Пламя Жар-Птицы

Сварожское воинство переправлялось по мосту через Великую реку. Большая часть его была уже на восходном берегу, собираясь идти к крепости Лебяжьей, которую уже два месяца осаждали лугийцы. Переправа целого войска, с обозом, пушками, зверегорами и осадными сооружениями, заняла немало времени. Здесь, в верхнем течении, Великая река еще мало напоминала ту бескрайнюю, как море, ширь, что разливается ниже, в степях. Но все же, это была довольно широкая река, такую не перейти и не переехать вброд. Поэтому пришлось потратить три дня на сооружение прочных мостов, чтобы двинуться дальше. Но теперь большая часть войска благополучно переправилась на тот берег реки и готовилась двигаться дальше. На широком заливном лугу белели палатки, темнели повозки, горели костры, у которых собирались воины: пришло время обедать. В котлах варился кулеш с сухим мясом. На открытом пространстве далеко разносились голоса. Воины на привале беседовали, смеялись, вспоминая забавные случаи из своей походной жизни, пели песни. Поодаль паслись кони, наслаждаясь обильным и сочным разнотравьем. Еще дальше красно-бурыми глыбами высились зверегоры. Сварожское воинство было готово идти дальше. Теперь на закатном берегу оставались одни литты. Князь Венцеслав ждал, что они перейдут по мостам, однако союзники что-то не спешили покидать лагерь на том берегу. Наконец, на мосту показался литтский воин, посланный князем Гинтарасом. Он, спешившись, подошел к князю Венцеславу, который со своими ближниками выехал вперед, желая узнать, в чем причина промедления. - Мой предводитель, князь Гинтарас, велел передать тебе, великий воевода, что литты не пойдут дальше, пока им не уплатят жалованье! Кто-то из сварожских воевод негодующе вскрикнул. Князь Венцеслав медленно выпрямился в седле, словно не верил своим ушам. - В таком случае, пусть князь Гинтарас сам приедет ко мне, и мы обсудим все условия. Я жду его! С этими словами он вернулся в свой шатер и остался там, сосредоточенно размышляя. Такого он не ожидал. Хотя, конечно, от наемников вполне естественно ждать, что они станут торговаться за каждую куну. Но литтам он больше доверял до этого дня, и полагался на дружбу князя Гинтараса. Не хотелось думать, что литтский воевода так же своекорыстен, как и большинство наемников. Но Венцеслав собирался во всем разобраться и уладить, если это возможно. Довольно скоро приехал князь Гинтарас с другими литтскими воеводами. Он был не в боевом облачении, а в обычной одежде, и, входя в шатер, снял свою широкую бархатную шляпу, украшенную радужными павлиньими перьями. Венцеслав пристально взглянул на него, приглашая сесть. - В чем дело? Почему вы отказываетесь идти дальше? - поинтересовался он с ледяной вежливостью, совсем не похожей на обычные его интонации. Литт заметно смутился, опустил глаза. - Я хочу, чтобы ты знал, Венцеслав: я всю жизнь буду гордиться нашей дружбой! Подобных тебе людей мне не доводилось встречать и в нашей стране, а не только у вас. Я благодарен Богам за то, что позволили мне воевать с тобой вместе. - Тогда почему ты теперь готов оставить меня одного? - прервал его князь. Вместо ответа Гинтарас взял из рук сопровождавшего его воина ларец, в котором лежали важные бумаги. Князь Венцеслав увидел скреплявшую их печать с леопардом - знаком Великого Княжества Литтского. - Нам приказано идти с вами, лишь пока ты будешь нам платить. Иначе - прости, но нам придется повернуть обратно. Я высоко ценю твою дружбу, но приказ великого князя - выше самых лучших личных побуждений. - Звучит разумно, - согласился Венцеслав, прочтя бумагу, написанную, разумеется, на литтском языке. - Но ты же знаешь, Гинтарас: у меня сейчас нет денег. Все, что было, я вам заплатил еще во Влесославле. Царь не может ничего послать, чтобы не перехватили враги. Подожди, пока освободим Медведицу: тогда уж разочтемся с вами за все сразу. Вместо ответа литт развернул перед полководцем второй лист, скрепленный великокняжеской печатью. - Сожалею, но не могу нарушить наш долг! Здесь указано, что, если вы перестаете нам платить, мы должны тотчас повернуть назад, - вкрадчиво проговорил потомок хитроумного князя Радвиласа. Прочтя это послание, князь Венцеслав не мог не представить себе последствий ухода литтов. Правда, по пути из Влесославля, несмотря на многочисленные сражения, его войско настолько усилилось, что в нем терялись литтские пять тысяч человек. Но по уровню военной подготовки сварожанам было еще далеко до обученных солдат, и обойтись без литтской выучки все еще было трудно. Кроме того, он не взялся бы угадать, что сделают литты, оставшись в чужой стране без всяких обязательств. Они могли, чего доброго, переметнуться к самозванцу и лугиям. А даже если нет, то на обратном пути наверняка постарались бы себя вознаградить за счет и без того разоренного сварожского населения. После всего, что узнал Венцеслав из посланий великого князя и поведения самих литтов, трудно было ожидать от наемников бескорыстия. Нет, он знал, что не может позволить литтам покинуть его войско. А Гинтарас, угадав сомнения князя Кречета, указал остро отточенным ногнем на одну из строк в предписании великого князя: - "Если вам не будет уплачено в срок деньгами и ценностями, требуйте во владение Литтского Великого Княжества пограничные земли - город Темноборск с его окрестностями". По-моему, написано вполне ясно, - продолжил литтский воевода уже от себя. - Когда Темноборск станет литтским городом, мы пойдем с вами дальше. Сварожские военачальники, собравшиеся на совет, изумленно переглядывались, не смея поверить в такую наглость литтов. Глядели на Гинтараса с его спутниками все злее, и лишь присутствие князя Кречета заставляло сдерживаться. Наконец, вскочил с лавки Горислав Одинцов, что ездил заключать договор с литтами. - Князь Венцеслав Станимирич, ты не должен уступать никому ни пяди сварожской земли! Только сам царь властен принимать такие решения! - Мы сейчас слишком далеко, чтобы я мог спросить дозволения у царя, - вздохнул Венцеслав. - Ответ, как я понимаю, требуется немедленный. Иначе литты уйдут сейчас же. Князь Гинтарас угрюмо кивнул в ответ. - Елень, принеси бумагу, перо и чернила! - приказал Венцеслав. Тут уже его подчиненные сварожане глядели на полководца, словно опасались, что он внезапно сошел с ума или околдован. - Княже, неужели ты собираешься без ведома царя отдать Темноборск литтам? - в страхе воскликнул Одинцов. - А что мне остается? - вздохнул Венцеслав, взяв бумагу и собираясь подписать договор. - Видят Боги, я не по своей воле должен самоуправствовать! Надеюсь, что царь Станимир Тихомирич поймет. - Если царь и поймет, не поймут другие! - Руслан Буянов сделал движение, как будто готов был помешать князю подписать договор. - Теперь у твоих недругов, княже, будет повод тебя порочить! Станут говорить, будто ты по своей воле раздаешь сварожские владения! Могут и самого царя настроить против тебя! - Царь, я уверен, во всем разберется и поймет, действовал ли я как изменник или как усердный слуга ему и царству, - непреклонно произнес Венцеслав, подписывая договор. - И говорите осторожней! Не давайте повод нашим литтским друзьям думать, что у меня есть на Медведице слишком сильные враги. С этими словами он скрепил договор своей печатью и передал его князю Гинтарасу. Тот бережно сложил важную бумагу в ларец и неожиданно поклонился Венцеславу, повинуясь какому-то внезапному повелению сердца. Даже ему, иностранцу, было ясно, какое важное и, быть может, судьбоносное решение сейчас принял сварожский полководец. - Ты и вправду необыкновенный человек! Я много встречал героев, храбро бьющихся с любым врагом на поле боя, но никогда не видел, чтобы кто-то, осознавая все последствия, осмелился принимать такие важные решения. Князь Венцеслав заставил себя улыбнуться, преодолевая внутреннее напряжение. - Вы же мне не оставили выбора... Но теперь, я надеюсь, вы идете с нами? - Идем! - Гинтарас порывисто протянул руку Венцеславу. - Я и сам безумно рад, что не нужно расставаться с тобой! А на Темноборск у литтов есть некоторые права, согласись? Ведь он долгое время был литтским городом. Как раз в Темноборске правил князь Саулис, прежде чем вернуть законное великое княжение - благодаря помощи сварожан, кстати. - А я мог бы тебе напомнить, что еще прежде того Темноборск долгие века был сварожским княжеством. Как раз темноборская княжна Светлана была супругой Святослава Храброго, именно там они играли свою свадьбу, - отозвался Венцеслав без улыбки. - Однако я думаю, ни к чему вспоминать прошлое, когда решаются настоящее и будущее. Сейчас главное, что вы с нами! - Я сейчас же прикажу отослать договор в Айваре, и мы перейдем реку! - заверил Гинтарас. - Не бывать лугийцам в Лебяжьей! Мы погоним их так, что пух и перья полетят! - Хвалиться будем после победы! - прервал его Венцеслав. - Поспеши переправиться, а после разберем мосты. Нельзя терять время. А то, я слышал, тебя твои воины между собой называют: "Ленивый Гинтарас". - Меня? Не может быть! - с преувеличенным удивлением воскликнул литтский полководец, сдерживая смех. - Ну, я им покажу, кто у нас ленивый! Сейчас же будем готовы! В тот же вечер литты приготовились к походу вместе со сварожанами, и воины зажгли ненужные более мосты, чтобы не послужили в другой раз их врагам. Длинные огненные дороги соединили два берега Великой реки. Да только ненадолго: прогоревшие бревенчатые настилы стали рушиться, оседать, и с громким плеском уходили в воду. Когда огонь погас, воины позаботились убрать от берега все, что не сгорело, чтобы никто не восстановил мосты. В этом им помогали зверегоры. Могучие животные заходили в воду чуть ли не до самой холки, выворачивали хоботом обгоревшие сваи, а заодно сами плескались и поливали друг друга, набрав в хобот воды. Косматым великанам было жарко поодаль от их холодной родины, и они рады были освежиться. На голове самого большого зверегора стоял, балансируя руками, десятилетний сын Малика. С младенчества привыкший к огромным животным, он управлялся с ними даже ловчее, чем его отец. А Темногривый был для мальчика самым близким другом. По приказу маленького хозяина он послушно, как собака, становился на задние ноги, подсаживал мальчика на крышу или на дерево. Сейчас маленький погонщик, забравшись на голову зверегору, прыгнул оттуда в воду, как с вышки, и заплескался, громко смеясь. Тогда Темногривый шагнул за ним и, ухватив хоботом, водворил обратно. Только что не отшлепал для порядка, как строгий воспитатель. Но мальчишка не растерялся. Тонкий и гибкий, прожаренный солнцем, голый, кроме набедренной повязки, он затанцевал босыми ногами на огромной голове животного и закричал: "Хурррууу!", подражая трубному реву зверегоров. В ответ Темногривый вскинул хобот вверх и сам затрубил, а за ним и остальные зверегоры. Рев двенадцати огромных животных огласил пространство на много верст вокруг. А сварожане и литты весело переговаривались, глядя на маленького мальчика рядом с огромным зверем. Уже два с половиной месяца лугийцы осаждали крепость Лебяжью, стоявшую на высоком берегу Великой реки. Из первоначального числа ее защитников осталась едва ли половина. Съестных припасов становилось все меньше, их выдавали понемногу, рассчитав нужное количество, чтобы лебяжинцам сохранять силы. И все-таки они не сдавались, хотя лугийцы и обещали всем жизнь и почетный плен. Напротив, мужественные защитники крепости были полны решимости подражать в твердости жителям Туровска, который уже полгода сопротивлялся лугийскому королю. Не только воины, но женщины и дети, и простые поселяне, набившиеся из окрестных сел под защиту каменных стен, отражали каждый натиск врага. Стоило лугийцам подступить к стенам, как их встречали мушкетные и пищальные пули, стрелы, копья, потоки кипящей воды и смолы. И нападавшим приходилось отступать ни с чем. Осаждавшие лугийцы роптали, им надоела долгая осада. Их вожди уверяли, будто в Лебяжьей хранятся сокровища, завладев коими, они сказочно обогатятся на всю жизнь. Каждый вечер в лугийском становище шумно пировали, как будто уже одолели всех врагов; так они не давали пасть духом своим воинам и самим себе. Распоряжавшийся осадой пан Подгурский ни за что на свете не согласился бы отступить, не взяв Лебяжьей, и вернуться несолоно хлебавши в Татевку. Он прекрасно знал, что его товарищи там станут изводить насмешками, ибо среди лугийских военачальников не было настоящей дружбы, а царило постоянное соперничество и зависть к любому успеху своих собратьев. В первую очередь, сам гетман Вышанский презрительно принял бы Подгурского, если тот не возьмет Лебяжьей. Потому-то пан Болеслав Подгурский не мог вернуться с позором, он стремился сам унизить Вышанского. И ради этого продолжал упорствовать, хотя, откровенно говоря, и ему давно надоело осаждать Лебяжью. Он попробовал было обмануть лебяжинцев. Послал к ним вестника - сварожского перебежчика, который их смутил черной вестью: - Неужели вы, доблестные витязи, не знаете, что князь Кречет, на помощь которого вы надеетесь, уже разбит паном Подгурским, и войско его рассеяно? Ответ лебяжинцев был таков, что перебежчик, едва живой от страха, спасся бегством. Ему сохранило жизнь лишь звание посла. - Врешь, подлая собака! Когда скажут, что князь Венцеслав Станимирич разбил вашего Подгурского, и всех вас гонит, как зайцев - вот тогда поверим! После этого лугийцы утратили надежду, чтобы Лебяжья сдалась на милость победителей. А между тем, они знали, что князь Кречет и вправду идет на выручку непреклонной крепости. Молва о необычайных дарованиях молодого полководца уже успела широко распространиться; воины, которым довелось от него бежать, рассказывали, какие чудеса творят войска под его началом. Во время последнего отчаянного штурма лугийцам удалось было вскарабкаться на Восходную башню. Проникнув через волоковое оконце на чердак, уже решили, что победа одержана. Однако на башне гнездились целые стаи черных воронов, и в это время они как раз растили птенцов. Вообразив, что их гнездам грозит опасность, вороны бросились на лугийцев и выклевали глаза первым воинам, что забрались в окно. Ослепленные сорвались в ров и погибли. Этот случай все сочли несчастливым предзнаменованием, и никто больше не решился лезть в башню. Опять поднялся ропот, многим хотелось уйти. Пан Подгурский едва смог воодушевить войско, чтобы продолжать осаду. Хотя в ее надобности все больше сомневался и сам. Вечером в лугийском становище опять был большой пир. Вина и хмельные меды лились рекой. Кругом звучали шумные хвастливые беседы воинов и офицеров. Среди них бродили совсем иные люди, не имевшие прямого отношения к войне. Маркитантки в пышных юбках; слуги лугийских панов, ожидавшие приказаний; лекари; гадатели и волшебники, или люди, выдававшие себя за таковых; нищие, которых много скиталось повсюду. Время от времени кто-нибудь из лугийцев подзывал таких людей, чтобы о чем-то спросить или приказать, а чаще - просто ради шутки. Напоить допьяна встретившегося бродягу, заставить плясать охмелевшую женщину, - подобные грубые проделки считались забавными у одичавших на войне лугийцев. Одна из таких нищих скитальцев как раз медленно брела по лугийскому становищу, то и дело останавливаясь, как бы желая что-то отыскать. Женщина казалась еще молодой, но была так худа и черна от солнца, в таком невообразимо изорванном, потерявшем цвет летнике, под которым виднелись ребра, что и самому распущенному воину не вздумалось бы на нее польститься. Вдобавок, у нее на правой щеке белел шрам, и часть уха была стесана. За плечами нищая несла заплатанную котомку, совсем пустую. Впрочем, пока она бродила по становищу, кое-кто из воинов подал ей несколько кусков мяса и половину пирога. Женщина принимала их, благодаря и прося Богов помочь ее благодетелям, но без излишнего раболепия, свойственного нищим. А кое-кого даже удивил сухой жестокий блеск ее глаз. Наконец, уже под вечер, нищенка покинула становище и скрылась в лесу. На рассвете она, переодевшись в мужскую домотканую сорочку и штаны, была уже в другом становище, рассказывая самому князю Венцеславу обо всем, что видела, подробно описав расположение лугийских войск по отношению к осажденной крепости. - Я слышала, княже, что они собираются засыпать ров и по нему дойти до ворот, - закончила женщина свое повествование. - Они не успеют. Мы придем раньше, - пообещал Венцеслав. - Ты молодец, Озимка! Можешь идти отдыхать, - и, повернувшись к стоявшему тут же Чудину, князь подмигнул: - Ну как ученица, справляется? Разведчик широко ухмыльнулся, взглянув на Озимку. - Мне у нее учиться надо! Любого врага вокруг пальца обведет. Кому придет в голову опасаться безобидную нищенку? Какой пан заподозрит в ней твою лазутчицу? Князь Венцеслав пожал руки им обоим, как равным себе. - Вы оба делаете очень важное для Сварожьих Земель дело! Если я не смогу вас наградить достойно, то Боги вознаградят, здесь или там! При этих словах князя его лазутчиуи горячо заверили, что они вовсе не мечтали о наградах, и ничего не хотят сильней, чем скорейшей победы и его, княжеской, благодарности. Князь Венцеслав простился с ними поехал устраивать полки, думая о том, что искренняя любовь к отечеству чаще живет в сердцах простых людей, чем у богатых и знатных. Погожим летним утром крепость Лебяжья белела посреди зеленой луговины, под светло-синим небом. В спокойной глади воды ее перевернутое отражение вправду казалось белоснежным лебедем, готовым взмыть в небо. Сварожане налетели, как вихрь, как раз когда их противники, очнувшись после пиршества, тащили лестницы и фашины, которыми собирались засыпать ров. Ударили разом в середину и в боков, собираясь опрокинуть лугийское становище. Однако лугийцы были наготове, собираясь на решающий штурм. В храбрости им никто не отказывал, а теперь, когда из головы еще не выветрился хмель, они были особенно ожесточены. Встречная волна поднялась навстречу сваорожской и сшиблась изо всех сил. И закипела бешеная рубка, дикая смесь из блеска стали и потоков крови, изрубленных и еще живых бойцов, боевых кличей и дикого ржания вздыбившихся лошадей. Те, кто хотел выстоять, в этой свалке должны были работать мечом или пикой, точно косцы в высоком разнотравье. Только здесь сама Морана-Смерть косила их руками жизни других людей. Кругом падали со стонами воины обеих ратей, сетуя на свою безвременную гибель. Но некому было услышать их жалобы. Сквозь сумятицу боя князь Венцеслав разглядел, что лугийцы устремили основной удар не в середину его войска, а с боков, собираясь окружить сварожское войско. "Это ничего! Зверегоры их встретят!" - подумал он, отражая натиск противника с такой силой, что лугиец в богатых доспехах, с плащом из леопардовой шкуры, замертво рухнул с коня; кровь брызнула рекой во все стороны. Князь не ошибся. Когда лугийцы собирались взять сварожское войско в клещи, ударив с флангов, из леса донесся рев, и, ломая деревья, вышли огромные животные, при виде которых лугийские кони заметались в ужасе. Устрашающий облик и трубный рев зверегоров пугали лошадей сильнее, чем опасности битвы. Лугийские фланги смешались. Наступление захлебывалось: кони ни за что не могли подойти ближе к зверегорам. В этот час князь Венцеслав успевал видеть не только то, что было рядом, но и всю панораму сражения. Он видел, как осажденные лебяжинцы стреляли со стены по лугийцам, метали копья и стрелы. За оружие взялись даже женщины и дети. Вот совсем еще маленький мальчик тащил за дуло тяжелую для него пищаль и, дотащив, передал мальчику постарше, наверное, брату. И тот, положив пищаль на каменный выступ, выстрелил, а высокий лугиец кувырком скатился с коня. А тем временем осажденные лебяжинцы поспешили спустить мост и впервые за два месяца выехали в поле, на помощь войску князя Кречета. Видя все это, князь Венцеслав почувствовал радость, какой не знал, кажется, еще никогда в жизни. Из глаз его потекли слезы умиления, когда он увидел, как самоотверженно и храбро сварожане бьюся за свою родину, за свободу. И вчерашние пахари, ремесленники, торговцы сейчас не уступали мужеством опытным воинам. "Если уж наши люди знают, за что бьются, и их не надо направлять, чтобы шли в бой - значит, мы уже одержали победу! - осенило его. - Если бы только лугийцы поняли, с каким сердцем нынче идут в бой сварожане - мигом вернулись бы к себе домой, и внукам заказали бы идти к нам с войной! Но, к сожалению, в каждом поколении рождаются дураки, что считают, будто им удастся больше. Уже многих учили наши предки, да вот и нам выпало тоже. Может статься, придется и следующим поколениям. Но до тех пор, пока сварожане готовы защищать свой дом, их никому не одолеть!" Солнце еще не подошло к полудню, а лугийские полки, рассеянные и разбитые, бежали прочь, чтобы принести в Татевское становище весть о новой победе князя Кречета. Этим вечером, выслав разведку, дабы убедиться, что враги не вернутся внезапно, князь Венцеслав позволил своему войску отдыхать и веселиться. Все чувствовали, что им нужен праздник после этой битвы, самой тяжелой после начала освободительной войны. И там, где только накануне гордые лугийцы старались показной пышностью рассеять охватившее их уныние, сейчас сварожане праздновали свою победу, а заодно - справляли тризну по погибшим. И радость, и печаль их шли от сердца, не выставлялись напоказ. Беседуя за чаркой, воины не раз вспоминали все события битвы и, конечно, восхваляли князя Венцеслава Станимирича, который привел их к новой победе и, если так пойдет дальше, не замедлит очистить Сварожьи Земли от захватчиков. Сварожские воины глубоко верили в дарования молодого полководца, и готовы были ради него идти в огонь и в воду. - Да пошлют Боги счастья и долгой жизни князю Венцеславу Станимиричу! - поднял чашу Зван из Красного Бора. - А, если Боги и о нас немного радеют, пусть поскорей поставят князя Венцеслава государем Сварожьих Земель! Сидевшие тут же воины, не задумываясь, осушили чаши за то, чтобы князь Венцеслав скорей сделался царем. Это пожелание услышал Полюд и, помрачнев, подошел к ним. - Ты что болтаешь, олух? - свирепо напустился он на Звана. - Или не слышал, что на князя Венцеслава Станимирича и без того плетутся сети и куются ковы на Медведице? Вот передаст кто-нибудь на Медведицу твою болтовню, и что подумает царь Станимир Тихомирич? Что воины его племянника не почитают царское величество и мечтают, чтобы князю Венцеслав Станимирич ссадил своего дядю с престола? И что тогда будет с князем, ты подумал? - Ой! - Зван испуганно зажал рот ладонью. - Вот тебе и "ой", дурень деревенский! Как бы еще не повредило князю Венцеславу Станимиричу, что отдал Темноборск литтам. А тут еще ты ему желаешь поскорей стать царем. Никто ведь не поверит, что от себя! А у князя на Медведице много врагов. И первый из них - царский брат, князь Годослав Тихомирич! Тяжело вздохнув, Полюд ушел прочь. Он сам, в сущности, был согласен с пожеланиями Звана, как и большинство сварожских воинов и воевод. Но, послужив на Медведице, он знал, что там много влиятельных людей, враждебных князю Венцеславу. Так что само усердие его приверженцев могло повредить молодому полководцу.