Полночь

      Выжав полотенце, Аришка сложила его вдвое и приложила ко лбу метавшегося в бессознании гостя. В комнате с открытыми окнами свежо и кисловато пахло яблочным уксусом, который она зачем-то, по давно забытым советам матери, плеснула в миску, где еще таяли кубики льда. Около часа назад она, посмотрев обучающий ролик на ютубе и потренировавшись на грушах, сделала свой первый в жизни укол, прежде замерев в недоумении перед оголенной ягодицей. Мяса на той почти не было, но Аришка все равно смогла прицелиться в правый верхний угол, прикладывая следом ватку. Потому что кто, если не она? Помимо нее в замке присутствовала кухарка Ольга, немка с русскими корнями, большая и педантичная фрау, отлично изъясняющаяся как на немецком, так и на русском, приглашенный на роль садовника бывший флорист Тамаш и, разумеется, сам хозяин, вечно молчаливый и внушающий благоговейный трепет. Аришка, впрочем, его не боялась — она как-то видела, как тот смеялся, и это было очень заразительно. По-человечески.       — Я еще не умер? — вдруг спросил Маринель, хотя Аришка была уверена, что он спит.       — Нет, и нечего о таком думать, — строго сказала она.       — Когда же уже!       Маринель приложил к глазам ладонь. Аришка, поняв, что его беспокоит электрический свет, щелкнула выключателем и тут же включила ночник. Окна доктор советовал не закрывать и носить в присутствии больного маску, а после посещения тщательно мыть руки, однако она это благополучно игнорировала. Когда лед растаял окончательно, Аришка спустилась на нижний этаж и снова застала хозяина, стоящего у окна и вглядывающегося в темноту.       — Еще жив? — спросил он, не оборачиваясь.       — Пока да, — ответила, останавливаясь она. — Мучается.       — К утру умрет.       Прозвучало это никак не успокаивающе. Аришка, поправив передник, двинулась дальше, на кухню.       Пары капель его крови не хватило бы для превращения, но они облегчили бы страдания этого несчастного существа, которое крупно дрожало под одеялом и покрывалось испариной. Можно было еще проще — сломать позвоночник одним движением и закончить еще раньше. Но Влад, сидя у кровати в темноте, смотрел на белое до синюшности лицо с горящими скулами с упоением. В смерти было неповторимое очарование, которое всегда притягивало его. Не зря французы называли оргазм «маленькая смерть». Когда кажется, что вот-вот, оно рядом, близко, вот сейчас точно придет, опутает, проглотит, выбросит во тьму и оставит в глухой и немой тишине.       Когда Маринель застонал в бреду и заметался сильнее, очарование пропало. Началась агония, а ее Влад не любил — слишком прозаичная вещь.       Поразмыслив, он пришел к выводу, что лучшим решением будет все же прийти на помощь этому раненому животному, иначе оно вырвет трубки капельницы и его придется привязать к кровати, поэтому, куснув запястье, выжал ровно три капли в стоящий на столике стакан с водой.       — Открывай рот, — приказал он, но животное попыталось его оттолкнуть. Разжав зубы насильно, он влил в глотку все содержимое стакана, потом постоял над затихшим телом и ушел. У него и без заботы о случайных людях было достаточно дел.       Он не видел, как спустя несколько минут «животное» открыло глаза и вдохнуло так глубоко, что вновь потеряло сознание.       Новое пробуждение было самым худшим из возможных — на краю кровати, в ногах, сидела мать, такая, какой он ее запомнил, когда ее клали в гроб: белая, будто восковая, с нарисованным лицом, распухшая и чужая.       — Опять ты, — простонал Маринель, натягивая одеяло по макушку и пытаясь спрятаться от галлюцинаций, что с каждым разом становились все ярче. В этот раз галлюцинация пошла дальше, сжав пальцы на его горле и наваливаясь сверху. Слишком слабый, чтобы сопротивляться, Маринель лишь вяло трепыхнулся, как насаженное на иглу насекомое, а затем дернулся к краю кровати, упорно выбираясь из удушающих объятий. Свалился на пол, на четвереньках дополз до двери, поднялся, держась за косяк, и только тогда оглянулся. В комнате было пусто, но пахло так же — гнилью.       По лестнице он, кажется, спускался целую вечность, останавливаясь для передышки на каждой ступеньке, которых насчитывалось больше сотни, если не больше. Конечно же, больше. Вырезанные на столбиках перил горгульи с раскрытыми пастями сначала его напугали, показавшись живыми, но потом успокоили. Без них темная лестница казалась бы спуском в холодный ад. На последней ступеньке, в спешке, он шагнул слишком резко, оступился и едва не упал.       Так же долго он бродил по первому этажу в поисках выхода, пока не нашел заднюю дверь, оставленную открытой для рабочих, которые и ночью что-то перекапывали в саду. Где-то неподалеку слышался голос хозяина. Стараясь остаться незамеченным и дальше, Маринель, крадучись вдоль увитой плющом ограды сада, покинул его и двинулся дальше, в лес. Местность, в которой прошло все его детство, была знакома ему, как и сам замок, куда они с мальчишками когда-то пытались попасть. Даже отсюда, с возвышенности, чувствовалась прохлада, тянущаяся от реки. Добравшись до старинного, заросшего зеленым жирным мхом местами моста, Маринель понял, что ему снова не повезло: с такой высоты одного падения будет недостаточно, а ведь в детстве расстояние до воды казалось таким огромным, что и тролль бы поместился под ним в полный рост. По крайней мере, этим его и пугали, когда он пропадал на речке до темноты. Он перекинул ногу через невысокий бортик, отдышался, сел и ссутулился, не сводя глаз с мягко плескающей внизу воды.       — Мам, — сказал он негромко. — Прости, я не хотел, чтобы так вышло.       Запрокинул голову, запоминая звезды, и подался вперед, разжимая пальцы.       — Как это — нет? — спросил Влад, когда к нему, еще до завтрака — он так же питался, как и все люди, скорее по-привычке, чем по необходимости — постучалась Аришка с сообщением, что Маринеля не смогли найти ни в комнате, ни в другом помещении замка.       — Садовник говорит, что вчера под утро слышал, как скрипнула калитка сада, через которые рабочие выносили мусор. Но он подумал, что это был кто-то из своих, — замялась та, поглядывая на него с тревогой.       — Хорошо. Осмотрите замок еще раз, а я пока поищу снаружи.       Искать ему, с нюхом полицейской овчарки, было куда как проще, поэтому на личный запах Маринеля он наткнулся в коридоре перед оставленной им комнатой и пошел дальше, к лестнице и ниже, на первый этаж. В одном из пролетов наступил на бурое пятно на ковре, коснулся горгульей головы. Шлейф аромата вывел его за пределы внутреннего двора, к лесу, затем к полуразрушенному мосту. Ближе к середине шлейф оборвался.       Был ли смысл искать тело, если не нашлось даже родственников, которые могли его забрать?       — Да, слушаю, — нажав на экран вибрирующего телефона, ответил Влад.       — Буду через час, скучал по мне? — проворковал телефон голосом Родики, и он проговорил безэмоционально:       — Безумно.       Родика рассказывала о плохом сервисе авиакомпании, холодном кофе и пресных сэндвичах с курицей, пока он шел обратно, отмечая по пути, что неплохо было бы вымостить дорожку к живописному мосту, да и подлатать сам мост тоже не мешало. Под окнами кухни он остановился, уловив знакомый мотив немецкой баллады, переложенный на русские слова: Едва засеребрится Высокая луна, — С утеса в Рейн глядится Красавица одна. То глянет вверх незряче, То вновь посмотрит вниз На парусник рыбачий… Пловец, остерегись! Краса ее заманит Тебя в пучину вод, Взгляд сладко одурманит, Напев с ума сведет. Не зря с тоской во взоре Она глядит окрест… Не верь прекрасной Лоре, Беги от этих мест! От песни и от взгляда Спеши уплыть скорей, Спастись от водопада Златых ее кудрей. Не одного сгубила Русалка рыбака. Черна в волнах могила. Обманчива река.       Ольга, замешивая тесто на пирог, напевала балладу о Лорелее, погубившей не одного мужчину. Предчувствие кольнуло — не случайно, совершенно не случайно на ум кухарке пришла именно эта история. Совершенно не случайно, потому что минутой раньше у запруды, ниже по течению от замка, на берег выбралась самая настоящая русалка — огненно-рыжая, зеленоглазая и опутанная тиной.