это знакомо, когда твоя собственная жизнь до определённого момента была лишь переходом из одной клетки в другую, только прутья становились всё толще и прочнее.       Что ощутил Джеймс, смотря на картины Джулиана? Пустоту. Не в том смысле, что он ничего не почувствовал, а то, что внутри него словно открылась ледяная бездна. Тот единственный раз, что Хэлман был в Ричмонде, Джулс не проводил экскурсию по дому, так что Джимми с трудом представлял себе, что имел в виду Эйон, говоря, что в его комнате практически святилище его погибшей первой любви, поэтому он спит в гостиной у камина. Вот теперь до брюнета дошёл смысл этих слов: множество картин, с которых смотрит она, пусть иногда и незримо, и гложущее чувство вины за то, что не смог остаться рядом и спасти её. Говорят, последние часы перед утром — самое страшное и тяжёлое время. Что тогда творилось с блондином, когда он писал новую картину в это время, пока остальные словно взирали из-за его спины? Да, у него и вправду невероятный талант, но какой ценой он достался? Как он до сих пор держится и может улыбаться? Как он может так спокойно отдавать полотна в галерею, зная, что их больше никогда не вернут?       — И ты… не против их отдать? — с замиранием спросил Джимми. Джулс помотал головой и поднялся на ноги, отряхивая руки.       — Я давно перестал рисовать хоть что-то, кроме неё. Как… наваждение. — на мгновение на его лице появилась растерянность, затем сменившаяся бодрой улыбкой. — И сейчас у меня наконец-то появилось вдохновение на кое-что другое. Поэтому… пользуйся. Мне они больше ни к чему.       — Как… скажешь. — удивлённо пробормотал Джеймс. — Расскажешь мне немного о картинах, чтобы я хоть что-то напечатал для гида?       Эйон пожал плечами и принялся переставлять холсты на свой вкус. На его губах появилась смущённая улыбка, когда он заговорил:       — Мне… нечего, если честно. В моих картинах нет идей.       — Как же? — недоверчиво фыркнул Хэлман.       — Отдельных идей — вот, что я хотел сказать. — он выделил слово «отдельных». — У них одна тема: любовь к невероятной девушке и тоска по ней. Можешь просто написать, что я начал это дело где-то 14 лет назад, а закончил в декабре того года. — старший художник отошёл на несколько шагов назад и посмотрел на сочетание работ. — Малыш, как тебе?       — Как живые. — произнёс он в оцепенении.       — А издалека они вместе нормально выглядят? Или мне переставить что-то? — он улыбнулся.       — Поменяй красную с голубой. Мне кажется, так будет лучше.       Джулиан переставил два полотна, о которых говорил Кай, и снова повернулся к сыну, кивая, чтобы он оценил изменение. Мальчик показал ему большой палец. Парень хихикнул и взглянул на Джеймса, всё ещё стоявшего в полной растерянности.       Это странное чувство пустоты всё разрасталось и разрасталось. 14 лет работы, от которой так легко избавлялись… он бы точно так не смог. Может, Джулс хотел начать заново, поэтому избавлялся от прошлого? Может, он разлюбил Айрис? Может, эти картины больше ничего для него не значили?       Старший художник приподнялся на мыски и поцеловал младшего в лоб. Тогда брюнет сбросил оковы: Айрис навсегда останется в сердце блондина, но пришла пора для перемен, ведь у него появились те, с кем больше не страшно одиночество. Он не одинок. Он любит их с Каем, поэтому так легко пожертвовал и своим домом, вывезя оттуда все пожитки, и картинами, чтобы помочь Джимми с его работой, и одиночеством, чтобы быть с ними рядом. Хэлман не выдержал и крепко обнял Эйона. Тот инстинктивно обвил младшего в ответ, пусть и не понимая, с чего вдруг он захотел объятий, но старший и не думал об этом — ему спокойно в этих руках — и это всё, чего он сейчас хочет. Спокойствия.       — Я так хочу домой… — пробормотал брюнет в висок блондину. — Но больше этого — мороженое.