Пламя Жар-Птицы

После прихода литтов военная подготовка пошла быстрее. Опытные воины каждый день учили ополченцев боевым приемам, а сварожане перенимали у них строевую науку. С утра до вечера из большого становища доносились звуки команд, смешанная сварожская и литтская речь, порой звонкий смех, топот копыт, лязг металла, выстрелы из пищалей. А иногда все покрывал оглушительный грохот пушек или трубный рев зверегоров. Эти удивительные животные обучались чуть ли не быстрее людей-ополченцев. Заодно к ним приучали сварожских и литтских коней, привязывая их с внешней стороны загона для зверегоров. Со временем кони перестали пугаться огромных животных, и даже привыкли пастись в их присутствии. Рассчитывалось, что у лошадей противника такой подготовки не будет. Правда, и у самих зверегоров обнаружилось слабое место: они боялись громких звуков, особенно огненного боя, и когда на учениях раздались выстрелы, зверегоры обратились в бегство, чуть не стоптав своих. Малик и другие погонщики едва сумели остановить животных. Но князь Венцеслав не желал расставаться с замыслом использовать зверегоров в бою. Он велел воинам учиться стрелять поблизости от их загона. Постепенно умные животные поняли, что грохот и огонь не причиняют им вреда, и, хоть тревожно трубили в ответ, но, по крайней мере, уже не бросались на железную стену, так что та содрогалась. Но исполинские зверегоры были кроткими и послушными существами в сравнении с тем буйным духом, что порой охватывает людей, особенно если они собираются большой толпой. Прежде чем закончилось обучение войска, князю Венцеславу довелось стать свидетелем события, о котором он впоследствии глубоко сожалел, находя и свою вину в том, что так произошло. А началось все с того, что разведка принесла тревожную весть: на Влесославль идет отряд лугийцев и разного примкнувшего к ним сброда, числом в двадцать тысяч воинов. А вел его давний знакомый князя Кречета - пан полковник Индирский. Услышав о нем, Венцеслав усмехнулся, несмотря на опасность ситуации. - Ну и упрям же он! Даже до Влесославля дошел в поисках опасных приключений. Но мне совсем ни к чему его искать... - Что за пан? Серьезный противник? - поинтересовался на военном совете боярин Лисин. Князь пожал плечами. - Витязь великий. А каков полководец из него, пока не знаю. Придется проверить. Впрочем, двадцать тысяч есть двадцать тысяч. К тому же, до полной готовности нам далеко еще! Мечеслав Беловоич, тебе поручаю с передовым отрядом встретить врага, не допустить к Влесославлю! Тем самым он показывал, что полностью доверяет Лисину, хотя они не всегда ладили между собой. Впрочем, воевода и так обязан был в случае опасности руководить обороной города. При этом распоряжении царского родственника в темных глазах Лисина мелькнул ехидный огонек. - Я и так думал просить тебя, Венцеслав Станимирич, доверить мне войско. Но все же благодарю, что сделал милость, напомнил мне мои обязанности! - Не сердись на меня, Мечеслав Беловоич, - попросил Венцеслав. - Давай лучше простимся по-хорошему. Никто ведь не знает, доведется ли еще поговорить. У Лисина дернулись уголки губ, терявшиеся в бороде. - Это верно: будущего никто не ведает. До встречи, князь! Он пожал руку Венцеславу и быстро вышел. А через несколько часов к князю в горницу пришел один из младших влесославских военачальников и произнес шепотом: - Прошу тебя, княже: не доверяй войска боярину Лисину! Он замыслил измену, в бою переметнется к врагу и войско уведет. Князь Венцеслав сурово взглянул на говорившего. - С чего ты взял? - К воеводе по ночам приезжают какие-то нездешние люди, он с ними беседует всегда при закрытых дверях и ставнях. А давеча, когда он от тебя вышел, у него из-за пазухи выпала какая-то бумага. Я нагнулся ее поднять, так он чуть с рукой не оторвал, и рассвирепел так, что я думал - сейчас убьет. Княже, прошу тебя, молю: будь осторожен! Если Лисин предаст, потом уж ничего не исправить. Князь Венцеслав распорядился привести обвиняемого воеводу, а сам размышлял, кому здесь верить, кто прав, а кто виноват. Может ли боярин Лисин оказаться предателем? Человек он, конечно, не самый приятный: язвительный, злопамятный, с тяжелым нравом. Но не записывать же из-за этого в предатели! Ведь Лисин был в свое время одним из самых бесстрашных заговорщиков против первого самозванца, и своей рукой убил его любимца, Велимира Воронова. Неужто он вздумает теперь переметнуться к Татевскому вору, зная лучше всякого другого, что тот не имеет никаких прав на престол?.. Однако, чужая душа - потемки. К тому же, Лисин мог быть обижен на царя за свое удаление во Влесославль. Да и на него, Венцеслава, увы, тоже. Кто его знает, что он мог придумать? Из тягостных размышлений князя вывел скрип двери. Привели Лисина. Тот холодно глядел исподлобья и, кажется, не собирался ни в чем оправдываться. Венцеслав велел обвиняемому сесть на лавку. Проговорил нехотя, с трудом подбирая слова: - Ты слышал, Мечеслав Беловоич, в чем тебя обвиняют. Что скажешь? На осунувшемся землистом лице боярина не отражалось надежды, одна лишь неприязнь. - А что толку говорить? Ты все равно сделаешь, что задумал. Оправдываться не вижу смысла. Легко осудить тому, кто выше званием. Князь Венцеслав досадливо поморщился, задетый за живое. - Зачем ты так, Мечеслав Беловоич? Я как раз хочу тебе помочь. Отослал бы к царю на суд, да теперь проезд не скоро будет безопасен. Придется мне решить самому, но я хочу рассудить справедливо. Если тебя оклеветали, помоги мне очистить твое имя. Кто может подтвердить твою невиновность? Лисин некоторое время угрюмо глядел перед собой, не подымая глаз. - Мне нечем доказать свою невиновность, - наконец, произнес он. В это время на улице стали собираться горожане, уже прослышав, что Лисина обвиняют в измене. Они толпились вокруг, подступали к самому крыльцу княжеского дома, и кричали что-то дерзкое, угрожающее. - Ну что мне с тобой делать, Мечеслав Беловоич? - спросил князь. - А что хочешь! - Лисин, казалось, решил, что ему нечего терять, и более не изображал почтительность. - Я, сразу как ты приехал, понял, что мне нечего ждать добра ни от тебя, ни от самого царя! И в это мгновение Венцеславу пришло в голову решение, которое он счел справедливым. - Зря ты меня подозреваешь невесть в чем, Мечеслав Беловоич! У меня нет к тебе никаких обвинений. Жители Влесославля тебя обвиняют, они пусть и докажут, прав ты или виноват. Вот тут боярин Лисин, кажется, испугался по-настоящему. Больше, чем во время изгнания из города и совместных скитаний по лесам, больше, чем при приближении велета. Лицо воеводы заострилось и побледнело, как у мертвеца. - Они - докажут? Вот эта толпа? - хрипло каркнул он, указав на собравшихся за окнами горожан. - Князь Венцеслав Станимирич, не знаешь ты еще влесославцев! Они буйны и переменчивы, как буря. Они меня ненавидят, не станут ничего выяснять. Но князь не придал значения жалобам, приказал страже окружить и вывести Лисина, и сам вышел с ним. - Идем, идем! Если вправду ненавидят, значит, сам ты виноват, настроил народ против себя. Стоило им выйти на высокое крыльцо княжеского дома, как влесославцы едва не обезумели, бросились вверх по ступеням, готовые смести стражу и самого князя. Разглядев в толпе своих знакомых, Лисин отчаянно воскликнул: - Друзья! Помогите же! Неужто и вы против меня? Но последние его слова утонули в свирепом многоголосом реве. Как бушующий морской вал, толпа нахлынула и утащила обвиненного боярина, поглотила его с головой. Все произошло так стремительно, что князь Венцеслав не успел даже моргнуть. Широко раскрытыми глазами он смотрел на ужасающую вспышку безумного народного гнева. На мгновение вся кровь отхлынула у него от сердца. "Влесославль - стихийное бедствие!" - вдруг всплыли в памяти слова, точно он уже когда-то знал об этом, но, на беду, позабыл. Выхватив меч, он тут же бросился сквозь расступившуюся перед ним толпу, точно нырнул в бурное море. Воины едва успевали за ним, готовые, если потребуется, сражаться с взбесившимися горожанами. Однако этого не потребовалось. Буйная стихия, получив свою жертву, унялась так же быстро, и, когда Венцеслав оттолкнул нескольких человек, те образумились. Но было уже поздно. Перед ними лежал, с размозженной о камни головой, со свернутой набок шеей, труп боярина Лисина. Никакими средствами уже нельзя было оживить его. - Подлецы! Как вы посмели поднять руку на царского наместника? - воскликнул Венцеслав сквозь сжатые зубы. - Он сам виноват! - заворчали в толпе, не очень-то робея. - Какова бы ни была вина, но такая гибель ужасна! Из-за вас и я сделался убийцей, хотя надеялся прожить жизнь с чистой совестью! Но, не успел князь увещевать влесославцев, как на взмыленном коне примчался воин. - Горожане грабят воеводский дом! - истошно выкрикнул он. Вскрикнув, точно получил рану, Венцеслав вскочил на приведенного коня и с небольшим отрядом бросился туда. То, что он застал, вполне могло бы твориться во времена мятежа Чекана в какой-нибудь захваченной дворянской усадьбе. Толпа людей вломилась в дом, опустошала клети и кладовые, уносила оттуда все ценные вещи. Из распахнутой настежь конюшни вывели упряжку породистых лошадей и вытащили красивую повозку. А из дома слышались рыдания жены и взрослой дочери погибшего воеводы. Но здесь Венцеслав разглядел отнюдь не только городскую чернь, явившуюся поживиться. Заметней всех держались многие именитые влесославцы, - купцы и потомки былых знатных родов, с которыми князь Кречет был хорошо знаком. Этих людей никак нельзя было заподозрить в жадности к чужому добру; и однако, они явились растаскивать его, не успел труп Лисина остыть. Пришпорив коня, князь Венцеслав подлетел к ним, готовый рубить и топтать этих людей, как самых ненавистных врагов. Влесославцы, бледнея, расступились перед ним. - Что вам еще нужно, стервятники? - спросил князь голосом, исполненным ледяной ярости. - Как вы смеете, убив боярина, еще и разорять его дом, грабить его семью?! Ступайте прочь, иначе я не стану вас щадить! Некоторые из грабителей в первое мгновение расступились перед готовым опуститься на их головы мечом и суровым взором князя Кречета, перед его белым конем, показавшимся им сейчас со зверегора ростом. Но они были влесославцы, и минутная робость быстро сменилась небрежной дерзостью. - Мы наконец-то свели счеты! - буркнул один купец. - И сейчас возвращаем свое! Лисин у нас много чего требовал себе за каждую услугу или даже только за обещание ее. Он взял лежавшую в деревянном ларце пару красиво сделанных пистолетов, с серебряными насечками. - Взгляни, княже: на них мой знак, мое имущество! А чужого не беру. Тут и остальные влесославцы зашумели, хватая найденные в воеводском доме ценные вещи и перечисляя истинные и мнимые обиды. - Вот наш фамильный серебряный поставец! Клеймо весь Влесославль знает! - А вот мои соболя, все отмечены! Тать Лисин их потребовал, будто царю в казну. Царю, как бы не так!.. - Это мои, мои лошади, князь Венцеслав Станимирич! И повозка моя! Вот, на дверце знак закрашен, но все же проглядывает!.. - Молчать! - громовым голосом закричал Венцеслав, перебивая разошедшихся горожан. - Все имущество боярина Лисина будет переписано. То, что вам принадлежит, все вернут. Сейчас ступайте домой, и чтобы я вас не видел! Вы уже достаточно опорочили себя и меня! Горожане стали расходиться, оттесненные воинами, пришедшими с князем. А сам Венцеслав медленно, на негнущихся ногах, вошел в горницу, где плакали навзрыд две женщины. - Зачем покинул нас супруг и отец среди бесчестных злодеев, в разбойничьем гнезде проклятом!.. Князь Венцеслав низко поклонился женщине и девушке, проговорил тихо, не подымая глаз: - Мне очень жаль, что так сталось, боярыня... Моя вина в смерти Мечеслава Беловоича, хоть и не хотел того. Если могу чем-то загладить вину, то обещаю всю жизнь о вашей семье заботиться, как о своей. А, если меня не станет, завещаю, чтобы помогали вам после меня. Дочери твоей я найду хорошего мужа. Но девушка глядела на него безумными глазами, едва понимая его слова. А ее мать плюнула под ноги Венцеславу. - От тебя - умирать буду, ничего не возьму! Ты мужа моего погубил, обвинив неправедно! Венцеслав хотел бы убедить ее, что это не так, что он желал добра, - но понял, что все бесполезно, и ушел прочь, приказав страже охранять осиротевшее семейство. Вернувшись к себе домой, он долго сидел в горнице один, ничего не замечая и не берясь ни за какое дело. Наконец, дверь отводилась, и вошел Руслан Буянов. - Здравствуй, княже! Ценное имущество в доме покойника переписано и частично роздано горожанам - кто смог доказать, что это вправду их. А они просили кое-что передать тебе в подарок. Он положил на стол перед князем меч старинной работы, в богатых ножнах, затем шлем. Венцеслав непонимающе взглянул на эти вещи, и чуть не сбросил на пол влесославские подарки, но вспомнил, что оружие швырять нельзя. - Безумцы! Вы все очумели в вашем Влесославле? Мало вам, что на моих руках кровь, вы еще хотите, чтобы я, точно разбойник, присваивал имущество своей жертвы! Продать эти вещи для снаряжения войска! Оставшемуся вновь в одиночестве князю Венцеславу было над чем подумать. Он предоставил народу право судить Лисина, желая показать свою беспристрастность в этом деле. Но не учел, что народный суд часто бывает неразумным и беспощадным самосудом. И теперь уже не имело значения, замышлял или нет Лисин измену, навлек ли он еще прежде ненависть влесославцев или нет. Важно было лишь, что он, князь Венцеслав Кречет, принял неправильное решение, стоившее человеку жизни. Но в известном смысле гибель Лисина стала для князя Венцеслава хорошим уроком. Больше он никогда не сомневался в своем праве принимать решения, и ни на кого не перекладывал ответственность за них, действовал удивительно благоразумно для своих лет. На большое село Красный Бор, верстах в тридцати от Влесославля, лугийцы напали стремительно и внезапно, хмурым, будто спросонья, весенним утром. Никто не ждал врагов, все занимались обычными повседневными заботами. И вдруг, по улицам опрометью промчались всадники, щелкая плетями и тесня конями всех, кто попадался под руку. Ничто не могло их сдержать. Вокруг Красного Бора и укреплений никаких не было, лишь старый земляной вал, который лугийские конники перемахнули играючи. Видя, что здесь их встречают мирные поселяне, нападавшие рассыпались по всей деревне, врывались в избы, хватали все, что было ценного. Стоны, крик, плач, шум побоища разорвали утреннюю тишину. Подскакав к самой большой, недавно отстроенной избе старосты Клеща, выволокли на крыльцо самого хозяина, его жену и двух дочерей. Один из лугийцев что-то забормотал на ломаном сварожском наречии, показывая то плеть, то кошель с медными монетами. Оглушенный и помятый, Клещ не мог понять, что от него требуют. Тогда лугиец выхватил саблю и ударил его. Затем, перешагнув через труп, вернулся в избу - искать, что было ценного. Меж тем, трое лугийцев уже тащили в овин пригожих дочек Клеща. Другие шарили по двору, заглядывая во все углы. Двое кинулись к сеновалу, не видя, что туда только что пробежал тринадцатилетний мальчик - сын погибшего старосты. Он притаился в сене, ухватив вилы - первое, что попалось под руку. И, когда лугийцы приготовились забрать сено для своих лошадей, подросток что было сил ударил вилами в грудь и горло одному из них. Тот упал, хрипя и обливаясь кровью. Из рук его рассыпалась ухваченная копна сена. Второй лугиец схватил пищаль и в упор выстрелил в мальчика. Тот скатился наземь. От вылетевшей при выстреле искры огненная дорожка пробежала по сену, лизнула его, разгораясь ярче. Но лугиец и не подумал тушить огонь. Взглянув в лицо убитому мальчику, он поспешно вышел вон. Да и никому из захватчиков не было дела, что сгорит сеновал, что огонь перекинется на дровяной сарай, на овин и хлев, а может, и на жилую избу. Что им волноваться по поводу бедствий сварожан? В избу к женившемуся прошлой осенью Малу вошли двое, когда хозяин завтракал со своей женой Озимкой кашей на молоке. Мал ухватился было за ухват, да один из незваных гостей приставил саблю к его горлу, проговорил вдруг по-сварожски чисто, как уроженец Соболевска или Белокамня: - Полегче, приятель! Не дергайся! Мы только поищем, что у тебя можно взять, и отпустим. Понял? Вы с нами по-хорошему - и мы с вами тоже... Может, и сделали бы так, потому что эта пара татей, хоть и примкнули к лугийцам, еще не вовсе забыли, что родились сварожанами. Но горячий Мал не хотел на глазах у жены ни в чем покоряться врагу. - Вы - сварожане, и вместе с лугиями грабите нас? Да вы хуже всех пришлых, подлые предатели! - воскликнул он, оттолкнув одного грабителя. Но тут его догнала сабля второго, полоснула по шее. Коротко застонав, Мал упал к ногам жены. У Озимки будто что вспыхнуло в голове. Не помня себя и не рассуждая, схватила лежащее у печи тяжелое полено, бросилась медведицей на одного из них. Сил у женщины, с малолетства работавшей наравне с братьями, было достаточно. Убийца ее мужа рухнул, как подкошенный. Второй незваный гость попятился было, но, хищно изогнувшись, достал женщину концом сабли по лицу. Будто кипятком обварило ухо и щеку. Но Озимка сгоряча не почувствовала боли. Замахнувшись тем же поленом, уложила второго татя рядом с первым. Затем выбежала на улицу, не чувствуя, как кровь капает из раны, ошалело заметалась по улицам, созывая людей. - Братья сварожане! Режут, бьют, грабят нас враги! Вставайте, бейтесь, не то нас всех истребят! В этот день рано поутру деревенские мужики вывозили навоз в поле, чтобы удобрить землю перед тем, как сеять. И не сразу заметили, что случилось. Но, услышав выстрелы и шум, повернули коней и бросились в деревню, не очень-то размышляя, как будут биться с вооруженным неприятелем. В деревне уже творилась сумятица. Горели дома, по улицам метались какие-то люди, все грязные, растрепанные - не поймешь, кто есть кто. На площади, не переставая, гудело медное било, разрывая в клочья все и так до предела напряженные чувства. Метнувшуюся от своей избы Озимку, едва не попавшую под колеса, подхватил ее брат Зван, посадил ее в телегу. Из сбивчивых пояснений женщины более или менее ясно стало, что случилось. - А мы-то думали - лугии мимо пройдут! Думали - война не наше дело! - Зван хватил себя по лбу кулаком. - Ну, теперь помоги нам великий Перун отбиться сегодня, а тогда я пойду во Влесославль к князю Кречету, буду драться с лугиями, сколько хватит сил! - И мы тоже! - глухими голосами отозвались другие мужчины, глядя на разоренное село, на зажженные дома и погибших односельчан. - И я с вами! - холодным, мертвым голосом отозвалась Озимка. Никто, даже брат, не пытался отговорить ее. Только крепко сжал ее ладонь, загрубевшую и шершавую не меньше, чем у него самого. У земляного вала собрались несколько конных лугийцев. Один из них, по-видимому главный, на серой лошади, стоял прямо посреди дороги. Зван подхлестнул лошадь, закричал, заухал, как Леший, пуская ее вскачь. Прежде чем лугийцы что-то успели сделать, тяжелая телега сбила пана вместе с конем. Ее развернуло и чуть не опрокинуло, но брат с сестрой успели вовремя удержать лошадь. Лугийцы кинулись к селянам, окружили их. Жители Красного Бора кое-как смогли сдвинуть несколько телег, укрылись за ними, отражали неприятельский натиск. Здоровенный, как медведь, силач Гром, ухватив оглоблю, долго орудовал ей, как легкой тростинкой. Стоя на телеге, он сбивал с коней всех, кто приближался. Уже несколько мертвых лугийцев лежали вокруг. - Спрячься, Гром! Уйди, убьют же! - кричали ему односельчане из укрытия. Но силач не слышал, продолжая крушить всех, до кого дотягивался оглоблей. Но вот откуда-то прилетела пуля, и Гром, ахнув, будто от удивления, упал с телеги наземь. Лугийцы окончательно рассвирепели, что какие-то селяне смеют давать им отпор. Один из них приказал на ломаном сварожском наречии, чтобы поняли не только свои, но и местные: - Стереть это село с лица земли! Сжечь всех! Скоро наш пан полковник разгромит вас всех, сварожские свиньи, и самого князя Кречета отведет в Лугию в цепях! - Врешь, собака! - воскликнул Зван, высунув голову из укрытия. - Раньше тебя самого, с твоим полковником, повесят на сосне! И в это время раздался глухой ропот, словно дальний отзвук грозы. Затем - топот и дрожь земли. И вдруг все заглушил трубный рев, какого никто еще не слышал - ни сварожане, ни лугийцы. А вслед за тем из леса, стоявшего глухой стеной, вдруг послышался треск, несколько деревьев переломились, точно в бурю, и из леса, где отродясь не было никакой дороги, проломились несколько исполинских мохнатых зверей. На спинах у них в обшитых железом башенках, сидели люди. А за ними по проложенному пути уже ехали всадники, катились повозки, подпрыгивая на вывернутых из земли корнях. И над головой переднего зверегора реяло знамя с Жар-Птицей. В считанные мгновения все изменилось. Сварожане, прибывшие на зверегорах, смели лугийцев, точно вихрь. Только что гордые своей силой перед простыми селянами, незваные гости так растерялись, что мало кто мог оказать настоящее сопротивление, особенно "татевский сброд", которого здесь было больше, чем самих лугийцев. Жители Красного Бора, глядевшие горящими глазами на свое отмщение, тут же сами бросились в битву, вооружившись кто чем. Те сельчане, что были захвачены в плен, тоже освободились и, кто мог, истребляли лугийцев. Вот кузнец Верникрай могучими руками схватил двух стоявших рядом лугийцев, ударил их лбами друг о друга и, ухватив свой молот, бросился в бой. И в несколько минут все было закончено. В Красном Бору догорали пожары. кругом лежали трупы сварожан и врагов. Но вражеских тел было куда больше. А победители собирались идти дальше. Для них Красный Бор просто случайно встретился по пути. После окончания битвы сельчане разглядели поближе и самого их спасителя - царского родича, князя Венцеслава Кречета. Во время сечи видели его только издали - когда он летал на белом коне своем среди крови и пыли, во главе своих воинов. А теперь он, спешившись, стоял на деревенской площади, возле умолкнувшего, наконец, била, и разговаривал с сельчанами - задушевно, доверительно, не так, как другие власть имущие, с кем доводилось сталкиваться здешним жителям. Они удивлялись его молодости и величавому облику, но самое главное - видели, что он их спас и помог отомстить за погибших. - Я всем сердцем сочувствую вам, потерявшим своих родных, разоренным, обездоленным! Такие же бедствия терпят сейчас сварожане повсюду, где царят лугии и их сообщники. Сейчас мы идем дальше, чтобы изгнать лугийцев прочь из захваченных ими земель. И я прошу вас - не приказываю, потому что мне ни к чему подневольные воины. Но прошу, ради наших Богов, ради царя и царства: те, кто может сражаться, пусть идут с нами. Я понимаю, что вам жаль покинуть свой дом. Скоро надо будет сеять хлеб, а не человеческие кости. Но дело в том, что сейчас мы сможем спасти Сварожьи Земли лишь с оружием в руках. Иначе к вам вновь придет другой лугийский разъезд, вытопчет ваши поля, дома пожжет, вас истребит или захватит в плен. Пришло время, когда лишь все вместе мы можем спастись! Жителей Красного Бора не приходилось уговаривать после пережитого. Кроме того, их тронуло, что князь, большой воевода, говорит с ними так уважительно, понимает их заботы. Чуть ли не все мужчины, без малого две сотни человек, шагнули вперед. С ними вместе была и Озимка, подобравшая лугийскую саблю. - Женщина! - удивился князь Венцеслав. - Лучше ступай домой. Война - тяжкое испытание. Она скользнула по нему застывшим взором. - Я уже узнала ее. А идти мне некуда. - Мужа у нее убили, - пояснил Зван, прикладывая подорожник к рассеченной щеке сестры. - А она за него отомстила, убив двоих. Ты можешь на нее положиться, княже, как на любого из нас. Внимательно приглядевшись к молодой женщине, князь кивнул. - Если тебе это нужно - ступай с нами. Только сходи к войсковому лекарю, пусть перевяжет тебе рану. И другие раненые тоже. Найдя взглядом одного из литтских военачальников, прибывших с князем Гинтарасом, Венцеслав велел ему: - Вингольт! Поручаю тебе наших новых ратников. Выучи их строю, сколько успеешь, во время похода. Литт невозмутимо кивнул, и тут же указал ополченцам их место в полку, распорядился выдать им коней и снаряжение, и накормить из солдатского котла подгоревшей кашей. Так началась для селян из Красного Бора новая, военная жизнь.