Полночь

      Это было как надышаться раскаленным пожаром воздухом — легкие горели, но впервые за долгое время он, закашлявшись, не выплюнул вместе со слюной сгустки крови. Кости болели, вены тянуло, но тоже как-то иначе, по-особенному, будто после забега. Согревающим адреналином, здоровым задором, желанием выпрямиться и потянуться, похрустывая позвонками. Усевшись на берегу, Маринель выжал воду из блестящих, тоже налитых жизнью волос. Наверное, после смерти все такое яркое.       — Эй, парень, не сидел бы ты на земле, холодно сегодня для купания, — произнес проходящий мимо рыбак с самодельной удочкой и плетеными из прутиков ловушками.       — Разве? — спросил Маринель, который, сидя в мокрой одежде, холода не испытывал. — Не подскажете, кстати, куда мне идти?       Рыбак, выплюнув травинку, приостановил шаг:       — Это зависит от того, куда тебе надо. Если в город, то туда, — он махнул в сторону противоположного берега. — Сзади только замок.       — Спасибо, — произнес Маринель, поднимаясь так резко, что рыбак отпрянул, бормоча что-то.       Шагая в сторону своего дома на другом краю леса, — точнее, того, что он считал домом, перебравшись из городской квартиры, — он вслушивался в птичьи голоса, улавливая новые, ранее незамеченные, звуки. То, что он не умер, стало понятно сразу — сердце билось, конечности двигались, легкие работали исправно, что, как раз таки, и пугало. Таким здоровым он себя никогда не чувствовал и уж тем более не вспомнил бы, когда хотелось есть так сильно. Видимо, то, что ему вколол ручной доктор аристократа, подобравшего его, подыхающего, поставило бы на ноги кого угодно. Кто знает, какими привилегиями и связями они обладают, эти богачи? Может, и от рака, и от СПИДа давно есть лекарство, только не всем оно доступно. Только откуда вдруг такая щедрость? Может, над ним просто поставили эксперимент и через час, день, неделю последствия придут и такие, что он снова будет мечтать умереть?       Однако сейчас, рассматривая такой красочный, звонкий и свежий мир вокруг он не мог понять, как ему взбрело в голову его покинуть. На дорогу до дома ушло раз в десять меньше времени, чем обычно. Толкнув дверь в дачный домик, который стал его обиталищем в последний год, Маринель посмотрел на разбросанные повсюду дикие и грязные вещи, никогда не знавшие шкафов, пустые банки на липком полу, матрас у окна, служивший ему, по прихоти, кроватью. Дернул на себя ящик тумбы, убедился, что доза, припасенная на черный день, на месте, и задвинул обратно, поднимая голову и уставившись в свое отражение. Человек, смотревший из зеркала, был ему не знаком, но так же поднял руку и коснулся щеки, как и он.       Таким по-настоящему красивым он тоже себя не помнил. Таких яблочно-зеленых лукавых глаз, ярких губ, шелковистой кожи и огненных волос у него никогда не было. Иначе бы он давно снимался в рекламе для известных брендов, а не сгнивал в одиночестве, отгородившись от всех. Чуть дальше, прислоненное к стене, стояло ростовое зеркало, накрытое покрывалом, которое мать сослала сюда из-за огромной трещины, появившейся после попадания в него кулака отчима. Приблизившись к нему, Маринель стянул через голову мокрую рубашку, затем штаны, и, оставшись нагим, наконец поднялся на носочки и сладко, по-кошачьи, потянулся, плеснув волной волос. Отражение ему ничуть не льстило, показывая длинные ноги, плоский живот, упругую задницу с двумя крупными родинками и бархатистую даже на вид кожу.       Ступая по рассыпанному по полу стеклу, — перед уходом выронил из ослабевших рук стакан — он открыл холодильник, выложил на стол содержимое, даже из морозилки: замороженные куриные крылышки, банку подернутого плесенью джема, кусок ветчины, подгнившие персики, плавленный сыр. Движения, которыми он разрывал упаковки, были дерганные, будто руки ему пришили чужие и он не мог к ним привыкнуть. Куснул персик, следом ветчину — и то, и другое на вкус было как мокрая бумага. Но есть хотелось, и он разодрал твердое, пахнущее сырым мясом, крылышко. Проглотил и с урчанием накинулся на следующее. Однако этого было мало — в желудке точно черная дыра развернулась. Решив подумать об этом после, Маринель набрал полную ванну воды и опустился в нее, смывая прилипшую к ступням грязь, запах тины, мелкий сор из волос. Захотелось вдруг увидеть Виктора — отчима, от которого он и сбежал из собственной квартиры. Из-за которого повесилась мать, а он сам полез на иглу. Но о котором он думал все эти дни и, наверное, любил? Маринель потер виски пальцами — не так. Не так все было. Сначала он с ним трахался. А мать, узнав, повесилась. А он полез на иглу. А еще раньше, пока он с Виктором трахался, Виктор бил мать. Маринель об этом знал, но старательно делал вид, что ничего не замечает. Почему?       Ярость подступила так быстро и так сильно, что перехватило дыхание — все чувства теперь казались острыми, на грани с болезненностью, яркими, поглощающими. Что же ему вкололи?       Вытираясь большим полотенцем, Маринель нашел под ванной тапки и, брезгливо отбрасывая некоторые футболки, принялся перебирать перевешанные через спинки стульев и кресла вещи. Нашлась чистая темная майка, чистые джинсы, даже носки. Смотря на заляпанные неясного происхождения пятнами пол и матрас, он понимал, что начинает страдать мизофобией. Чувство было такое, будто он зашел в жилище опустившегося человека, кишащее грязью, и по сути, так оно и было. Но почему? Как он не видел всего этого?       Застегивая пуговку на джинсах вспомнил, как в последние дни не мог подняться, лежа на матрасе и пялясь в потолок. Неудивительно.       Денег не нашлось. Наткнувшись на завернутый в крошечный квадратик порошок снова, он скомкал его и выбросил в пакет с собранным мусором. Даже если ему захочется бахнуться, он был уверен, что сможет сдержаться. Знал это.       Деньги и не понадобились — стоило ему выйти на трассу, как его подобрала первая же едущая в город иномарка. Сидящая за рулем женщина лет сорока, может, больше, поглядывала на него с нескрываемым интересом, расспрашивала о том, где он учится, чем он занимается, куда едет. Маринель, улыбаясь, отвечал: нигде, ничем, по делам. Отчаявшись, женщина напрямую попросила его номер телефона, и он убедился, что зеркало точно не врало.       — Простите, но я не по девочкам, — сказал он напоследок, когда машина остановилась, попутно отмечая появившуюся в голосе томную музыкальность.       У собственного дома он постоял, разглядывая окна, поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь, надеясь, что Виктор в квартире. Единственное, чего сейчас хотелось — увидеть его, его одного, а дальше будь что будет.       Виктор открыл ему, сначала не узнавая, затем пытаясь совладать с собой и восклицая охрипшим голосом:       — Марин? Это ты?       — Я, — ответил Маринель, шагая внутрь.       Виктор успел закрыть дверь прежде, чем его притиснули к ней. Маринель, впившись в его губы, чувствовал, как противно чешутся десны, отчего слюны только прибавлялось.       — Марин, подожди… Марин! — бормотал сбивчиво Виктор, извиваясь между ним и дверью, хотя раньше сам любил прижимать Маринеля ко всем горизонтальным поверхностям, демонстрируя свои намерения. — Где же ты был? Мы тебя искали столько времени…       Он врал. Нагло врал, Маринель знал это, потому что вместе с матерью они втроем ездили в загородный домик и приглашали туда гостей. Виктор пах так же, как и всегда, дорогим одеколоном, но теперь к этому запаху примешивался аромат кожи. Сладкий, манящий, теплый. Пальцами он нащупал тугую артерию на мощной, бычьей почти, шее Виктора, который был сильнее его во много раз. Раньше.       — Скажи, что скучал по мне, — проговорил Маринель, надавливая ладонью на его вздыбившуюся ширинку и вызывая этим забавный скулеж.       — Скучал! — ответил Виктор, смотря на него затуманенными глазами.       Как сам Маринель смотрел на него. Раньше. Сейчас он чувствовал, как легко поддается на мимолетные ласки тело, превышающее его и массой, и ростом, и как легко, отчего-то, толкать его в комнату, в бывшую мамину спальню, к кровати. Маринель помог ему стащить одежду, разделся сам.       — Боже! — ахнул Виктор, проводя по гладкой коже горячими ладонями. — Какой ты…       — Красивый? — улыбнулся Маринель. — Я знаю.       Сжал пальцы в коротких темных волосах и подтянул его голову к своему паху. Виктор насадился на член разве что не с мурчанием, и Маринель хмыкнул — так вот, оказывается, как с ним надо было. Как с последней мразью. Без нежностей, поцелуев, признаний. А он-то, дурак, лез со своими чувствами… Взгляд выхватил стоящее на тумбочке фото в рамке, где они, все втроем — мама, отчим, он сам — сидят в каком-то летнем кафе. Мама, счастливая, улыбающаяся, обнимает нового мужа за плечи, пока Маринель пристраивает на своей макушке ее шляпу. Тогда она еще не знала, какой мудак ее новый муж. Какой мудак ее сын.       — Ты правда по мне скучал? — вновь спросил он, оттягивая голову за волосы.       — Да! — сглотнув, произнес Виктор.       Маринель хмыкнул, вслушиваясь в то, как бурно перекачивает кровь его сердце. Затем, залив его глотку своим семенем, опрокинул на кровать и навис сверху. Виктор, обеспокоенно поерзав, глянул вопросительно и вопросительно же улыбнулся, тронув его щеку пальцами.       — Я тебе всегда говорил, как люблю тебя, — произнес Маринель. — Но пришел я сказать, как тебя ненавижу.       Сердце под ним забилось еще быстрее, особенно после того, как его ноготь коснулся ямки под челюстью. Десны раздирало огнем, Маринель потрогал языком ставшие острыми клыки и, наклонившись, вонзил их в шею, дурно пахнущую одеколоном, который сейчас только отталкивал, заглушая запах кожи. Виктор, попытавшись вырваться, едва не сбросил его с себя, но затем, прижатый к постели, сдавленно захрипел.       Все чувства Маринеля взрывались сладкой болью, багровая волна затопила не только горло, но и мозг, он глотал горячую кровь жадно, осознавая, что то, что он прежде называл оргазмом — ложь. Бутафория в сравнении с настоящей мистерией. Хотя, стоит признать, багровой волна была только в его сознании, потому как, откинувшись назад, он увидел заливающую простынь алую кровь. Чувство насыщения приходило постепенно, отрезвляя его и успокаивая. Мама говорила, что от такой раны, какую нанесли Виктору его прорезавшиеся клыки, умирают в течение десяти минут. Человек теряет большой объем крови и просто засыпает. Слишком приятная смерть для такого человека, как Виктор.       — Я буду по тебе скучать, — проговорил Маринель, вытирая губы тыльной стороной ладони. — А вот ты по мне уже нет.       Чеслав служил в местной полиции не первый год, но еще раньше он стал завсегдатаем местного бара, где все знали о том, кем он является, но вели себя так, будто были не осведомлены о его статусе. Чеслав, к счастью для них, умел разделять службу, долг и личную жизнь. Красотки-танцовщицы его особенно любили, говоря, что он похож на Клинта Иствуда.       Сегодня в баре было на редкость людно, шумно, молодежи — Чеслав себя в свои тридцать шесть считал рухлядью — набилось больше обычного, и он не сразу увидел, как за стойку справа сел парень, смутно напомнивший ему кого-то. Вглядевшись в мягкие черты лица, он понял, кого — в прошлом году парня пытались привлечь по нехорошей статье. Тогда ему как-то удалось извернуться и избежать наказания, и Чеслав подумал, что вскоре поедет на вызов и найдет его тело. Рыжему, что сидел рядом сейчас, светил тогда либо передоз, либо поножовщина в компании таких же торчков, как он. У Чеслава, обладающего фотографической памятью на лица, не осталось никаких сомнений, когда парень, повернувшись и смотря прямо в глаза, вытащил из лежащей рядом пачки сигарету.       — Конечно можно, — усмехнулся он. — Это на случай, если вы забыли спросить разрешения.       — Спасибо, — улыбнулся в ответ рыжий, подкуривая его же зажигалкой и выпуская дым через ноздри.       От него веяло холодом и вместе с тем какой-то животной плавностью и грацией. В окружении Чеслава был только один такой человек, и он, легко проведя параллель, мысленно простонал.       Рыжий, опрокинув в себя пару шотов, вскоре поднялся и ушел, а Чеслав, сев в машину, доехал до кованных ворот замка, который восстанавливали и днем, и ночью, и нажал на гудок. Выбежавшая навстречу девушка в белом переднике — Аришка — впустила его.       — Рада вас видеть! — сказала она, провожая его в освещенный зал. — Только вы поздно сегодня.       — Я знаю, что ваш хозяин все равно не спит, — ответил Чеслав, любуясь ее простым миловидным лицом.       Влад действительно не спал — разве что пару часов в сутки, и то не каждый день, и встретил его за чашкой кофе.       — Рад вас видеть, — произнес он, наливая из кофейника ароматную жидкость. — Даже в такой поздний час.       — Ты все равно не спишь, — закатил глаза Чеслав. — Хотел поинтересоваться, крепко ли ты держишь на поводке своего упыреныша. Мне не нужна резня на моей территории.       Влад, отставив кофейник, поднял на него глаза. От взгляда его привычно пробрало колючими мурашками по загривку.       — Что вы имеете в виду? — спросил он.       — У нас с вами была договоренность: если надумаете завести себе долговременное развлечение, то прежде сообщите об этом мне, — сказал Чеслав, отхлебнув из чашки. — Иначе как мне контролировать популяцию?.. Но, смею спросить, о чем вы думали, посвятив в превращение зависимого от веществ человека? Вы ведь знали, чем это грозит? Зависимость никуда не делась, она просто трансформировалась в жажду. Я бы попросил вас…       Влад, снова окатив его ледяным взглядом, прервал:       — Я вас услышал. Я решу эту проблему.