После основания

      После основания деревни мирная жизнь пошла своим чередом. Открывались «места для общественного скопа» — так называл питейные заведения Мадара. При упоминании которых он еле заметно кривил душой, выказывая свою нерасположенность к людям. Всё чаще в оживлённых улочках слышался звонкий детский смех, переполнявший душу противоречивыми чувствами и напоминающий о далёкой собственной юности. Как давно это было.       Через какое-то время Коноха перестала восприниматься как нечто инородное, наоборот, ныне роднее места не сыщешь. Сюда хотелось возвращаться по окончанию извечных миссий, количество которых вопреки здравому смыслу только возрастало. Хотелось слышать подле себя беззаботный смех Изуны, что буквально преобразился на глазах. Пережив смертельное ранение, кажется, он стал относиться к жизни с радушием. Молодого господина переполняла жизнь, и не замечать это было невозможно.       Все, кто был знаком, менялись так или иначе. Даже вечно невозмутимая Тока смогла отвечать на полушутливый флирт Изуны лёгкой улыбкой. Разумеется, модификации не обошли стороной Сенджу, человека достаточно консервативных взглядов. Мадаре чудилось, — словно в приступе лёгкого дурмана, — как младший Сенджу всего на долю секунды дольше положенного задерживал взор на главе Учих. А стоило повернуться и так же беззастенчиво во все глаза смотреть в красные омуты, как они тут же исчезали.       Не обратить внимания Мадара на это не мог. Сказывались годы, проведённые в незыблемой войне. В голову лезли не самые радужные мысли. Все-таки Тобирама был достаточно мнительным человеком, что мог вообразить себе невесть что, да и кровную ненависть, как думалось Учихе, извести из него не представлялось реальным.       Однако кто же знал, что роль выдумщика в этот раз на себя взял именно Мадара. Собственно, он и надумал себе всякого. Господи, да он даже стал думать о скрытом шпионаже! Но всё обстояло куда более… Непривычно? Нет, пожалуй, это слово, хоть и подходит, описать всей гаммы чувств не в состоянии.       Действительность обстояла покуда проще, чем думалось на первый взгляд.       — Тобирама… — Непонимание и лёгкая растерянность слышались в голосе лидера Учих настолько чётко, что припомнить другого такого же момента сил не находилось.       Сенджу пробила лёгкая дрожь. Непривычно было слышать из уст давнишнего врага собственное имя. Ещё и без неприязни и издёвки.       Честно говоря, спроси кто-нибудь у самого гениального стратега его поколения, что он делает, Тобирама нашёлся бы не сразу. Он и сам хотел задать себе этот вопрос, да вот только раньше надо было думать и задавать вопросы. Прежде чем неожиданно поддаться вперёд навстречу неизвестности. До того, как четыре лепестка губ сплелись в едином поцелуе.       Альбинос отстранился также сразу, как и застиг врасплох давнего врага. Атмосфера вдруг сделалась такой неловкой, что Тобирама мог слышать крик собственного разочарования в себе. Как он только посмел сделать что-то такое постыдное! Надо же, Тобирама Сенджу поцеловал Мадару Учиха! Уму не постижимо! Даже шок оказался в шоке.       Вот только что делать дальше шальной мозг никак не понимал. И пока младший брат Хокаге лихорадочно соображал какое стратегически верное действие ему предпринять, он вдруг выпалил:       — До свидания. — Скомкано и резко, прежде, чем обдумать что-либо, сказал Тобирама, лицо которого приобретало пунцовый оттенок, в то время как само выражение оставалось непроницаемым.       Мужчина резво повернулся и собирался использовать хоть Шуншин, лишь бы убраться отсюда как можно быстрее и дальше. И плевать будет, как потом он сможет взглянуть в глаза кому бы то ни было из Учих. Главное — убраться отсюда.       Однако, во славу закону подлости, воплотить великолепный умысел было не дано. Мадара неожиданно крепкой и болезненной хваткой вцепился в изгиб локтя, отрезая попытки отступления, и с силой потянул на себя.       К собственному смятению, Сенджу вынужден признать, что в его груди зародился животный, первородный страх. Неужели он настолько разозлил Учиху Мадару, что тот попытается убить его прямо в резиденции Хокаге? Что ж, зная горячий нрав этой персоны, удивляться этому не приходилось. Поэтому надо было действовать быстро и наверняка, дабы от себя единственного осталось целое и живое тело.       Всякое смущение и стыд в тот же миг вылетели из головы, оставляя место для хладного расчёта и действий. В этот момент в голове проскользнула мысль сожаления об оставленном в доме оружии, а после — негодование на Хашираму, что так часто и без умолку бубнил про мирную деревню и ненадобность ношения при себе надёжного клинка. Говорить, что эта идея так же разумна, как совать руку в пасть бешеной собаки, Тобирама посчитал бесполезным. Всё равно брат пребывал в мире сладких грёз, и вернуть назад его было под силу только по-женски хрупкому кулаку Мито-химэ.       Вывернуться из твёрдой, словно сталь, хватки Учихи было задачей непосильной. Поэтому оставалось отталкиваться от того, что было. Замахнувшись свободной рукой, создавая отвлекающий манёвр, альбинос попытался ногой опрокинуть Учиха, тем самым высвободившись. Однако Мадара носил звание одного из двух сильнейших шиноби не за зря и, как бы не хотел Сенджу этого признавать, победить его мог только Хаширама. Ловко предугадав действия противника, Мадара перехватил руку ещё в полёте и тотчас ударил по внутренней части голени, заставив колени оппонента подогнуться.       — Учиха… — Нежданно для самого себя запыхавшись, заговорил мужчина, неосознанно облизав губы. В голосе сквозила пассивная агрессия и любой бы на месте обладателя густой копны чёрных волос, отступил бы. К сожалению, Мадара не был тем самым «любым».       — Успокойся. — Твёрдо сказал Мадара, обдавая затылок альбиноса жарким будоражащим дыханием. Тобирама весь покрылся мурашками, одновременно с этим сетуя на знойное июньское лето и короткий рукав водолазки, которая не могла скрыть ответной реакции собственного тела. — Не причиню тебе боль. — От чего-то эта до боли неподходящая фраза резанула сознание больнее острого лезвия.       Оказавшись прижатым лицом к столу, а спиной весомым и мускулистым телом, Сенджу не знал, как дышать и утихомирить бешено колотящееся сердце. Кто бы мог подумать, что этот день обернётся таким невероятным поворотом событий. Подобная интимная близость пугала. Вот только если бы она происходила на поле брани, когда каждый сражался за собственную жизнь, всё было бы совсем иначе. Не было бы этой ласкающей и томящейся неги, растекающееся по всему телу, и скапливающейся внизу живота. И не было бы того срамного удовольствия, получаемого от касания голой кожи.       — Я отпущу тебя. — Через какое-то время, когда затрепетавшиеся сердца обоих пришли в относительное спокойствие, произнёс тихо Мадара. — А ты не будешь убегать. Идёт? — Пугающе спокойно, но в то же время нет, спросил энный, а голосе его чувствовалась чуткая просьба — не убегай. Прежде Мадара никогда и ничего не спрашивал у младшего Сенджу с подобной интонацией, будто бы пытаясь сыскать снисхождения. Поистине, день новых познаний.       — Идёт. — Согласился мужчина и, получив в одночасье ставшую горькой свободу, медленно поднялся с рабочего стола, на котором его так бесцеремонно нагнули.       Обратившись ликом к Учихе, так и застыл, не зная и не понимая ничего. От природы своей смышлёный, Тобирама впал в дичайший ступор, реагируя на происходящее как подросток, только познающий взрослый мир. Но какого же было его удивление, когда, вопреки собственным предубеждениям, оставшимся с военных времён, заглянув в глаза противнику, он увидел замешательство. Будто бы человек напротив вёл непреодолимую борьбу внутри себя, не решаясь сделать шаг. Наблюдая за этими чуждыми тяготами, у самого зарождалось волнение вперемешку с желанием покончить над этим недоразумением раз и навсегда.       Локоть и запястье всё ещё ощутимо побаливали и Сенджу, окончательно потеряв власть над собственным телом, невесомо коснулся собственной руки, с легким оттенком нервозности потирая её. Дав обещание, оставалось только ждать, а ожидание томило. К тому же, пускай и сменив положение, их тела по-прежнему находились в непозволительной близости, прижимаясь друг к другу бёдрами. Возможности отступить не имелось.       Это не укрылось от зорких и тёмных, как сама бездна, глаз. Бесцельно всматриваясь в это действие, Мадара аккуратно протянул руку к пострадавшему запястью и обхватывая, провёл большим пальцем по покрасневшей коже. И сразу же, меняя направленность, провёл второй рукой по подбородку, подцепляя пальцами, тем самым запрокидывая голову.       Всё произошло быстро, не давая опомниться. Прильнув со всей возможной осторожностью и скоростью к манящим губам, Учиха вовлёк Сенджу в целомудренный поцелуй, не смея зайти дальше позволенного.       Действо, быстро начавшееся, так же быстро и окончилось. Отстранившись всего на несколько дюймов, давая какое-никакое пространство для партнёра и беглую передышку, он произнёс:       — Не этого ли ты хотел? — Неуверенность, видимая ранее даже без шарингана, испарилась, уступая место обольстительной искренности, окутавшей всего Учиху. На губах заиграло неоправданное юношеское озорство, что, казалось, передавалось воздушно-капельным путём.       Сердце пустилось вскачь. Щёки запылали. Мысли, одна другой краше, роем загалдели в голове. Кровь кипела, заставляя опасаться свариться заживо. Ещё чуть-чуть осталось до края, когда все печати будут сорваны. Ещё чуть-чуть…       — Этого. — Не смог сдержать выдоха в приоткрытые губы, что уловимо касались собственных. Их глаза пересеклись, страсть плескалась в чаше, грозясь выплеснуться через край, грозясь поставить точку невозврата. Но так ли она опасна? Стоит ли остановиться, когда так далеко зашёл?       Рука, что даже в столь тёплую погоду оставалась обтянута в чёрную перчатку, с подбородка плавно переместилась вниз, остановившись на груди. Прямиком там, где под рёбрами бьётся сердце. Словно вслушиваясь в размашистый ритм, будто бы наслаждаясь переливчатой мелодией соловья.       Порой в действиях лидера Учих тяжело было углядеть логику и последовательность. Но лишь потому, что это было тяжело, не значит, что её не было вовсе. Надвигаясь и в то же время напирая только частью от собственного веса, Мадара вновь уложил Сенджу на прежнее место. Только лишь сменив резкость и напористость на медлительность и умиротворённость в действиях.       А Тобирама не сопротивлялся, позволив этому случиться. А после, наплевав на все собственные предрассудки, сам потянулся к заветным ощущениям и вовлёк в поцелуй, игриво покусывая чужую губу, а после проводил языком.       Отдаваться процессу было невообразимо легко. Кто же знал, что это так приятно — просто откинуть все сложные мысли на потом, оставив место только для того, чем бы занять руки и рот. Но и с этим долго напрягаться не пришлось — руки сами тянулись к телам друг друга, то забираясь под одежду, оглаживая рельефные мышцы, то сплетаясь пальцами, вжимаясь друг в друга и жалея лишь о том, что ближе быть нельзя.       В тихом кабинете, что и до этого был заполнен душным воздухом, стало невыносимо жарко. Голова шла кругом.       В бою такой отчаянный и с животной дикостью в глазах, на ложе Мадара был совсем другим. Мужчина преображался до неузнаваемости. Если в бесчисленных сражениях он старался сокрушить врага своей мощью и преподать урок, заставляя обрубить все нападки на клан, одним лишь свирепым видом, то в любви Учиха дарил заботу и не мог допустить мысль о причинении боли.       Весь он был будто сотворён из нежности, предусмотрительности и осторожности. Вырисовавшаяся картина заставляла молча поражаться увиденному, чем и занимался альбинос. Впрочем, занимался он не только этим.       Хладный ум тактика вконец пал под натиском чувств и возбуждения. Новые ощущения захватывали голову, втягивая в свой придуманный омут с чертями. Тонкие и молочно-белые, как и вся кожа Тобирамы, пальцы, проходились по всей спине давнего врага, периодически оставляя следы полумесяцев от ногтей, а порой и царапая кожу. В то время как Мадара буквально выцеловывал дорожку, ведущую к низу живота. Шаловливые ручонки уже было хотели пойти дальше, коль представилась такая возможность, однако разгорячённая ладонь, что до этого взъерошила его и без того нечёсаную шевелюру, вдруг схватила его за волосы и, будто предостерегая, заставила отстраниться и поднять взгляд на давнего врага.       Хотя, после того, что произошло, это слово невозможно будет применить по отношению друг к другу. Теперь, надо сказать, что они уже никакие не враги.       Мадара вопрошающе изогнул бровь, ухмыляясь одними лишь уголками губ. Неужели он готов отступить, когда уже так далеко зашёл.       — Да неужто?.. — Баритоном проговорил Учиха, специально понижая тональность собственного голоса, делая его звучание несколько томным. Так говорят уж точно не с врагом.       — Вставай. — Резко, холодно и тоном, не терпящим отлагательств, сказал Тобирама. Весь его вид источал предельную собранность и отстранённость, присущую властным людям. Сказанное было будто другим человеком, не тем, что находился прямо в этой комнате ещё пару мгновений назад, а в действительности другой личностью, готовой тотчас убить в случае неповиновения. И всё бы и было так предельно серьёзно, если бы не губы. Те опухшие от поцелуев губы, которыми он произнёс свой приказ. — Брат идёт.       По правде, Мадара почувствовал это давно, но, как ребёнок, наконец-то получивший желаемое, не желал расставаться с понравившимся предметом обожания до последнего. Он оттягивал момент, в душе искренне надеясь, что друг идёт в другую сторону. Однако Сенджу-старший шёл прямиком сюда.       За мгновение до того, как дверь распахнётся, двое с завидной скоростью привели себя в порядок и заняли каждый свои прежние места: Тобирама наклонился над бумагами на столе Хокаге, что они до этого так бессовестно разбросали, а Мадара прямо напротив него.       — Так, что насчёт квартала Учих… — Невозмутимо вопрошал Мадара, обращаясь к Тобираме, вид которого так и говорил о вселенской усталости и занятости. — Привет, Хаши. — Склонил голову тот, завидев на пороге Бога Шиноби, в знак приветствия и вновь вернулся к разговору. — Многим людям из клана требуется дополнительное место для тренировок и постройки новых домов.       — Здравствуй, брат. — Не поднимая головы, сосредоточенно вглядываясь в первый попавшийся свиток, бросил советник Хокаге. Надо ли говорить, что Тобирама специально не поднимал головы, дабы заметно не было его состояния губ. — Я понял тебя. Нет надобности говорить мне это при каждой встрече.       Стоит отметить, что именно с этого разговора и началась их сегодняшняя встреча, так что, не смотря на то, как двое людей усердно пытались копировать лицо Хокаге по официальности и повседневной не такой уж и скрытной злобы друг на друга, они отчасти говорили серьёзно. Так сказать, продолжили прервавшуюся беседу.       И пока парочка изображала, будто ничего здесь необычного и непривычного не случалось, они упустили из виду тот факт, что щёки самого Первого Хокаге пылали. И вовсе не от каких-либо догадок или от знания чего-то того, что знать не позволено никому. А глаза его накрыла мутная дымка, появляющаяся всегда, стоит ему выпить алкоголя.       — Привет-привет, — заплетающимся языком пролепетал Хаширама. Тут-то Учиха и Сенджу соизволили насторожиться и обратить внимание на незваного гостя. Где это видано, чтобы Хокаге напивался среди бело дня? — А вы всё работаете и работаете. — Недовольно пробурчал шатен, напоминая ребёнка. — Лучше бы присоединились! У нас тут такой повод хороший!       — И что же это за повод такой, чтобы губить алкоголь столь остервенело? — Укоризненно выдал альбинос, не боясь смотря прямо на брата. Хаширама был пьян, а, значит, ничего не вспомнит.       — Твой брат сделал предложение Токе! — С детской радостью в глазах сообщил Хокаге, обращаясь к лидеру Учих. — А она возьми, да согласись! — Всё больше и больше распалялся Сенджу-старший, немного пошатываясь. Видно было, что день выдался поистине неповторимым и находчивым на неожиданные повороты жизни.       — Сенджу и Учиха? — Хмыкнул Тобирама, не веря даже самому себе в произнесённом.       — Хаширама, ты пьян. — Так же с недоверием вернул обладатель взъерошенных волос и слабо побаливающей спины, на которой до сих пор чувствовался дискомфорт от царапин. — Изуна, конечно, чудной, но брак между двумя бывшими врагами — это как-то…       — Опять вы за своё! — Бесцеремонно прервал его Хаширама, не желая слушать дальнейшие слова. — Вражда осталась в прошлом. Да, я пьян, но не брежу! После основания нашей деревни всё уже давно изменилось! — В пылу разгорячился шатен, явно задетый этой нечаянной фразой. — Да хоть у Мито спросите! Мы оба присутствовали, когда Изуна просил руки и сердца нашей малышки Токи! — Сначала бравада его была остра и грандиозна, а под конец уже срывалась на жалобный вой.       Мадара посмотрел на Тобираму. Тобирама посмотрел на Мадару. В общем, они посмотрели друг на друга. И в такт друг другу покачали головой в снисхождении. Оба они понимали, что последует за дальнейшим.       — Моя малышка! Она так быстро выросла! А ведь я помню, как вчера, как ты, Тобирама, и Тока только учились ходить. А теперь она выходит замуж! Моя малышка так быстро выросла! — Под конец своей тирады Хаширама походил на заботливую матушку (коей он, по всестороннему согласию, и являлся), что провожает дочь под венец.       И пока этот добрый малый не пустился в горькие рыдания, Тобираме и Мадаре пришлось согласится немедля пойти с ним и присоединится ко повсеместной гулянке, образовавшейся от новости, что буквально снежным комом свалилась на головы многих людей.       И пока оба, Сенджу и Учиха, тащили на себе ношу в виде их добродушного пьяного Хокаге, закинув его руки себе на плечи, думали они о том, что всё-таки брак между их кланами не такая уж и непостижимая истина. Ведь они уже давно не враги.       Верно говорил Хаширама — после основания всё изменилось. Даже они сами.