Пламя Жар-Птицы

В день, когда войско князя Кречета столкнулось с лугийцами, предводительствуемыми паном Индирским,с утра зарядил проливной дождь. Все небо было серым, его полосовали бесчисленные тугие струи дождя, хлестали больно, как град. В лужах вздувались и лопались пузыри. Мокрые ветви деревьев мотались на ветру, словно дрожали от холода. И ветер все усиливался. Он захлестывал косые струи ливня, зловеще гудел в вершинах деревьев, давил на всех, словно пытался пригнуть к земле, опрокинуть в топкую, пропитанную водой грязь. Копыта коней с чавканьем вытягивались из размокшей земли. Колеса повозок поднимали тучи брызг, словно ехали по болоту. Пехотинцев усадили на телеги, иначе они бы в такую погоду отбились от своих и заблудились. Позади всех быки едва тащили тяжелые пушки, оставляя в грязи глубокие борозды, сразу заполнявшиеся водой. Пушкари ругались на возчиков и едва не плакали: весь порох промок до нитки, стрелять было нельзя. Одни лишь могучие зверегоры шествовали, не замечая дождя. Сквозь их густую шерсть не проникал самый сильный ливень, холод тоже был нипочем. Но и они сегодня почему-то заметно тревожились. Поводили мокрыми ушами, принюхивались, водя хоботом по сторонам. Даже не паслись, как обычно, по дороге, обгладывая деревья. Князь Венцеслав, ехавший во главе войска на ставшем от грязи серым коне, всматривался сквозь серую завесу дождя, пытаясь хоть что-то разглядеть впереди, дальше чем на несколько шагов. Но все тонуло в нескончаемом ливне: и видимость, и звуки. Расплескивая лужи, к князю подъехал Чудин, поставленный начальником разведки. - Лугии идут навстречу, княже! Они не остановятся, невзирая ни на какую бурю... А мне что-то странное видится в этой буре, князь Венцеслав Станимирич! Венцеслав внимательно взглянул на говорившего. Он привык доверять мнениям Чудина. после скитаний по влесославским лесам, где опыт и чутье лесовика не раз выручали всех. Тот не только находил в лесу тропы не хуже его обитателей-зверей, но еще и чувствовал присутствие древних хозяев земли - волшебных существ, дивий, - и лучше других знал их силу. - Здесь кто-то есть? Как тогда, с велетом? - насторожился князь. Чудин помотал головой, наморщился, стараясь словами объяснить свои ощущения. - Это не велет. Другое что-то. Как будто и мы, и лугийцы с нашими распрями залезли в чужой дом, и деремся там. А хозяева все видят, и им скоро надоест нас терпеть. Когда-то, я слышал, здесь была заповедная земля, лесное святилище Святобора. Люди сюда и приходили-то лишь в особые праздники, а кровь здесь проливать было строго запрещено! Сказал так, и ссутулился в седле, ожидая, что князь разозлится, или высмеет его и прикажет убираться вон. Однако Венцеслав произнес, задумчиво глядя, как мотаются деревья на ветру. - Все может быть! Здешняя земля кажется старше нашей, давно перешедшей в полное владение людей. Здесь сохранилось больше от древних времен, когда властвовали иные существа. Но отступать уже поздно. Ведь пан Индирский не повернет назад или хотя бы не выберет для битвы другое место. - Он уже близко, княже. Если бы не буря, их бы скоро сделалось видно. - Ну вот... - и Венцеслав, приподнявшись на стременах, приказал войску строиться. Другие воеводы повторили своим полкам его приказ, и сварожане, мокрые как мыши, принялись перестраиваться на ходу. Во всяком случае, при этом им удалось согреться. Лугийское войско появилось неожиданно, словно вынырнуло из-за серой пелены дождя. И сразу ринулось навстречу. Размокшая земля лишь немного замедляла натиск неистовой конницы. - Вперед, храбрые лугийцы! - кричал их вождь, носясь по полю боя на буланой лошади, ставшей грязно-бурой. - Сварожский дождь нам не страшен! Покажем, что ему не остудить лугийскую кровь! Нависшие тучи принесли сумрак задолго до вечера, дождь скоро скрыл все очертания, смыл краски. И два войска столкнулись, будто стая призраков, бесцветных и бесшумных. Сверкали клинки, стонали раненые, валясь с коней в воду и грязь, ржали кони, гремели боевые кличи. Но все эти звуки терялись в шуме ливня, в завывании все усиливающегося ветра. С тех пор как началась битва, темнело все сильней, так что вскоре, лишь съехавшись вплотную, можно было разглядеть, кто свой, а кто враг. Князь Венцеслав, как всегда, сам повел в бой свое войско. Тоскливо озираясь по сторонам, он думал, что так не должно быть. Не следует ему, полководцу, терять из виду свое войско, бьющееся с врагом по колено в грязи. Однако сделать уже ничего было нельзя, оставалось только сражаться и надеяться, что другие сделают то же самое, несмотря на все усиливающуюся бурю. Вот какой-то лугиец, выехав навстречу князю Кречету, взял вбок и ударил саблей его коня. Тот бешено заржал и взмыл свечой. Но Венцеслав сдержал его и сам ударил мечом сверху, разрубив противнику голову вместе со шлемом. Хлещущие потоки ливня в то же мгновение смыли кровь убитого, как и кровь раненой лошади, проступающую на мокрой от воды шкуре. Венцеслав подумал, что надо бы взять другого коня, а белого поберечь. Но в сумятице битвы у него не оставалось на это времени, кругом были враги. В этом странном сражении под дождем всем приходилось рубиться одним лишь холодным оружием, как в старые времена. Огненный бой бездействовал у обоих войск. Порох промокал раньше, чем можно было сделать хоть один выстрел, воины просто не успевали зарядить пищаль. И все же сражение было жестоким. Сквозь стену дождя князь Венцеслав разглядел маячившие позади фигуры зверегоров, еще более громадные в неясной дымке. Надеясь, что его услышат, он, приставив руки ко рту, крикнул, в подражание трубному реву зверегоров: "Хурррууу!" В ответ раздался оглушительный рев, впервые за весь день пересиливший рев бури. И ошеломленные лугийцы увидели, как прямо на них движутся широким шагом животные, похожие на ожившие замшелые скалы. Но куда лучше это почувствовали их лошади. Они с самого утра, когда началась буря, чувствовали неладное, и лишь приказ людей заставил их идти в бой. А этот трубрый рев, эти огромные существа впереди, - к такому бедные лугийские кони оказались вовсе не готовы. Они метались, не чувствуя шпор и узды, хрипели, пятились, оскальзываясь в грязи, и всадники не могли с ними сладить. Великолепному лугийскому войску грозило смешаться, его ряды уже стали теснить друг друга. А зверегоры все двигались вперед, не переставая страшно трубить. Подвернувшуюся им брошенную лугийскую пушку, так и не выстрелившую ни разу, один из зверей сорвал хоботом с лафета и, бросив в грязь, двинулся дальше. Но часть лугийцев все же сумела обуздать своих лошадей и готовилась продолжать бой. Собрав вокруг себя лучших воинов, Виктор Индирский повел их в обход зверегоров, собираясь ударить вбок сварожанам. Полученный отпор вовсе не обескуражил пана Виктора; напротив, он воспринял его как возможность испытать свои силы и храбрость. Он верил, что лишь в трудной борьбе закаляется сердце и совершаются чудеса ума и воли... ради продолжения той же борьбы и еще более труднодостижимого успеха. Лугийцы снова появились рядом. С них стекала вода, словно они вынырнули из бушующей реки. Первым заметив их, литтский князь Гинтарас, во главе своего отряда сражавшийся рядом с князем Венцеславом, кивнул в сторону лугийского военачальника: - Уступи его мне, а, Венцеслав! - Ну уж нет! - князь Кречет повернул коня навстречу противнику, покрепче перехватил меч. - Раз он меня ищет, не годится его разочаровать. Но, прежде чем Венцеслав с Виктором успели столкнуться в поединке, небо совсем потемнело и нависло низко, точно опрокинутая чаша. Ночь упала на землю внезапно, и стало совсем холодно. Ледяной дождь с градом больно бил всех без разбора. Бушующий ветер раскачивал столетние деревья, как сухие камыши. Затрещали, ломаясь, большие ветви и целые стволы. Одно дерево, подхваченное ветром, пролетело и рухнуло прямо на сварожский обоз, придавив нескольких людей и лошадей. Все окончательно перемешалось в темноте и сумятице, все спасались бегством в этой бушующей стихии, не различающей своих и чужих. Все старались убраться подальше. Кому повезло в бою не растерять своих, те отступали вместе, другие просто бежали сломя голову. В неистовом реве бури едва слышался трубный голос зверегоров. Те сразу же двинулись прочь от опасного места. Малик с другими погонщиками и не пытались остановить их, напротив, целиком доверились ощущениям умных животных. - Вперед, вперед, подальше от гнева Богов, мой Темногривый, - твердил Малик, качаясь в башенке вместе с сыном, которого взял с собой в поход. - Даже если меня накажет князь Венцеслав Станимирич, а я не дам вас погубить! А на бывшем поле боя творилось что-то невообразимое. Сквозь сгустившуюся тьму возникали фигуры призрачных животных, бледные, светящиеся, как полная луна. Они бесшумно выпрыгивали из леса, сновали повсюду. Призрачные медведи, кабаны, рыси, лисы, олени, лоси. Они одни и были ясно видны в сгустившейся темноте. Эти призрачные звери преследовали всех без разбору. Сварожане и лугийцы им одинаково были чужды, этому порождению гнева земли, уставшей от человеческих распрей. Они гнали людей, пеших и конных, как дичь на охоте. И люди спасались бегством, чувствуя, что перед ними - то, чему невозможно бросить вызов. Иногда они падали, обессилев от ран и усталости, и призрачные звери проходили сквозь них, оставляя лежать мертвыми в грязи. Князь Венцеслав и другие сварожские воеводы метались среди своих рассыпавшихся полков, пытались их собрать вместе, как олень-вожак собирает стадо, вспугнутое охотником. Не замечая больше проливного дождя, он приказывал своим воинам держаться, воодушевлял оробевших, возвращал мужество отчаявшимся. - Вперед! Не толпитесь! Мы выберемся! Это скоро закончится. Боги нас не оставят! Но как раз тут новый сокрушительный порыв ветра повалил большое дерево, и оно рухнуло с таким треском, что содрогнулась земля. Белый княжеский конь с жалобным визгом отпрянул куда-то во тьму и помчался, не разбирая дороги. Венцеслав не мог остановить взбесившуюся лошадь, не мог и спрыгнуть наземь, чтобы не разбиться. В темноте он слышал, что рядом так же отчаянно мчится другой всадник, но не мог различить, кто это. Между тем, кони стали продираться сквозь густой подлесок, и князь почувствовал, как его кольчугу задевают ветки, в лицо ему ткнулась колючая еловая лапа. Значит, он со своим неизвестным спутником мчались уже через лес. Вдруг ненастную мглу на мгновение озарила белая вспышка молнии. Увидев друг друга, оба изумленно вскрикнули. - Пан Индирский! - не веря своим глазам, воскликнул Венцеслав. - Князь Кречет! - казалось, что лугийца обрадовала встреча. - Ну, теперь тебе не за кого спрятаться: мы тут одни! Пусть только лошади остановятся... Бешеная скачка сквозь терзаемый бурей лес не могла продолжаться долго. Лошадь князя Венцеслава была ранена, и кровь продолжала течь из ее раны, смываемая тут же бурными потоками дождя. Сильное животное постепенно слабело, и наконец, вовсе изнемогшее, остановилось, задрожало и с почти человеческим стоном повалилось в грязь. Князь Венцеслав успел вовремя спрыгнуть на землю, и, прислушиваясь сквозь шум дождя, старался уловить в темноте, что делает его противник. Тот, проехав еще немного, сумел, наконец, совладать со своей лошадью и, тоже спешившись, подошел ближе, ведя ее в поводу. Под ногами лугийца захлюпала вода. - Ты в порядке? - спросил он у князя совсем иным тоном, чем перед тем. - Да, - отозвался Венцеслав, сделав несколько шагов навстречу. - Благодарю тебя за внезапную заботу... Виктор Индирский, казалось, усмехнулся в темноте. - Если бы с тобой что-то случилось, мне пришлось бы отказаться от поединка... Но вон там, на пригорке, кажется, место посуше. Пойдем туда. Хотя бы ноги не будут вязнуть в грязи. Венцеслав последовал за лугийским полковником, ставшим теперь его товарищем по несчастью. Они поднялись на высокий взгорок, поросший соснами. Здесь в самом деле было суше, потому что вода стекала вниз, а густой белый мох, покрывавший землю, впитывал влагу, точно губка. К этому времени буря, словно довольная изгнанием людей, досаждавших духам этой местности, стала постепенно стихать. Деревья в лесу уже не трещали и не стонали на все голоса, дождь пошел на убыль. В непроглядно-черном небе вдруг выглянула звезда, словно девушка, поджидающая у окошка своего возлюбленного. Наверное, ночь, упавшая среди бела дня, незаметно сменилась настоящей. Усталые, продрогшие и иззябшие путники сели под деревом, на снятые с лошадей седла. Как бы там ни было, но сейчас обоим хотелось одного - отдохнуть и согреться. Может быть, удастся разжечь костер, если здесь найдется хоть пара сухих веток... Спустя некоторое время на взгорке вправду горел костер. Сперва он отчаянно дымил и чадил, пытаясь высушить промокшее топливо. Но вот, наконец, ему это удалось, и сломанные сучья сосны вспыхнули, немного рассеивая ночную мглу. Когда приятное тепло начало согревать их, пан Индирский достал из седельной сумки кое-какие припасы: каравай хлеба, холодное мясо, копченое сало, да еще фляжку, судя по запаху, с бузинной настойкой. - Раз уж мы тут, предлагаю сперва перекусить. Настоящий воин должен быть способен есть всегда - и после битвы, и перед поединком, - проговорил пан Виктор. - Может, и у тебя есть какие-нибудь запасы? Хотя, за тебя наверняка все таскают холопы, они же и позаботятся, чтобы ты в поле жил не хуже, чем у себя дома. Вместо ответа Венцеслав достал из собственной седельной сумки съестные припасы, невозмутимо подвинул их лугийцу. - Ешь, пей и угощайся, пан полковник! Право, не пойму, зачем ты стараешься меня оскорбить. Меня хорошо учили, что нужно во всякое время быть готовым самому заботиться о себе. Пан Виктор быстро прожевал хороший ломоть хлеба с салом, и насмешливо проговорил: - Я не спорю, драться тебя немного выучили, вот только настоящего мужского духа в тебе нет ни на грош! Иначе бы ты не увиливал в каждой битве, а выяснил раз и навсегда, кто из нас отважней и сильнее! Венцеслав пожал плечами, показывая, что его вовсе не задевают насмешки лугийца. - Ты можешь говорить что хочешь. А я сейчас совсем не хочу драться с тобой. Мы вместе спаслись из беды, а сейчас делим пищу, как товарищи. Может быть, мы раз в жизни можем встретиться мирно. Зачем нам сражаться теперь? Я тебе говорю - это Боги привели нас сюда, одних, без свиты, одиноких в этом диком лесу, чтобы мы смогли понять друг друга. В трескучем пламени костра он разглядел презрительную усмешку на лице Виктора. - Ты опять увиливаешь, да еще и поучаешь меня, точно жрец! А я говорю - сейчас как раз самое удачное время померяться силами. Мы одни, и нам нечем больше заняться. У нас остался один конь на двоих, зато со мной моя сабля, а с тобой - меч. Кто победит, получает все: оружие, припасы, возможность утром уехать отсюда. Ну? Разве это не честная ставка? Но Венцеслав остался сидеть у костра, и лишь невозмутимо покачал головой. - А я думаю - поединок между нами ничего не изменит. Я бы охотно согласился сразиться с тобой, если бы от тебя одного зависело продолжение войны. Если бы я знал, что в случае моей победы Лугия навсегда уведет войска из Сварожьих Земель - о, тогда бы я сделал все, что в моих силах, чтобы одолеть тебя! Но, я думаю, ваш король и его гетманы ведь не откажутся от войны, если я одержу победу? Виктор недоумевающе хмыкнул. - Пожалуй, что нет. Впрочем, меня не очень-то заботит, что там делает король, что - гетманы. - Ну, вот видишь! А я должен заботиться об этом и о многом другом. Здесь и разница между нами. Поэтому нет смысла мне сражаться с тобой, пан Индирский. Лучше всего нам с тобой лечь отдохнуть. С этими словами Венцеслав, расстегнув на себе доспехи и сняв шлем, завернулся в плащ и улегся возле костра, собираясь уснуть. Виктору ничего не оставалось, как последовать его примеру, и он улегся с другой стороны костра. Но, видно, ему не спалось. Он некоторое время ворочался, словно под его кольчугу заползли муравьи, наконец, продолжил спор: - Скажи мне, князь Кречет: а тебе вправду не хотелось бы узнать в бою, кто из нас отважней и сильнее? - Немножко хотелось бы, - не стал отрицать Венцеслав. - Но мне важнее другое. Личное превосходство я уступаю тебе, если оно для тебя так важно. В нашем состязании нет никакого смысла. Лугиец приподнялся на локте, подозрительно взглянул на сварожского полководца. - Как это - нет смысла? Да разве есть для мужчины дело достойнее, чем находить достойного противника, биться с ним и повергнуть к своим ногам? Никому из мирных людей - горожан, купцов, ремесленников, холопов, - не дано испытать радость победы! Лишь настоящий воин знает, как прекрасна победа над сильным врагом! Князь Венцеслав с досадой сбросил с себя плащ и снова сел к костру, понимая, что заснуть ему не позволят. - Так вот ради чего ты пришел в Сварожьи Земли? В поисках достойных противников? - удивился он. - Конечно! - в отблесках пламени лицо пана Индирского казалось медно-красным, словно маска некоего воинственного божества. - Я на войну поехал первый раз в тринадцать лет. С тех пор много раз сражался с аллеманами, литтами, хунгарами - со всеми, с кем у нас шла война. Три года с отрядом наемников сражался в Арвернии. И, скажу тебе, не хвалясь: у нас не так много найдется равных мне воинов. Если ты меня одолеешь - для тебя будет большая честь. Воинская слава живет века, имена великих героев остаются в памяти навсегда! - Но о чем-то еще ты мечтаешь, кроме собственной славы? - поинтересовался князь, все еще не вполне веря его словам. - Хотя бы о благе Лугии? Виктор вынул из ножен свою саблю и при свете костра стал пучком мха полировать ее до блеска. - О благе державы пусть думают король и гетманы, а меня они на свои советы не зовут. Впрочем, сколько я видел в лагере Татевского Царька, наши начальники тоже думают больше о своем обогащении. Я честнее них: не стремлюсь ни к власти, ни к деньгам. Я люблю войну и радость победы, а Лугия справится и без меня! Не сразу у Венцеслава нашлось что сказать. Он вспоминал Красный Бор и другие разоренные села, людей, изгнанных из родного дома, погибших воинов, все превратности войны, на которые успел уже довольно наглядеться... - И тебе не жаль, что повсюду льется кровь, гибнут люди? - спросил он. - Ты видел, как ваши воины сжигают дотла целые села, убивают всех подряд - женщин, детей, стариков? - Я их не убивал. Так поступают лишь трусы, которых хватает всюду, - с достоинством произнес пан Виктор. - Я сражаюсь лишь с настоящими воинами. Если кто-то оказался слабее - сам виноват: кто ему мешал научиться лучше владеть мечом? Но эти слова Виктор проговорил поспешно, словно желая поскорей оправдать себя. А Венцеслав некоторое время молчал, глядя на него. - Значит, ты думаешь - кто сильней, тому все дозволено? - Да! - с вызовом заявил пан Индирский. - Сильные правят миром, слабые покоряются или гибнут. Так всегда было и всегда будет. Пока у меня сабля в руках, мне нет дела до короля и его гетманов. Они пусть не задевают меня, а я могу пригодиться им. Так говорить не мог бы представитель любого другого общества, но было на самом деле обычно для лугийского шляхтича, пылкого и своевольного, не привыкшего ограничивать свои желания ничем на свете, - в особенности если он мог подтвердить свою независимость делом, как Виктор Индирский. Право сильного часто было у них законом, и сам король не мог образумить своих буйных подданных. Но теперь Венцеславу невольно подумалось, что и сварожане заразились от них мятежным духом, научились находить странное удовольствие в разрушительном своеволии. И, пока длится война, можно ждать еще худших последствий, чем те, до каких дожили уже. - Так, как ты, можно думать, пока сам ты силен и крепок. А что ты станешь делать, если тяжелая рана или болезнь навсегда лишит тебя силы? - спросил Венцеслав, надеясь неожиданным вопросом смутить противника. Пан Виктор с деланной небрежностью повел плечами. - Я не думал об этом, мне ни к чему! Но теперь скажу, первое, что пришло на ум. Случись такое, я и минуты не соглашусь прожить слабым, завися от других. Убью себя, а если и на это не останется сил, попрошу кого-нибудь оказать мне последнюю услугу. - Ну а старость? - поинтересовался Венцеслав. - Все рано или поздно слабеют в старости. Кто живет для себя одного, к старости остается одиноким, хотя бы певцы и восхваляли его былые подвиги. - Когда старость придет, тогда я и подумаю о ней, - отмахнулся лугиец. - Ты-то наверняка мечтаешь встретить ее важным седобородым боярином в бобровой шубе, окруженным кучей детей и выводком сопливых внучат!.. - Если Боги позволят, пусть будет так, - согласился Венцеслав, которого кольнула мысль о Ладомире: ей скоро подходил срок рожать, как-то она там?.. - Я не вижу ничего оскорбительного в твоих словах, хоть ты, несомненно, хотел меня оскорбить. А у тебя, пан Виктор, нет дома, куда хотелось бы вернуться? Ты не встречал женщину, с которой хотелось бы прожить жизнь, о которой мечтаешь, чтобы она стала матерью твоих детей? - Родительское имение давно заброшено, и я не бываю там. А женщин, которым я нравился, и которые нравились мне, я встречал много, - усмехнулся лугиец. - А привязывать себя на всю жизнь к одной, кем бы она ни была - да ни за что! Разве что и впрямь под старость, когда мои косточки, наконец, попросятся на покой. А до тех пор я уж постараюсь взять от жизни все! Прожив слишком долго с женщиной, мужчина сам превращается в бабу. Его руки слабеют, сердце становится мягким, и он думает слишком много о том, как бы прожить подольше. Князь Венцеслав подбросил еще веток в костер, и в его свете с удивлением взглянул в лицо Виктору. - Откуда ты такое взял? Меня наша история совсем другому учит. У всех наших великих героев были семьи. И Святослав Храбрый, и Лютобор Освободитель были счастливо женаты, когда одерживали свои знаменитые победы, и что-то вовсе не стали слабее! Когда воин идет в бой, защищая свой дом, жену и детей, старых родителей, он гораздо сильнее становится, чем тот, кто бьется за себя одного! Ради своих близких даже робкий человек отважится на такое, чего бы не сделал ради себя. Ты отрекаешься не от слабости, пан Виктор - от величайшей на свете силы! Пан Индирский гневно вскочил на ноги. - Лугийская сила и храбрость, слава лугийского оружия - величайшая сила на свете! Защищайся! Хватит болтать, как баба! Но князь Венцеслав спокойно взглянул на него, не собираясь встать. - Да не стану я с тобой биться, пан Виктор! Вот завтра выберемся отсюда - и увидим, чьем войско первым соберется после бури. Это и будет тебе ответ. А сейчас ложись спать. Не ударишь же ты меня в спину без всякого поединка? С кем другим из лугийцев я бы поостерегся ложиться спать рядом. А тебе, пожалуй, не нужно славы такого рода. С этими словами князь Кречет вновь улегся у костра, и вскоре преспокойно спал, словно в своих покоях. Наконец, и Виктор Индирский последовал его примеру, хоть и менее охотно. На рассвете они услышали топот лошадей и лай собак, затем - голоса. Говорили по-сварожски. Князь Венцеслав вышел навстречу разыскивавшим его воинам. - Благодарю вас, друзья, что разыскали меня, да и сами нашлись так быстро! - Княже, твое войско тебя ждет! Князь Гинтарас собрал всех и пересчитал, как только буря прошла. А лугийцы отступили на полдень. Теперь нам открыт путь в Низовые Земли! Тут только сварожские воины разглядели рядом с князем лугийского полковника. Руки сами потянулись к оружию. Но князь Кречет властно перехватил древки первых двух копий. - Пан Индирский был мне товарищем в эту ночь. Пусть он едет догонять свое войско. По крайней мере, вчера мы с ним не были врагами. Ведь правда, пан Виктор? - Разумеется, - произнес лугиец, садясь на своего коня. - Послушай меня, князь Венцеслав... У меня такое чувство, что мы все же сразились на сей раз. И может быть, ты даже в чем-то одержал победу. Потому что я пока не знаю, что стану делать, когда вернусь к своим, но мне не хочется больше тебя искать. Наши дороги расходятся, и думаю, навсегда. Пожалуй, я могу даже пожелать тебе счастья. - И я тебе, если ты его желаешь, и если оно возможно, - охотно отозвался Венцеслав, пожав руку лугийцу. Тот торопливо подстегнул коня и помчался прочь. А Венцеслав проводил его взглядом, прежде чем поехать со своими воинами в другую сторону. Затем забыл и думать о нем. Что для главного воеводы сварожского войска значит победа над одним-единственным лугийским полковником, когда их еще много в Татевке и у короля Казимира, осаждающего Туровск? Теперь, когда дальнейший путь был открыт, следовало думать о будущем.