Пламя Жар-Птицы

За восемнадцать лет до того, в Железнограде, лежавшем в лесном полунощном краю, в уделе малолетнего царевича Избора... Морозным днем поздней осени на стене, окружавшей старинную крепость, играли три мальчика. Все одного возраста, лет семи-восьми, в нарядных шубках, в красивых сапожках из мягкой кожи. Они карабкались по стене, сильно обветшавшей за долгие века. Местами крупные камни выпадали из кладки, каменные зубцы искрошились. Однако мальчики легко перескакивали опасные места, красуясь друг перед другом, прятались за высокими зубцами, ныряли в пушистый снег, наметенный поверх, бросались снежками, визжали, хохотали, глядя на стоявших внизу оторопевших людей. Ускользнув от пристальных взоров воспитателей, они гордились своей победой. Внизу возле стены бегали взад и вперед несколько слуг и женщина, не сводившая глаз с мальчиков. Все они были сильно испуганы своеволием детей, однако не решались влезть за ними на стену, боясь сделать хуже. За стеной возвышалась небольшая крепость, в последние несколько лет обжитая заново, но еще не починенная полностью. На крыльцо вышел челядинец, позвал женщину: - Векша! Тебя царица зовет! Женщина с тревогой подняла глаза на детей, погрозила кулаком одному из них: - Ну приди только домой, неслух! Ты у меня неделю сесть не сможешь, не то что лазить! - и, обернувшись к слугам, проговорила просительно: - Берегите, как зеницу ока! В покоях Векшу ожидала вдовствующая царица Олислава, бледная и суровая. Приказала няньке: - Собери царевича Избора в дорогу. Отошлю его с лучшими воинами сегодня же в надежное место. - Слушаюсь, государыня! - поклонилась ей Векша. И, попятившись к двери, не смогла сдержать вопрос: - А нам с сыном ехать с царевичем? - Нет, - резко приказала царица. - Все знают, что ты его выкормила. Если увидят тебя, поймут, что и он где-то рядом. Ты останешься здесь с сыном и приемышем... Да, вот что: царевич поедет налегке, в одних санях. Его одежду, какую не отправишь с ним, раздай своему сыну и второму мальчику. Они ведь друзья моему Избору, им нужно все самое лучшее. - Исполню, государыня, - пообещала Векша и вышла из покоев. Но, когда вышла, лицо ее исказила тревога и затаенная ненависть. "Хитра ты, царица, да и я не проста! Я своего Любима не отдам на съедение просто так. Хоть нет у меня под рукой преданных воинов, а есть только руки и немножко смекалки, а я сумею постоять за своего сына!" Тем же вечером, как стало темнеть, из Железнограда выехал простой крытый возок, влекомый парой лошадей, в сопровождении десятка воинов. В возке сидел на медвежьей шкуре мальчик, русоволосый и сероглазый. На ресницах его еще блестели редкие слезы, и он украдкой шмыгал носом. Только что ему пришлось попрощаться с матушкой, с нянькой Векшей и своим друзьями - Найденом и Любимом. Никто из них почему-то не поехал с ним. Первый раз с ним рядом не оставалось никого из близких. На новом месте, пожалуй, скучно будет одному. Даже поиграть не с кем. Все-таки плохо быть маленьким, даже если ты царевич: распоряжаются все равно взрослые... Когда царевича Избора увезли, Векша, как большая птица, обхватила за плечи двух мальчиков. Они тоже повесили головы, огорченные отъездом товарища всех их детских забав. - Пойдем, пойдем, Любимушка, а то застудишься! И ты с нами, Найден. Я тебе дам шубку на седой лисе, что царевич Избор оставил, и кафтанчик его, сапожки и шапку. Рыжеватый, кареглазый мальчик сразу повеселел, побежал с нянькой чуть не вприпрыжку. - Вот это да! Значит, я буду совсем как царевич! - Будешь, будешь, Найден, - сдержанно проговорила женщина. В это время ее собственный сын, невысокий крепыш, цепко ухватил мать за рукав. - Матушка, а я когда буду как царевич? - требовательно спросил он. Векша поправила на нем ушастую заячью шапку. - Будешь, мой Любим, обязательно будешь! Только не сейчас. У тебя и так хорошая шуба, и сапожки совсем новые... Спустя шесть дней Любим с Найденом, ускользнув от присмотра слуг, снова забрались на крепостную стену. В детстве не много нужно, чтобы позабыть любое огорчение и вскоре вновь радоваться жизни, будто ничего не произошло. Найден, в одежде уехавшего царевича, уселся на каменный зубец с обломившейся верхушкой и оттуда гордо глядел на своего товарища: - Гляди, я - царевич Избор! Я сижу на троне! Этот возглас услышали трое людей, крутившихся во дворе. Они совсем недавно нанялись на службу, были поставлены конюхами. Но в этот час, вместо того чтобы смотреть за лошадьми, подобрались к стене, когда там играли дети. Огляделись вокруг. Не было видно ни души: видно, мальчиков еще не хватились. Услышав возглас мальчика, один из троих широко осклабился и подтолкнул локтем своих спутников. Неслышно ступая по утоптанному снегу, двинулись к всходу на крепостную стену, поднялись наверх. Маленький Любим вдруг подскочил, будто кто его толкнул в спину. Оглядевшись, увидел троих рослых мужчин. Они достали из-за пояса ножи. - Ты - царевич Избор? - произнес первый, скаля крупные, как у лошади, зубы. Оба мальчика в слепом ужасе бросились бежать по широкой, местами выкрошившейся, стене, не разбирая дороги. Расшатавшиеся камни качались под ногами, мелкие камушки градом сыпались вниз. А сзади слышался громкий топот, треск и брань. И грохотало все ближе. Найден мчался, не разбирая дороги, а Любим оглянулся назад. Увидел в двух шагах огромную темную фигуру, блеснувший нож. - Мама, мама! - в ужасе крикнул мальчик, и кубарем скатился вниз, не помня себя. - Иду, сынок мой, иду! - Векша с неожиданной силой поймала и удержала ребенка, даже не упала с ним на землю. Подхватив на руки, бросилась бежать, сломя голову. Прижавшись к ее плечу, Любим оглянулся, будто какая-то сила тянула его назад. И увидел, как пятится перед лезвием ножа Найден. Лицо его было совсем белым, глаза вылезли из глазниц. На него наступал высокий бородатый мужик, за ним еще двое, все вооружены. - Дяденька, дяденька, не бей! - умолял мальчик. - Нет уж, царевич, от нас не уйдешь! - прохрипел бородатый, валко ступая по камням. У Найдена, не переставая, стучали зубы. - Я царевич... Я царевич... Я царевич... - твердил он, не осознавая ничего. Бородатый занес нож, но ударить не успел. Найден, не глядя, задел ногой большой камень, тот встал на дыбы и перевернулся. Загрохотало страшнее грозы, и легкое тело мальчика, кувыркаясь, ударилось оземь вместе с градом камней. Хрупкое изломанное тело в нарядной одежде осталось лежать без движения, со свернутой шеей. Душа его в ужасе и смятении метнулась прочь, оставив погубленное тело. Не сознавая, что произошло с ней так страшно и внезапно, прозрачным мотыльком слепо порхнула в сторону, не найдя пути в светлый Ирий. Она почувствовала совсем близко, в другой душе, тот же страх и смятение. И бросилась навстречу, слилась с первой в отчаянной, безумной вспышке. А тем временем Векша с сыном на руках взбежала по ступеням крепости. Навстречу ей уже спешили воины и слуги, услышав неладное. В руках у них были у кого пики, у кого - топоры. - Царевича Избора убили! - крикнула она. Сама не успела понять, случайно ли вырвались роковые слова, или же материнская хитрость помогла ей и здесь. - Убили! - завыла многоголосая толпа, уже разглядев труп мальчика. налетели толпой на троих убийц, пытавшихся сбежать. Окружили, принялись колоть и рубить, что было сил. Ни один из поднявших руку на маленького царевича не успел даже рта открыть. А бывшая княжеская нянька со своим сыном скрылась в подвале, и там еще дрожала, укутав Любима своей шубой, все еще не веря, что опасность миновала. Сидела, не выпуская его из рук, пока страх не начал потихоньку отступать. - Живой! Живой, Любимушка, мальчик мой! - твердила она все время. А у мальчика стоял перед глазами Найден в нарядной царской одежде. Вот он сидит на камне, как на троне, а вот уже пятится от убийц. "Я царевич!" Об Изборе он совсем забыл, как будто его и не было. - Я царевич... Я царевич... - шептал мальчик, точно в бреду. Мать наклонилась и поцеловала его. Векша с сыном отсиживалась в подвале до следующего утра, не смея высунуться. Наконец, решилась выйти, спрятав сына в клети под ключ. Железноградская крепость сделалась похожей на разворошенный муравейник. Все беспокоились, что станет теперь. Одни оплакивали царевича, другие проклинали Хотена Алтанова, фактического правителя Сварожьих Земель, не сомневаясь, что это он подослал убийц. Тревожное било оповестило весь город, и местные жители приходили выразить сочувствие. Тело погибшего мальчика лежало на помосте в большом покое крепости, обезображенное до неузнаваемости. Его не смели предать погребальному огню до распоряжения с Медведицы. Днем и ночью вдовствующая царица сидела возле тела сына, оплакивая его. Но в тот день, когда к ней пришла Векша, глаза царицы Олиславы были сухи. В них стоял резкий горячечный блеск, осунувшееся лицо под белым траурным покрывалом сделалось темным. Она уставилась на бывшую няньку почти с ненавистью, над телом ребенка, который для всех должен был остаться ее сыном. - Уезжай отсюда, Векша. Сегодня же, - медленно проговорила царица и вложила ей в руки увесистый мешочек золотых монет. - Уедешь с сыном подальше от Железнограда, только не на Медведицу. Лучше всего - куда-нибудь к закатным городам, в Славгород или Дубравну. Там вас не найдет никто. И поклянись жизнью своего сына, что станешь держать язык за зубами! - Клянусь светлой Ладой и жизнью моего Любима! - Векша прижала руки к груди. - Государыня, я и сама ничего другого не желаю, как прожить жизнь спокойно, позаботиться о моем сыночке! Поверь, я сама от себя скрою то, что было, лишь бы нам никто больше не угрожал! - И хорошо, ладно так будет, - согласилась царица. - Смотри: кроме тебя, Алтанову узнать неоткуда о подмене, что мы произвели. То одна, то другая невольно опускали взоры на маленькое изломанное тело, лежавшее между ними. - Найден - сирота, о нем некому было позаботиться, - проронила царица. Векша промолчала, про себя думая, что не царице Олиславе винить ее, ведь она затеяла подмену. Царица, казалось, угадала ее мысли и печально усмехнулась. - Да не винись ты, Векша! Каждой матери родное дитя всех дороже, это так. Только ты все же счастливее меня: тебе удалось своего сына сберечь. Пусть он тебя радует, Векша. Бывшей царской няньке нелегко было выговорить эти слова, но она все же сказала, задержав взгляд на лице мертвого мальчика; одна половина лица, когда смыли кровь, оказалась сплошь черно-синей, вторая, с открытым глазом, осталась чистой: - Но ведь и ты, государыня... Ведь это не твой сын. Царевич Избор спрятан. Вдовствующая царица опустила белое покрывало. - Да, он спрятан надежнее некуда, спрятан навеки от всех, и от меня!.. Не привезли его в убежище, и никто их не видел. И сыночек мой, и охрана его - все будто в воду канули. Ни на одной дороге и следов их не видели. Кто знает: быть может, косточки моего мальчика уже клюют вороны... - Так не должно быть, царица! Жив он! - попыталась утешить его Векша. - Не знаю ничего... - царица устало опустила голову на сжатые руки. - Как бы там ни было, этот мальчик будет сожжен на погребальном костре с царскими почестями. Быть может, если Избор жив, мнимая гибель станет ему самым надежным щитом. Но мне говорит материнское сердце: я никогда уже не увижу его. Ты счастливей меня. - Не я так устроила, государыня, это судьба, - с трудом проговорила Векша. - Нет ничего хуже, чем матери похоронить своих детей. - Да... - прошептала царица, но вдруг, осененная новой мыслью, подняла голову. - Нет, есть. Это когда дети вырастают такими, что матери было бы легче, если бы они умерли прежде того. В тот же день Векша с сыном Любимом уехали прочь на закат. Там их следы затерялись среди других переселенцев, уходящих в поисках лучшей жизни. А в Железнограде похоронили того, кого почти все считали царевичем Избором, будто бы случайно упавшим со стены. Никто, однако же, не сомневался, что его убили, а втихомолку называли и виновника. И лишь немногие знали или догадывались, что на самом деле все произошло не совсем так. Верстах в семидесяти от Железнограда стояло большое село Рябиновое. На окраине его, у излучины реки Быстрицы, стоял дом купца Гостена Куницына и его жены Званы. По сельским меркам, то было весьма богатое жилище: прочная бревенчатая изба под двускатной черепичной крышей, лошади и коровы в усадьбе, завозни, полные товара, за которым смотрели работники Куницыных. Хозяева дома и впрямь преуспевали. Купец каждый год ездил на торги во Влесославль, в Плесков, Вратоград и другие большие города. Жена его умело хозяйствовала в усадьбе. Дома у них всегда было чисто и опрятно: потолок и стены белы, как мел, на окнах висели кружевные занавески, половицы устилали цветные половики. В огромной печи уютно потрескивали дрова. Большой полосатый кот грелся на подоконнике, а когда хозяйка занималась шитьем, катал по полу клубок. Односельчане уважали Куницыных, все, кто бывал в гостях, хвалили рачительных хозяев. Одно только омрачало размеренную жизнь Гостена и Званы: уже больше двадцати лет они были женаты, а детей не имели. Теперь уже не оставалось и надежды когда-нибудь стать родителями. Бездетность тяготила их, хоть и старались быть заботливы друг к другу. Без детей не в радость становился их уютный дом. Не для кого было копить деньги, не для кого стараться, когда любая работа становится в радость. Говорили все чаще о том, чтобы усыновить какого-нибудь осиротевшего ребенка, но подходящего случая покуда не встречалось. В этот день Звана сидела с шитьем у окна, выходившего на реку Быстрицу. Стоял грудень-месяц, и серое небо тяжело нависало над самыми крышами деревенских изб. Накануне выпал снег, и пушистые сугробы устилали речной лед. Какое-то движение за окном привлекло внимание женщины. Обернувшись, она увидела, как из леса показался возок в сопровождении нескольких верховых. Они спустились по берегу вниз и поехали по льду реки. Звана испуганно подскочила. Хотя в это время года обычно на реках уж становился первый лед, но у Быстрицы было бурное течение, к тому же ее подпитывали теплые ключи. Из-за этого даже в самые сильные морозы лед на реке не бывал таким прочным, чтобы по нему ездить на санях. Должно быть, неизвестные путники не знали о том. - Гостен! Гостен, гляди! - крикнула Звана. Ее муж, подсчитывающий что-то в списке товаров, поднял голову. Отбросив перо, вскочил из-за стола, выбежал во двор, созывая работников. Все вместе бросились на берег, крича и размахивая руками, надеясь предупредить об опасности. Но опоздали. Едва возок выехал на середину реки, как лед затрещал и стал оседать. Сразу двое передним всадников как будто оступились, рыхлый снег под копытами провалился. Из трещин во льду плеснула черная стылая вода, стала разливаться во все стороны. - Назад! - завопил один из всадников, махнув рукой вознице, и тут же исчез под водой вместе с конем. Однако и остальным было уже не выбраться. Лошади, тянувшие возок, разом провалились передними копытами. Возница, сидевший на облучке, кричал, щелкал кнутом, но кони не могли вылезти из все расширявшейся полыньи. Тяжелый возок накренился и стал оседать, заодно утягивая и упряжку. Двое всадников пытались его поддержать, но покачнувшаяся повозка подмяла их. Только один из воинов успел кого-то выбросить оттуда. Все происходило в считанные мгновения, гораздо быстрей, чем можно представить. Попавшие в беду путники бились в ледяной воде, среди крошащихся льдин, а спасатели бегали по берегу, не смея подойти, чтобы не провалиться самим. - Жерди! Тащите жерди! - кричал Куницын своим работникам. Те принесли со двора длинные жерди, протягивали их попавшим в беду. Но в бешеной толчее тонущим не удавалось схватиться за них. Ледяная вода пробирала до костей, сковывала меховой кожух, как железные латы, и в тяжелой одежде нельзя было двигаться. Судорога сковывала тело, и несчастные уходили под воду. Других подминали обезумевшие лошади. Они барахтались и, не глядя, били копытами, не повинуясь седокам. Льдины ломались под руками хватавшихся за них, кололи тысячей ножей. Как бездонная яма, чернела полынья на середине Быстрицы. То голова лошади, то рука человека еще взмывали над ней. Но вскоре все исчезло. Быстрое речное течение утащило утопленников прочь. Будут теперь холопами у Водяного, в его подводном дворце. Только белый пар курился над полыньей, поглотившей разом десяток людей вместе с конями. В немом ужасе глядели Гостен и Звана, вместе с работниками из их усадьбы, и не могли отвести глаз. - Они не знали, что по Быстрице нельзя ездить. Думали, наверное, спрямить дорогу, не объезжая окольным путем, и вот... Как легко погубить человека... - проговорил купец потрясенным голосом. Но жена его прислушалась к какому-то странному, еле слышному звуку, и ухватила мужа за руку. - Что это, Гостен? Там кто-то стонет, кто-то еще жив! Они бросились к берегу, где из-под снега торчали высохшие стебли камышей. Там, среди прибитых течением обломков досок, лежал ребенок. Он весь промок, голова была разбита, и кровь заливала лицо. - Он умер, - прошептал купец. - Нет, нет! - его жена бросилась к ребенку, стала растирать снегом его застывшее лицо и руки. - Он жив, он дышит! Лежавший на ее руках ребенок пошевелился и слабо застонал, не открывая глаз. Звана передала его мужу, а сама торопливо закутала пуховым платком, а сверху - шубой. - Быть может, это судьба, а, Гостен? - умоляющим голосом просила она, когда ребенка внесли в дом. - Мальчик, и какой хорошенький... Если не найдутся его родные, давай оставим его себе! Купец тоже с сочувствием глядел на ребенка, которому постелили на печи, но счел должным образумить жену: - Ну что ты говоришь, Звана? "Оставим себе"! Ведь это не щенок и не котенок. Быть может, у него где-то есть родители. Придется разузнать, откуда он. Перевязывая голову мальчику, Звана возразила: - Ну как теперь узнаешь, откуда его привезли? Все, кто был с ним, утонули. Быть может, там погибли и его родители. Люди проезжие, не здешние - где, в какой стороне их искать? Если узнаем, что где-то ищут пропавшего ребенка, то сообщим, а если нет... Муж, если мы спасем жизнь этому бедному мальчику, разве он не станет нашим сыном? Ведь те и родители, кто жизнь дал. Купцу и самому было жаль найденного ребенка, но он не торопился с решением. - Поживем - увидим, Звана... Да еще и выживет ли он? Женщина, закутав ребенка в одеяло, взбила повыше подушку. Затем, достав из сундука мешочек с сухими травами, принялась их смешивать. Растолкла немного в деревянной ступке, залила горячей водой. - Трудно сказать... Замерз, бедняжка, в ледяной воде, да еще голову сильно разбил. Но я немножко училась врачеванию, постараюсь помочь. - Если этого будет мало, вызовем лекаря, - пообещал Гостен. На протяжении многих дней не было ясно, выживет ли спасенный из воды ребенок. Голова у него была сильно разбита, и он жестоко простудился в ледяной купели, метался в жару, заходился удушающим кашлем. Долгое время заботы Званы, казалось, не могли ничем помочь. Но женщина сделала для него все мыслимое и немыслимое, точно он в самом деле приходился ей сыном. По ночам, когда ему становилось совсем плохо, она брала его на руки и молила за него Богов, растирала его, поила с ложки малиновым отваром и липовым цветом. И мальчик постепенно стал выздоравливать. Узнать, откуда его привезли, так и не удавалось. Ни в одном из окрестных городов не разыскивали пропавшего ребенка и не знали его погибших спутников. Не доходило даже слухов, как будто эти неизвестные люди упали с неба. Теперь оставалось надеяться, что сам мальчик поведает что-либо, когда придет в себя. Но, когда он окреп достаточно, чтобы говорить, оказалось, что он вовсе ничего не помнит о своем прошлом. Его серые глаза широко распахнулись, со страхом и недоумением озираясь по сторонам. Ни на чем не останавливаясь, скользили по потолку, стенам, незнакомым предметам, по лицам купца и его жены. - Малыш, ты ожил? Можешь говорить? - спросил Гостен. Мальчик повернул перевязанную голову, но глядел так же безучастно, не произнося ни слова. Звана, склонившись над ним, заплакала. Поправила изголовье и принялась расчесывать мальчику волосы, отросшие во время болезни. - Бедный мой малыш, что же довелось тебе пережить! Ты совсем ничего не помнишь? Как зовут тебя? Глаза мальчика подернулись туманной дымкой, брови мучительно нахмурились, но он покачал головой, все так же молча. Из глаз Званы капали горячие слезы, падая на лицо ребенка. - Прошу тебя, ну хоть что-нибудь скажи! С кем ты ехал и откуда? Быть может, с тобой ехали в возке твой отец и мама? Мальчик вновь слабо покачал головой, но поднял свою тонкую ручку и вытер слезы со щеки Званы. - Мама... - прошептал он, уловив это слово не то как слабый отзвук потерянной жизни, не то как первый привет из новой. Гостен и Звана переглянулись, улыбаясь сквозь слезы. С этого дня мальчик стал постепенно выздоравливать. Но память к нему так и не вернулась. То ли от пережитого страха, то ли после удара по голове, он совершенно ничего не мог вспомнить. Речь и все навыки у него сохранились, но память была пуста, как у новорожденного младенца. Зато он легко привык называть Звану мамой, а Гостена - отцом. Казалось, он впервые появился на свет здесь, на руках у Званы. Поскольку среди немногих сохранившихся вещей мальчика и на обломках возка не нашли никаких примет или знаков, становилось ясно, что не удастся выяснить, откуда он происходит. И, по правде говоря, Куницыны этому радовались. Спасенный ими ребенок сделался дорог им, и совсем не хотелось бы с ним расставаться. Сбылась, наконец-то, их давняя мечта, и они с умилением смотрели, как мальчик осваивается среди незнакомых прежде вещей, учится всему заново. Совсем немного времени прошло, а он сделался настолько необходим Гостену и Зване, что, кажется, не смогли бы и дня прожить, лишившись его. В один из первых дней, когда мальчик, еще не выздоровевший, заснул днем, супруги разговорились о том, как быть дальше. Их приемыш спокойно спал на теплой печке. В изголовье у него устроился кот, уместил пушистые лапы на лоб ребенку и громко зарокотал. Всем известно, что кошки умеют лечить, вот и он, должно быть, знал, как окончательно вернуть мальчику здоровье. В присутствии кота ребенок спал спокойнее, и даже улыбался во сне. Поглядев на него, Гостен невольно вздохнул. - Похоже, что все следы его канули в воду... Что ж, если так, мы имеем право с чистой совестью оставить мальчика у себя. А ведь он даже своего имени не помнит. Как нам его назвать? - Нам сына подарили Боги в ответ за наши мольбы. Пусть зовется Божедаром, - предложила Звана. - Ну что ж: Божедар Куницын - хорошее имя, - согласился Гостен. - Вот и у нас с тобой есть милый сын. Теперь мы не останемся одиноки на старости лет. - Спасибо вам, Боги! - Звана поклонилась деревянной фигурке Макоши, стоявшей над очагом. Но вдруг осеклась: - А ку как все же пойдут слухи? Тут, в Рябиновом, все знают, что мы бездетны. Соседи станут спрашивать, откуда взялся Божедар, самому ему не дадут покоя... Но ее муж уже все решил: - Это не беда! Мы уедем отсюда куда-нибудь подальше, где никто не узнает, что Божедар - не родной наш сын. Моя торговля шла так хорошо, что я могу открыть лавку где угодно, хоть на самой Медведице. Если хочешь, уедем как можно скорей. Звана счастливо улыбнулась. - Как хорошо ты придумал, муж мой! Значит, как только Божедар выздоровеет настолько, чтобы выдержать дорогу, уедем прочь. Так и сделали. В середине зимы семейство Куницыных приехало на Медведицу. Там Гостен открыл лавку в торговых рядах на Холме Велеса и купил дом. Оборотистый купец с женой и сыном прижился в столице, в скором времени перезнакомился с соседями. Божедар вырос сыном купца, не желая никакой другой жизни. Приемные родители не скрывали от него правды, но он, горячо любя их, не задумывался ни о какой другой судьбе.