Пламя Жар-Птицы

Становище в Татевке в самом деле переживало трудные времена. Их скорый успех закончился, как только начал наступление князь Венцеслав. Теперь из рук лугийцев ушли большая часть захваченных ими сварожских городов. Озлобленные, раздосадованные лугийские вояки собрались в Татевку, старались кутежами и хвастливыми беседами заверить себя, что скоро отвоюют все потерянное. Тут как раз к гетману Вышанскому и другим полководцам воззвал король Казимир, приглашая их под Туровск, который до сих пор безуспешно осаждал. Узнав о королевском послании, пан Подгурский просил гетмана Вышанского бросить Татевское становище вместе с их ставленником-самозванцем. - А мои деньги, вложенные в этого грязного конюха! - огрызнулся Вышанский. - Надо же мне получить, наконец, все, что он мне задолжал! Да, теперь самозванца, окопавшегося в Татевке, удерживали на плаву лишь его колоссальные долги лугийцам и разномастному сборищу, следовавшему за "царем Избором". Он обещал им заплатить пять миллионов золотых, как только воссядет на престол в Медведице. И лишь надежда получить обещанное заставляла лугийцев оставаться в Татевском становище, даже когда дела пошли из вон рук плохо. Сам претендент в сварожские цари вовсе готов был пасть духом. Он уж жалел о том дне, когда его господин, пан Вышанский, выбрал его в цари. Ему думалось, что царство упадет в его руки легко, и он будет до конца своих дней купаться в роскоши, веселиться и приказывать другим, вместо того чтобы работать и подчиняться. Роскошную жизнь ему в Татевке обеспечили в самом деле. Да еще и жена - красавица-пани, которая раньше не удостоила бы его и взглядом. Но вот слушаться пана Вышанского ему приходилось по-прежнему, а тот все меньше считался со своим ставленником. Когда дошли слухи, что князь Кречет с большим войском идет на Татевское становище, гетман и другие паны уже открыто стали говорить об уходе. Раздраженный и испуганный, "царь Избор" возмутился: как это - его хотят бросить на произвол судьбы? - Ты не имеешь права меня бросить! Ты обещал, что я буду царем! - решимости в голосе не хватило, чуть не сорвался на визг, как побитый пес. У пана Вышанского и без того нервы были на пределе, а накануне он еще много выпил на пиру. Теперь он громко топнул ногой, зарычал так, что у находившихся рядом заложило уши: - Ты кто таков, жалкий конюх, песья кровь?! Я тебя вытащил из грязи, отмыл от навоза! Я же и уничтожить тебя могу! После этого самозванец струсил не на шутку. "Пришибет, и уйдет к королю! Я ему больше не нужен!" И в тот же день "царь Избор", переодевшись в более привычное платье слуги, сбежал из Татевского становища в Соболевск, где пока еще держали его сторону. Он даже не вспомнил о Заславе, которая, узнав о бегстве супруга, лишь презрительню сплюнула: - Трус! Сбежал, вместо того чтобы бороться за свое царство! Ну а я покажу всем, что у меня мужества больше, хоть я и родилась женщиной!.. Для Заславы Войцеховской последние месяцы в Татевском становище тоже были нелегки. То, что самозванец, ставший ее мужем, груб и бесчестен, как и его окружение, само по себе тяготило образованную, обладавшую изящным вкусом пани. Однако она решилась все вытерпеть ради сварожского престола. Корона-шлем, сверкающая драгоценными каменьями, манила Заславу днем и ночью. Но теперь похоже было, что это наваждение развеется, как сказочный сон. Однако пани Войцеховская ни за что на свете не согласилась бы вернуться в Лугию потерпевшей поражение, чтобы соотечественники смеялись над бывшей сварожской царицей. Она готова была до последнего отстаивать свои права. Назло своему мужу (если бы можно было стать царицей без него!) Назло всем сварожанам, которых она когда-то видела такими податливыми, и которые теперь вдруг сделались злы и упорны. Назло князю Кречету. Назло лугийскому королю и его гетманам ибо что ей их величие, когда она должна сама быть царицей! И вот однажды в последних днях зимы, Заславу разбудил отдаленный грохот пушек, словно отзвук небесного грома. Она растолкала своих прислужниц, велела подать ей мужскую одежду. В военном кунтуше с серебряной шнуровкой, в бархатных штанах и высоких сапогах, с убранными под соболью шапку волосами, она была едва ли не очаровательней, чем в женских нарядах. Стройная и гибкая, Заслава казалась юношей, впервые пришедшим на войну, однако отвагой не уступавшим старшим витязям. На щеках ее играл алый румянец, а глаза метали пламя. - Ой, государыня, лучше бы тебе уехать! Здесь вот-вот начнется бой! - умоляла ее, заламывая руки, пышнотелая пани Раницкая. - Не дело женщины видеть битвы... - Хватит! Мы уже повидали много такого, что не каждому мужчине доведется! - топнула ногой Заслава. - А где мой паж? - Сварожский князь? Он вчера много выпил на пиру у гетмана Вышанского. Теперь, должно быть, спит. - Жаль! - скривилась Заслава. - Ну почему мужчины - такие ничтожества? Почему в трудный час женщине приходится все делать самой?! Князем, о котором шла речь, был Глеб Белецкий, против своей воли оказавшийся в Татевском становище. Другие изменники принимали его за своего, Заслава из прихоти произвела его в пажи, но сам он все больше сожалел о роковом повороте судьбы. Сторонником самозванца он никогда не был, а наглядевшись предостаточно в Татевском лагере, возненавидел его и лугийцев. Готов уже был возненавидеть князь Глеб и Заславу, в которую, как ему казалось прежде, был влюблен. У него не укладывалось в голове, как она может делить постель с грубым отвратительным мужланом, как на пирах кокетничает с лугийскими военачальниками, - и все ради власти, на которую не имеет никаких прав. Он не хотел на нее глядеть, и все равно глядел на каждом пиршестве, не в состоянии отвести глаза. И ненавидел с каждым днем все сильнее - Заславу, и ее окружение, а сильнее всех - самого себя, за то что так глупо оказался в их руках. Иногда Глеб думал сбежать из Татевки, придти к сварожанам и верной службой искупить свою вину. Но в памяти вставал тот летний день на уютной полянке, когда лугийцы отбили Заславу, и он думал, что за такое не будет прощения. Ведь он тогда спас жизнь Заславе. За это его казнит царь, да и любой сварожский воевода. А смерти Глеб Белецкий все еще боялся, хоть и такая жизнь ему опротивела. И он жил: день да ночь - сутки прочь, как и многие в Татевском становище. Если выпить побольше вина, время проходило еще скорее, и можно было на время забыть угрызения совести. Вот и утром, когда сварожане напали на Татевское становище, Глеб даже не сразу понял, что происходит. А между тем, лугийцы и сварожские перебежчики спешно строились и куда-то мчались галопом. Снова, уже ближе, заревели пушки. Земля дрожала от топота копыт. Заславе подвели лошадь. Отличная наездница, она вскочила в седло и помчалась искать хоть кого-нибудь из лугийских вождей, чтобы вдохновить их защищать Татевское становище. Встречая по пути воинов, она призывала их с собой, так что вскоре ее сопровождал целый отряд. - Все, кто мне верен, за мной! За царя Избора! - кричала она, горяча своего коня. Гетмана Вышанского она застала возле рва, через который были перекинуты мосты. По ним переправлялись воины, строились вместе, но не спешили вперед. Быки медленно потянули повозки, прежде составлявшие внутренние укрепления становища. Пан Вышанский, сидевший на коне, наблюдал за сборами своих людей. Лицо у него почему-то было красным, глаза лихорадочно блестели. - Пан гетман! Что ты задумал? - воскликнула Заслава, подъезжая к нему. Он вдруг закашлялся, и не сразу смог говорить. - Собираюсь свернуть лавочку и идти под Туровск! А тебе, пани царица, лучше бы убраться отсюда. Скоро здесь будут сварожане. Заслава задохнулась от возмущения. - Как это - убраться?! Я - сварожская царица! Куда я уйду? - В Соболевск, к своему мужу - слепленному мной ничтожеству. Или еще куда-нибудь. Впрочем, мне наплевать... - тут Вышанского снова потряс приступ кашля, и он согнулся в седле. - Ах, Чернобог меня побери, надо было все закончить раньше! Досиделся до легочной лихорадки из Медведицы!.. - Хоть бы тебе сдохнуть от нее поскорее! - пожелала Заслава на прощание бывшему союзнику. Пожелание ее, кстати, сбылось: пан Вышанский не доехал до Туровска, умер по дороге. Узнав об этом, Заслава Войцеховская еще сильнее уверилась в своих волшебных дарованиях. Но то было после. А сейчас, убедившись, что на лугийцев рассчитывать нечего, Заслава помчалась туда, где возле укреплений толпились все, кого отступавшие не взяли с собой. Она прыгнула с коня на повозку, закричала, размахивая пистолетом: - Стойте до конца, воины истинного царя! Государь Избор наградит каждого из вас! Где ваше мужество, воины? Глядите - я, женщина, не трепещу перед врагом! Немногочисленные защитники готовились использовать укрепления, чтобы не допустить врага. Первым, что увидела Заслава, были высокие башни на полозьях, обшитые железом. Едва она успела удивиться, как передняя башня извергла такой залп огня, что сразу многих людей возле нее смело как вихрем. Воровская царица зажмурилась, когда совсем рядом падали замертво люди, и горячая алая кровь хлестала из их ран. Саму же ее спасло лишь то, что один из воинов ухватил ее за руку и стянул вниз, на землю. Оттуда, скорчившись под перевернутой телегой, Заслава видела, как медленно, но верно ползут башни, оснащенные огненным боем. По ним тоже стреляли, но пули безвредно ударялись о железо. Прошло какое-то время, прежде чем Заслава увидела, наконец, обычных людей. Они строились к битве, готовясь захватить Татевское становище. Заслава даже поднялась на ноги, чтобы лучше разглядеть их. Ее внимание привлек высокий всадник на белом коне, в сверкающих серебром доспехах. Он указывал воинам, распоряжался, но за дальностью расстояния женщина не могла расслышать его слов. - Кто это? - спросила Заслава, не сводя с него глаз. Спасший ее воин помрачнел. - Кто же, как не князь Кречет, главный воевода! Я его видел под крепостью Лебяжьей. Он сам привел войско. - Князь Венцеслав! - побледневшими губами прошептала Заслава. - Почему я прежде не думала о нем? Она вспомнила бывшего великого мечника, которого ценил ее первый муж. В то время она не придавала значения юноше, выдающемуся только знатностью рода, да еще заметной внешностью. Откуда ей было знать тогда, что он так скоро проявит героические задатки, что в его руках будет судьба Сварожьих Земель?! - Венцеслав Кречет! Мне следовало приглядеться к тебе гораздо раньше, - одними лишь губами проговорила царица смуты. - Тогда мне удалось бы тебя привлечь. Недаром говорят, что ни одна женщина не способна нравиться мужчинам сильнее, чем я... А теперь поздно! Он не захочет разделить со мной власть, которая вот-вот, как спелый плод, упадет ему в руки и без меня! Не захочет наследовать грубому скоту! Значит, мне надо позаботиться о себе. Я не должна попасть в плен... Вскочив снова на коня, Заслава сделала знак своим воинам: - За мной! К царю, в Соболевск! Она еще что-то кричала, но сама едва могла расслышать свой голос в грохоте выстрелов, в скрипе движущихся башен и ржании лошадей. На одно жуткое мгновение ей показалось, что никто так и не услышит ее, и она останется одна среди подступающих врагов. Но вот воины окружили ее, собрались заодно, прикрыли царицу. И как раз вовремя - едва Заслава подумала с облегчением, что находится вне опасности, как меткая пуля опрокинула с коня воина, бывшего рядом с ней. Алая жгучая струя крови брызнула ей в лицо. Заслава вскрикнула, пришпорила коня и оглянулась, притягиваемая непреодолимым любопытством. Самоходные башни раздвинулись в стороны, и из-за них вышли несколько огромных мохнатых зверей. Они приблизились к укреплениям, и один из зверей ухватил чудовищно длинным носом большую связку бревен, швырнул на землю и оглушительно затрубил. Его рев подхватили остальные сородичи, и все остальные звуки исчезли в неистовом трубном гласе зверегоров. Услышав его, лугийские кони помчались вперед, как не удалось бы добиться никакими шпорами. Когда Заслава, наконец, совладала с лошадью настолько, чтобы без опаски оглянуться назад, ей уже издалека представилось следующее зрелище. Двенадцать исполинских животных разрушали укрепления Татевского становища. Выворачивали из земли опорные столбы, разбрасывали стены, разбивали цепи. Все это очень быстро превращалось в груду обломков под ногами мохнатых великанов. Вот человек, сидевший на спине одного из них, передал горящий факел своему зверю. Тот взял его хоботом, как рукой, и швырнул в разбитые остатки укреплений. Дерево быстро занялось, вспыхнул огонь. С других сторон, между тем, тоже поджигали опустевший лагерь, и скоро над Татевским становищем запылало яркое рыжее пламя. Его увидели со стен и холмов осажденной Медведицы, и сердца горожан загорелись радостью. Все сразу поняли, что горит ненавистное Татевское становище, так долго душившее медвединцев, как веревка на шее. - Мы освобождены! Война закончилась! - радостно восклицали и знатные люди, и простой народ. - Князь Венцеслав Станимирич нас спас! - толковали горожане, глядя, как среди прозрачного света ранней весны реет высокое пламя. Сейчас, в дневном свете, в нем не было зловещих багровых сполохов, что явственно различаются в огне ночью. Это пламя было светлым, золотым, как на сварожских знаменах. Оно высоко взвилось на ветру, как крылья волшебной Жар-Птицы - древнего, как мир, символа обновления, знака нескончаемости жизни. А в разоренном становище тем временем еще продолжались последние стычки с оставшимися сторонниками самозванца. Но большинство предпочитали сдаться в плен. Среди пленников оказался и Глеб Белецкий. Когда послышался шум битвы, он проснулся и выбежал из дома, где ночевал. Даже вчерашний хмель выветрился у него из головы, когда он понял, что пришли сварожане. Увидев издалека Заславу, он кричал ей, но она не взглянула в его сторону. Потом на него надвинулась свалка битвы, грохочущая деревом и железом, и он, вспомнив, что родился на свет сварожанином, дрался против лугийцев среди рушащихся укреплений становища. Но битва была недолгой. Он сцепился с каким-то лугийцем, но тут откуда-то сверху прилетела горящая балка и ударила их обоих. Очнулся Глеб много позднее. Уже вечерело. Руины становища продолжали гореть. Но его, видно, перенесли поодаль, куда не доходил жар пламени и дым пожара. На оголившейся, в пятнах снега, земле, он лежал среди других пленников, на постеленном плаще. Вокруг них стояли сварожские воины с копьями и пищалями. Одним, вроде бы, была женщина с рубцом на щеке, но Глеб не был уверен: в глазах все плыло. Прошло некоторое время, прежде чем его подняли под руки охранники и повели туда, где в окружении сварожских и литтских военачальников находился князь Венцеслав. Они не сразу узнали друг друга. Венцеславу трудно было признать своего бывшего приятеля, прежде всегда веселого и жизнерадостного, в угрюмом изможденном человеке. В свою очередь, Глеб не сразу решился поднять глаза на первого сварожского воеводу. А когда решился, не мог соотнести облик величавого витязя с тем, кого знал прежде. Князь Кречет сильно изменился, особенно за последние два года, когда на нем одном лежала ответственность за спасение царства, когда приходилось вести войска в бой и единолично принимать трудные решения. Пережитые испытания закалили Венцеслава и сделали его лицо суровым. Никто бы сейчас не дал ему его лет. Стоя перед ним, Глеб Белецкий чувствовал, что нельзя заговорить первым, как если бы стоял перед царем. Настоящим, а не ряженым, из Татевского становища. Надо было ждать, пока он заговорит сам. Когда Венцеслав, прервав беседу со своими ближниками, обратился к Глебу, в его интонациях вовсе не звучало ни гнева, ни упрека. Скорее - вежливое сочувствие. - Значит, остался с нами? Ну и хорошо. Рад тебя видеть на стороне правого дела. Едва разобрав смысл его слов сквозь тупую головную боль, Глеб глухо проговорил невпопад: - Все разбежались, все! Самозванец уехал в Соболевск, лугийцы - в Туровск, Заслава - неизвестно куда... Венцеслав заметно помрачнел. - Знаю. Их преследуют князь Гинтарас и Вингольт, - кого "их", он не уточнил, видимо, его воинам и так было ясно. - Нам еще не раз придется схлестнуться с лугийцами, прежде чем окончательно их изгоним за пределы Сварожьих Земель. И у тебя, Глеб, еще будет время сразиться с врагом, если ты все твердо для себя решил. Сейчас ступай, отдохни. Тебя ударило по голове горящим бревном. Только сейчас Глеб нащупал на голове повязку. Осознав оказанную милость, он поклонился было, но зашатался и чуть не упал, не поддержи его Венцеслав. - Благодарю тебя за все, князь Венцеслав Станимирич! Если бы я всегда все понимал правильно, как ты... - Это ничего. Конь о четырех ногах - и то спотыкается, - улыбнулся Венцеслав, передавая Глеба в руки воинов. Услышав их разговор, воевода Одинцов тихо сказал князю: - Венцеслав Станимирич, ты опять поступаешь неосторожно, милуя мятежника без разрешения государя. - Я при первой возможности попрошу у государя милости для князя Белецкого и тех пленных, что примкнули к самозванцу по заблуждения, не имея злого умысла. Царь Станимир Тихомирич сам не раз щадил своих противников, хоть многие из них и отплатили черной неблагодарностью, - отозвался князь. И, уже думая не столько о Глебе Белецком, сколько об Огнеяре Мезенцеве, задумчиво добавил: - Если мы будем от себя отталкивать тех, кто оступился, но готов начать сначала, сами обратим их заново в своих врагов. А меж тем бывшее Татевское становище полыхало на сильном ветру до небес. Уже стемнело, но и ночью на пожарище было светло, как днем. Кругом устраивались воины, готовили ужин прямо на угольях, смеялись, пели песни. Всем было весело, все сознавали, что война, наконец, закончилась, что они дошли до Медведицы, и скоро смогут отдохнуть. - Пришли, наконец, братцы! Вон она, белокаменная, впереди! С какими боями шли от Влесославля до Медведицы! Но теперь все это наше, сварожское! - Отдохнем немного - дальше пойдем! Лугийцы под Туровском, да и самозванец с Заславой улизнули! - говорили у костра другие, более благоразумные. - Ничего: князь Венцеслав Станимирич скоро найдет управу и на них! - уверенно твердили воины. Здесь никто не спорил: в дарования своего вождя истово верили все, от подчиненных воевод до последнего обозного. Под вечер к князю Венцеславу пришел Полюд с какой-то просьбой. - Отсюда верстах в двадцати к западу у изменника князя Урманского есть село. Вдруг он, а может, и еще кто из мятежников, мог туда податься? - Что ж ты молчал? - встрепенулся князь Венцеслав. - Бери тысячу воинов, поезжай туда. А затем... да, принимай село во владение. Елень, бумагу и чернил мне!.. Погоди, Полюд, выпишу тебе грамоту на владение. - Мне, княже?! - воин не поверил своим ушам. - Да, тебе! А что такого? За дубровинскую запруду и самоходные башни ты давно заслуживаешь награды, - улыбнулся князь недоумению Полюда. - Вообще, я давно думал, что многие отличившиеся воины заслуживают награды: Чудин, Малик, Озимка, и еще многие. Надеюсь, и царь со мной согласится... На лицах окружавших князя сподвижников читался настоящий ужас. - Но это же против обычаев - возводить холопа в господа! Так только разбойник Чекан делал! - Вовсе нет, - невозмутимо ответил Венцеслав. - Я как раз имею в виду древний обычай сварожских князей. Они награждали лучших своих воинов земельными угодьями. Так и появилось боярство. Я представлю государю списки лучших моих воинов, попрошу их наградить. С Полюдом, конечно, я поторопился, но у нас пока еще военное время. Как только придем на Медведицу, моя власть закончится, но я упрошу царя. Сейчас как раз много владений лишились хозяев. Одни погибли, другие предали. Самое время поставить новых людей, сильных и надежных. Сварожские воеводы слушали его, раскрыв рты. - Ну, я представляю лица нашей старинной знати, когда с ними рядом станут простые воины, сыновья холопов! - покрутил головой Руслан Буянов. - Я скорее доверю свою жизнь нашим воинам, чем медведицким боярам, - просто отозвался князь Венцеслав. Тут как раз вернулись из погони литты, не догнав бежавшую "воровскую царицу". И князь Гинтарас, сев у костра рядом с Венцеславом, заметил: - В таком случае, будь осторожен, друг мой. Ведь как раз это ты и собираешься сделать. Доверить свою жизнь медведицким боярам. Впереди ждет ваша столица! - Обещаю тебе! - произнес Венцеслав, мечтательно глядя в сторону города. Где-то там ждут его мать и Ладомира. Может быть, не спят сейчас, глядя на зарево пожара. Скоро он обнимет их, поглядит на еще ни разу не виденного сына... Вспомнилось, как мать в письме просила его идти под Туровск, не возвращаться на Медведицу, предупреждала о коварных замыслах бояр... Но об этом не хотелось думать. Ведь он был почти дома! И повеление царя, и собственное сердце звали его туда. А Татевское становище разгоралось все ярче, окружив Медведицу огненным кольцом. Оно полыхало три дня, пока не прогорели и не обратились в пепел все постройки и укрепления, возведенные лугийцами. А затем ворота Медведицы радушно распахнулись перед князем Венцеславом и его войском.