Пламя Жар-Птицы

Князь Венцеслав выполнил приказание царя - встретил вдовствующую царицу Олиславу на полпути из Железнограда. Она ехала в высоком крытом возке, прямая как стрела, холодная и молчаливая. Роскошная соболья шуба до пят, окутывавшая ее фигуру, совсем не подходила к поблекшему, изможденному лицу и седым волосам царицы. Возок медленно тащился по раскисшим осенним дорогам. Примеряя шаг своего коня к скорости повозки, Венцеслав иногда глядел в сторону царицы, задернувшей занавески, так что сидела большую часть времени в полной темноте. Ему бы хотелось расспросить царственную вдову, с какими чувствами она едет к тому, кто называет себя ее сыном. Но Олислава была молчалива. После первого приветствия она не сказала и слова своему провожатому, и даже не глядела в его сторону. Вместе с Венцеславом царскую повозку сопровождали двое царских посланников, ездивших убеждать царицу. Князю не хотелось думать, как именно они добились своего. На Медведице все было готово к приезду царицы-матери. Царь со всей свитой встретил ее на подступах к городу. Облаченный в алый атласный кафтан, обшитый золотыми позументами, в бобровой шапке, обитой парчой, он подъехал к самой карете, и помог выйти женщине. Спешившись, он вгляделся в лицо вдовствующей царицы, и вдруг пал на колени и осыпал поцелуями ее руки. - Матушка, матушка! - воскликнул он, всхлипывая. Столпившиеся вокруг бояре позднее клялись, что в эту минуту видели слезы на лице царя. Венцеслав тоже хорошо разглядел их. Он ожидал так же напряженно, как и все вокруг, что сейчас ответит вдовствующая царица. Признает или нет, что перед ней ее сын, якобы скрытый от убийц много лет назад? Царица Олислава побледнела так, что думали - она сейчас упадет замертво. Она покачнулась и наверняка упала бы, но царь поддержал ее. Справившись со слабостью, женщина несколько долгих мгновений пристально вглядывалась в его лицо, словно искала в нем до боли знакомые черты. Затем медленно раскинула руки и прижала царя к груди. - Мой дорогой сын! - произнесла она дрожащим голосом, словно ее уста давно отвыкли произносить эти слова. Те, кто видел их - и придворные, и простые горожане, - внимательно переглядывались меж собой. Признание бывшей царицы было сильным доказательством. Даже те, кто почти уверен был, что "царь Избор" - не более чем безродный самозванец, в эту минуту готовы были поверить слову матери. О чем говорил царь со вдовствующей царицей в своих покоях внутри Крепости - никто не слышал, кроме них двоих. Но Олислава весь вечер была рядом с сыном, на торжественном пиршестве держалась, как и подобало матери, обретшей давно потерянного сына. А царь всячески старался выглядеть любящим сыном. Однако же, от белого траурного платья царица не отказалась, не стала надевать ничего более нарядного. Сославшись на то, что давно отвыкла от роскоши, она отказалась и от богатых покоев, что подготовили для нее, и попросила устроить ей комнаты поскромнее. Царь, целуя ее руки, пообещал исполнить любое желание. Вечером, в доме князей Кречетов, Венцеслав растерянно спрашивал у своей матери: - Как же могла царица его признать, матушка? Ведь он уже показал себя вовсе недостойным сварожского престола. Он правит не как хозяин, а как тать, добравшийся до чужого имущества! Неужели царица поверила ему, и материнское сердце оказалось глухо? Ведь все больше народу твердит, что он самозванец! Не зря и дядя Станимир говорит, что у царя нет примет настоящего царевича Избора... Я понимаю, царица не видела своего сына восемнадцать лет. Но ведь есть приметы, что не меняются с годами, а у него даже глаза другие! Не может же мать забыть, какие глаза были у ее сына. Или вправду ее запугали? Но какой страх заставит мать предать память своего сына, да еще при этом помогать преступнику? Княгиня Светозара, более опытная, надолго задумалась. - Не все настолько просто, сын... Ни ты, ни я не знаем, что для себя передумала царица Олислава в эти годы. На что она готова была, чтобы обрести своего сына, или отплатить виновникам их разлуки. Ведь не так уж давно Алтанов вызывал ее, допрашивал, как преступницу. чтобы указала, где ее сын. Теперь царица может, наконец, восторжествовать над своими врагами, искупить годы унижения. Хоть при самозванце, но вернуться с почетом на Медведицу, жить в Крепости, как подобает матери царя. А может быть, он, кем бы ни был на самом деле, пробудил в ней материнское чувство. - Какая ты мудрая, матушка! Как хорошо ты понимаешь людей! - восхитился Венцеслав. - Мне сейчас показалось: ты говоришь так, будто могла бы сама поступить так же... Лицо княгини Светозары окутала мрачная тень. - Не хочу даже думать, что стало бы со мной, переживи я единственного сына, и на что могла бы сделаться способна! Я каждый день молю Богов, чтобы они сохранили тебя среди всех превратностей судьбы! Венцеслав крепко обнял мать. - Не беспокойся, матушка! Ты знаешь, я всегда осторожен, и научился таить свои чувства. И я не ребенок, с которым легко было справиться. Все будет хорошо. Но на Медведице пока все оставалось по-прежнему. Царь Избор Твердиславич хозяйничал все уверенней, перемежая пиры с охотами, воинские состязания - с пылкими обещаниями будущих побед. Но что-то постепенно стало меняться в отношении к нему у медвединцев. Когда царь проезжал по улицам, горожане продолжали приветствовать его и желать ста лет жизни. Но порой из толпы доносился и совсем иной возглас: "Самозванец! Убирайся назад в Лугию!" На городских воротах однажды нарисовали углем карлика в царском шлеме, верхом на свинье, которую вели под уздцы лугийские паны. Горожан, которых развеселил рисунок, прилюдно высекли плетьми на городском Торгу. Медвединцы притихли, но это не было покорство из смирения. Скорее похоже было, что они чего-то ожидают и не знают пока, к какому берегу прибиться. Один случай произвел яркое впечатление на князя Венцеслава, да и на всех остальных, ставших свидетелями его. Однажды царь со своей свитой выехал на охоту. Возле Холма Даждьбога сбавили шаг, поднимаясь в гору. Навстречу из священной рощи вышел человек неопределенного возраста, светловолосый, с коротко подстриженной бородкой, в вышитой длинной сорочке, какие носили встарь. Внешность этого человека была ничем не примечательна, привлекали внимание только его глаза. Большие, ясные, небесной синевы, они казались окнами в чистое небо. - Это жрец Прозор. Все говорят, что Даждьбог ему дал силу видеть тайное! - пояснил один из бояр. Царь с любопытством подъехал к жрецу. - А ну-ка, поведай, что меня ждет! Я за это щедро награжу тебя и твой храм. Прозор поглядел выше головы царя, в небо, где между двух туч выглянуло Око Богов. Затем пронзительно взглянул на царя. - Сними золото и пурпур, несчастный двоедушник! Признай, что обманул всех, и уходи. Так ты, может быть, еще спасешь свою жизнь. Иначе плохо тебе придется. Вечное солнце все видит! Оно озаряет тебя насквозь. Две души в одном теле, своя и чужая. Одна взрослая, а вторая-то, гляди, совсем детская еще, и никогда ей не вырасти. Две души, только вот царской власти ни одной из них не было завещано! Царь, слушая эти откровения, заскрипел зубами, ловко выхватил плеть у ближайшего лугийца, взмахнул ею над головой жреца. - Кто тебя подослал клеветать на меня? Отвечай, предатель, не то прикажу тебя пытать! Жрец снова надолго поднял лицо к солнцу, черпая в нем силы и вдохновение. - Вот кто велел мне! Сияющий Даждьбог все ведает, он открывает все ночные козни! А за себя я не боюсь. Мне и так ведомо, что не увижу, как придет тебе пора ответить за все. Царь уже направил коня, собираясь стоптать бесстрашного жреца. Но его спутники поспешно подались вперед, готовые, казалось, схватить его за поводья. И даже лугии остановились перед священным местом. - Государь, не трогай его! Если поднимешь руку на жреца, одного лишь себя опорочишь! - убеждал князь Венцеслав, готовясь оттеснить Прозора с линии удара. Но царь убрал плеть и повернул коня. - К чему слушать бред сумасшедших? За мной! Однако на охоте, улучив момент, когда все окружали медвежью берлогу, царь подмигнул Воронову, шепнул пару слов на ухо. А к Венцеславу там же, на охоте, подошел молодой князь Глеб Белецкий. Они не были настоящими друзьями, но с детства часто виделись в домах своих родных, иногда вместе осваивали воинские умения, одновременно начали служить при дворе, и, в общем, могли считаться приятелями. Теперь Глеб проговорил, нервно крутя дротик в руках: - А что ты думаешь обо всем, что творится? Неспроста, должно быть, все говорят, будто творится неладное. Неужели царь - не настоящий? Венцеслав был осторожен, тем более что семья Белецких в последнее время не числилась в верных союзниках у Кречетов. Приняв простодушный вид, он удивленно поинтересовался: - А что тебе кажется странным, Глеб? Самое главное - вдовствующая царица признала царя своим сыном. А это значит больше сотни толков на улицах и безумных пророчеств. Князь Белецкий хмыкнул и спросил, отводя глаза: - Ну а что ты думаешь о правлении Избора Твердиславича? Правду говорят, что он собирается отдать лугиям окраинные земли, а своей невесте отпишет целый Влесославль? Ты все-таки великий мечник, тебе больше должно быть известно. - Я ничего такого не знаю, - скрыл от собеседника Венцеслав. - Государь обещает расширить Сварожьи Земли, это правда. А отдавать их он никому не намерен. Глеб вздохнул: - Не думал, что ты станешь плестись в охвостье у ставленника лугийцев. Венцеслав шутливо сделал вид, будто не расслышал. - Как ты сказал - ставленника? А мне послышалось - веника... Князь Белецкий засмеялся: - Точно! Новая метла по-новому метет! Да так, что лучше бы порядочным сварожанам подумать, достоин ли такой царь их вести. При этих словах Венцеслав, уже думавший разговориться с Белецким откровеннее, понял, что этого делать не стоит. Если даже Глеб не подослан никем и говорит от чистого сердца, то он слишком болтлив и легкомыслен, чтобы на него полагаться. - Я не вижу, о чем здесь говорить. Мы все обязаны служить царю и Сваржьим Землям, больше от нас ничего не требуется. Ты предлагаешь нам предать царя, нарушить клятву на мече? Считай, что я таких речей не слышал. И Венцеслав ушел дальше в лес, туда, где между деревьев мелькнул рыжеватый бок бегущего лося. Вернулись с охоты с большой добычей. Царь Избор любил охоту на крупного зверя, особенно на медведей, которых всегда сам брал на рогатину. Он запрещал в эти минуты окружающим помогать ему. Опасная охота волновала его, будоражила кровь. Сварожане и лугийцы, видевшие царя в единоборстве со страшным зверем, в паре вершков от страшных когтистых лап, наперебой восхищались его храбростью. В этот день царь также остался собой доволен, взяв матерую медведицу с годовалым медвежонком. Вернувшись в Крепость, шутил и смеялся больше обычного. А наутро в священной роще нашли тело жреца Прозора на пороге дома, где он жил. С него была сорвана одежда, на теле виднелись следы пыток. И никто не мог назвать имен злодеев, осквернивших святилище убийством жреца. Такого на Медведице еще никогда не бывало. Весь город гудел, как разворошенное осиное гнездо. Многим было уже известно, что накануне Прозор заявил царю. Его таинственные изречения передавались из уст в уста. Отводя от себя подозрения, царь поклялся Сварогом и Макошью - Небом и Землей, - отомстить за смерть жреца. Но земля и небо промолчали, услышав эту клятву. Глубоким вечером в доме князя Станимира Кречета сидели в горнице при запертых дверях несколько человек. Они беседовали тайно, при закрытых оконных ставнях, а единственная свеча горела глубоко внутри комнаты. Кроме самого хозяина дома, здесь присутствовали его братья, Годослав и Тихомир, и племянник - князь Венцеслав со своей матерью, княгиней Светозарой. Тут же сидели и несколько бояр: князь Милонег Ярославцев и князь Златояр Вышеславский, и язвительный, с хитрым и скрытным лицом, боярин Мечеслав Лисин, и еще несколько человек, заслуживших доверие хозяина дома. Видно было, что они собрались не просто поужинать в поздний час, а для серьезного разговора. Среди присутствующих были всего две женщины - княгиня Светозара и жена Годослава Кречета - княгиня Велижана. Обе они слыли разумными, в важных делах разбирались не хуже мужчин, так что те вполне доверяли им даже в тех обстоятельствах, что грозили гибелью. А что нынешние обстоятельства были именно такими, становилось ясно из речей собравшихся. - Тот, кто называет себя царем, доказал, что не почитает ничего на свете. Сомнений нет, он приказал убить жреца Прозора, да еще на священной земле, - говорил князь Станимир. - Самозванец не чтит даже воли Богов: Их слово он принял за угрозу со стороны людей. Прозора пытали, чтобы узнать, кто послал его. Если для самозванца слово Бога Солнца ничего не значит, разве в силах люди вразумить его? - О чем тут говорить! Только осиновый кол в спину и заставит уняться проклятого оборотня! - мрачно произнес боярин Лисин. - И сделать это лучше бы поскорей, пока не понаехало больше лугийцев на царскую свадьбу. С теми, что здесь есть, не так трудно справиться, если вся Медведица поднимется с нами, - проговорил князь Вышеславский. - Если поднимется, - боярин Ярославцев покачал большой седой головой. - Будто какое-то умопомрачение овладело тогда нами и всем населением сварожским! Как все увидели его, сразу закричали: ах, как он храбр, как велик, даже как пригож! Быть может, он колдун, вот и обморочил всех? А вместе с ослепленными невольно пришлось идти заодно и тем, кто думал иначе. Князь Станимир поморщился над суеверным воображением своего собрата. - Не о том речь - колдун, не колдун! Придет час, и люди разберутся во всем. Самозванец сам делает все, чтобы оттолкнуть от себя людей. Будь он по-настоящему умен, мог бы удержать власть. Никто бы и выяснять точно не стал, откуда он взялся, если бы был достоин того имени, что присвоил себе! Но он пренебрегает государственными делами и собирается продать Сварожьи Земли лугийцам! Венцеслав, покажи бумаги, которые ты переписал. Молодой князь Кречет, до сих пор сидевший незаметно, не перебивая старших, вынул из-за пояса свернутые бумаги, разложил на столе, чтобы все могли их прочесть. - Итак, "непобедимый царь" отдает Лугии Славгородщину и Туровск, - поморщился старший Кречет. - Одного этого вполне достаточно, чтобы свергнуть его с престола! Влесославль, не покорявшийся никакому врагу, он собирается подарить своей лугийской невесте. То, что лугии получат, они уж не выпустят из рук просто так. Мы не можем этого позволить! - Обычаями сварожскими царь пренебрегает, наших святынь не чтит, сокровища предков проматывает, не думая о будущем. Кого Боги хотят покарать, прежде лишают разума, - вздохнула княгиня Светозара. - Царство легко ему досталось - так же легко и уйдет, - пообещал князь Годослав. А его жена, приходившаяся родной сестрой погибшей царице Драгомире Алтановой, вдруг воскликнула нарочито громко: - И ради этого подлеца задушили сестру мою, убили племянника Белогора! Какой мальчик был! И собой пригож, и умен не по годам, со всеми приветлив, учен лучше половины старых бояр, - мог бы великим царем сделаться! За что ему выпала такая судьба? Собравшиеся слушали ее причитания, отчего-то смущаясь. Княгиня Велижана при жизни своей царствующей сестры беззастенчиво льстила ей, однако внимательные люди утверждали, что княгиня вовсе не так уж сильно привязана к родным, как стремится показать. Зато после гибели Алтановых княгиня принялась бурно оплакивать их, и особенно племянника Белогора, так что это казалось чрезмерным. Князь Венцеслав, желая успокоить свою тетку, подал ей чашку горячего мятного напитка. - Успокойся, тетушка! Все мы не меньше скорбим о судьбе царя Белогора. Теперь уже ничего не изменить, но мы непременно отомстим самозванцу за все. Я тебе обещаю. Княгиня Светозара с уважением поглядела на сына. Ее радовало, что он в совсем еще юные годы на равных участвует в совете вельмож, желающих спасти царство. В такие трудные времена он сохранил ясность мысли, не поддался ослеплению, как множество других людей, малодушных и слишком доверчивых. Княгиня Кречетова радовалась бы всей душой, если бы не опасения за единственного сына: она понимала, что свергнуть самозванца будет непросто. Засидевшись за полночь, знатнейшие вельможи Сварожьих Земель обсуждали, сколько людей станет на их сторону, на какие силы можно рассчитывать в случае восстания. Обсуждали, когда будет удобнее всего застать самозванца врасплох. Было уже поздно, когда сообщники собрались расходиться по домам. В прихожей их ждали слуги, подали своим господам шубы, так чтобы никому не пришлось ждать и минуты лишней. Не стали собираться только князь Венцеслав с матерью. Потому что, когда гости стали расходиться, княгиня Светозара тревожно проговорила, прижав руку к груди: - Что-то у меня неладно на душе... Понимаю, сейчас опасно для всех нас, но вот в эту ночь, мне чудится, особенно... И тебе, Станимир Тихомирич, сейчас не ходить бы никуда. - Я лишь до крыльца провожу гостей, как положено, - сказал старый князь. - А ты, сестрица, вместе с Венцеславом оставайтесь у меня ночевать. Ни к чему вам мыкаться по ночам. - И вправду, матушка, останемся на ночь. Ты слишком много переживаешь за всех нас. Конечно, для этого есть повод, но ведь печалью делу не поможешь. Отдохни и побереги себя, - проговорил Венцеслав, помогая матери подняться из-за стола. Они остались на ночь, а князь Станимир Тихомирич вышел проводить до крыльца знатных гостей. На прощание он проговорил: - Будем терпеливы, друзья! Скоро придет час свергнуть самозванца. Как ни тихо говорил князь Станимир, но зимней безветренной ночью звуки расходились далеко, и, кроме сообщников, их услышал еще некто, таившийся за столбом коновязи. После того, как гости разъехались, темная фигура скользнула через сад, а затем перемахнула забор боярской усадьбы. Спустя некоторое время таинственный соглядатай докладывал боярину Воронову: - Я слышал, как старый князь сказал: "Скоро придет час свергнуть самозванца". Воронов насторожился, как ловчий пес, почуявший добычу. - Старый Кречет сказал так? Какая удача! Я послал тебя последить за его домом на всякий случай, а ты приносишь такие ценные сведения! А кто еще из бояр был с ним? - Не знаю, боярин! Темно было, а они ничего не ответили. Но Кречета по голосу узнал точно. Лицо Воронова озарилось злобной радостью: - Наконец-то можно убрать это семейство подальше от государя, лучше всего - в Кромешную Страну! Теперь Избор Твердиславич мне поверит!.. Послушай, а кречетовского племянничка, нашего великого мечника, ты не видел там? Соглядатай покачал головой: - Нет, милостивец! Его точно не было. Князя Венцеслава Станимирича я бы разглядел, он приметен. - То верно, его ни с кем не спутаешь, - Воронов с досадой закусил ус, отпущенный на лугийский лад. - Наверняка ведь тоже в заговоре, вместе со своим дядей! Но государь его любит, не поверит без доказательств... Ну ладно, старика-то есть за что взять под стражу. А он, будем надеяться, и сообщников назовет. Жаль, жрец умер, никого не выдав... Наутро по Медведице прошла новая неожиданная весть: князя Станимира Кречета, главу знатнейшего рода, взяли под стражу за то, что назвал будто бы царя Избора самозванцем! Такого поворота не ждал никто. Царь вынес свой приговор быстро: князя Станимира приговорил к смертной казни, его братьев Годослава и Тихомира - к ссылке. Из рода Кречетов не пострадал лишь Венцеслав, оставшийся в чести у царя. Казнь была назначена на третий день. Заговорщики притихли, ожидая, что вот-вот придут и за ними. Но новых арестов не было. Похоже, что старый князь не назвал никого. Князь Венцеслав попросил встречи с царем. Идя к нему, вовсе не был уверен, что царь его примет, а тем более - выслушает. В переходе встретился с Вороновым. Царский любимец взглянул на родственника осужденных с торжествующей усмешкой, однако тут же отвел глаза, словно вид князя Кречета, в придворных одеждах, с мечом на поясе, все еще раздражал его. И одновременно с тем молодому князю было разрешено войти к царю. - Ну, что скажешь, Венцеслав? Меня только что Воронов умолял приглядеться и к тебе поближе, доказывал, что ты непременно замешан в заговоре со своими родными. Но я ему не поверил. Я думаю - тебе незачем предавать меня. Кто бы еще дал тебе такое высокое звание? И Венцеслав упал на колени перед стоящим у окна царем, и поцеловал ему руки. - Государь, я - твой верный слуга, как и весь род Кречетов! Даю слово тебе: князь Станимир Тихомирич не помышлял ни о каком заговоре! Он, должно быть, повторил при своих друзьях, что говорят по городу, просто как нелепый слух. А кто-то неправильно понял. Ведь до сих пор тебе, государь, не было причин не верить Кречетам. Царь холодно взглянул поверх головы коленопреклоненного Венцеслава. - Трогательно посмотреть, как ты защищаешь своего дядю! Да вот только я уже не знаю, кому теперь можно верить. Если бояре убедятся, что и самым знатным из них я легко могу отрубить голову, быть может, научатся служить, не за совесть, так хоть за страх? Я вижу, что мой народ понимает лишь силу! Венцеслав окаменел на мгновение, почти перестал дышать. Всем сердцем ненавидя царя, он, однако, понимал, что лишь покорностью и лестью может добиться помилования дяди. - Государь, милость не меньше, чем строгость, необходима царю! Строгость к преступникам, милосердие к заблудшим. Я клянусь тебе вот на этом мече, что мой дядя, как и я, всегда стремится лишь к благополучию Сварожьих Земель! Если князь Станимир и проявил в чем-то неосторожность, то взятие под стражу, допрос, ожидание казни - уже более чем суровое наказание для него. А ведь именно князь Станимир Тихомирич некогда сказал Алтанову, будто бы царевич Избор погиб, хоть и разглядел труп другого мальчика. Тем самым, государь, он обезопасил тебя и, быть может, сохранил тебе жизнь. - Получается, что я обязан жизнью князю Кречету, - усмехнулся царь. - Но, если он вправду стремился помочь мне, то не должен был теперь повторять изменнических речей! - Государь, твое милосердие скорей, чем суровость, докажет, что ты прав! - горячо воскликнул Венцеслав. - Сейчас сврожане больше всего нуждаются в милости нового царя! Сперва это жуткое убийство жреца на священной земле. Теперь знатнейшему боярину грозит смерть. Пощадив князя Кречета, ты заткнешь рот всем досужим сплетням! Выслушав его, царь стал медленно прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. Упрямство, желание во всех случаях поступать по своему, боролось в нем с соображениями выгоды, представленными Венцеславом. Наконец, он обернулся к терпеливо ожидавшему юноше: - Так и быть! Я сделаю красивый жест, который сварожане запомнят надолго. Ступай и подожди до завтра! После встречи с царем Венцеслав, не полагаясь на одни лишь собственные силы, постарался заручиться поддержкой других людей, имеющих влияние на царя, чтобы те просили за князя Станимира Тихомирича. Он просил, уговаривал, раздавал подарки сварожанам и лугийцам, которые могли помочь. Дошел даже до царицы-матери, и та нехотя, но согласилась замолвить свое слово перед сыном. И все же Венцеслав не был вполне спокоен. Обещание царя можно было понимать как угодно, и ничего не оставалось, как довериться его доброй воле. Сперва он оставил в руках капризного и взбалмошного царя любимую девушку, а теперь еще и дядю, который заменил ему отца. К тому же, дело освобождения Сварожьих Земель теперь отодвигалось на неопределенный срок. Бояре, посвященные в тайну, едва здоровались и при встрече боялись подать друг другу руку, словно самый простой жест мог выдать их. На следующий день на Лобном месте была воздвигнута плаха для князя Станимира Тихомирича. Горожане собирались загодя. Всем хотелось поглядеть, как будет умирать родовитый боярин. У плахи стоял палач с тяжелым топором наготове. Старого князя под руки ввели по скрипучей деревянной лестнице. В сорочке из небеленого холста, без всяких знаков отличия, князь казался простым стариком, маленьким и жалким. Но держался с достоинством, так что медвединцы подивились, увидев его. - Добрые сварожане! Я умираю за верность Сварожьим Землям! - крикнул он, стоя у всех на виду. Среди горожан пролетел громкий шепот, словно ветер зашумел. Впереди всех, в окружении бояр, напряженно застыл Венцеслав. Он был бледен, как мел, зубы сжались так, словно вот-вот сломаются. Рядом с ним княгиня Светозара сцепила руки в замок до хруста. В последний момент, когда уже голова старшего Кречета склонилась на плаху, на площади показался царский гонец, скачущий во весь опор. - Казнь отменяется! Великий и непобедимый царь милостиво прощает князя Станимира Кречета и заменяет ему смертную казнь ссылкой! - Да здравствует царь Избор Твердиславич! - радостно вскричали медвединцы. Славил царя и сам помилованный, и его родные. У всех на глазах князь Станимир облачился вновь в боярскую одежду и сел в возок, готовясь отправиться в ссылку. Друзья и соратники принялись поздравлять его со спасением, а вместе с ним - и самих себя, что их участие не было открыто. - Полно, полно, друзья мои! Будем благодарны Богам и государю за его милосердие к заблуждавшимся! - тихо проговорил старый князь. Лицо его было землисто-бледным, и двигался он, побывав в застенке, с заметным трудом. Но в тот же вечер, когда его, а заодно князя Годослава с его Велижаной и князя Тихомира, вывезли из Медведицы, глава рода Кречетов обернулся в сторону городских ворот и погрозил кому-то кулаком. - Ладно же, безумный самозванец! Дай только вернуться на Медведицу, а уж счеты постараемся свести! Не все же нам оставаться неучами, нынешний год многих умудрил. Покажем, что сварожане - не рабы всякому проходимцу! Теперь на Медведице из рода Кречетов оставался лишь князь Венцеслав со своей матерью. Правда, их никак не коснулась опала, постигшая их родню. Но, видя, как величается на захваченном престоле ложный царь, огорчались, что его власть крепче, чем хотелось бы преданным сварожанам.