Полночь

      — Châtelet… C’est très simple! Vous prenez la prochaine rue à droite, la rue Dauphine. Vous allez tout droit, et vous traversez le pont Neuf. Ensuite, vous allez à droite et vous longezla Seine. Vousverrez le Théâtre du Châtelet, sur votre gauche.       Маринель, повторив за голосом в наушниках объяснение маршрута до площади Шателе, остался вполне доволен произношением. За неделю, что он провел в замке, его способности к обучению возросли в разы. По крайней мере, он убеждал себя, что это так, пытаясь отделаться от фантомного стука чужой крови в ушах и вкуса медной соли на языке. Ломка подступала, сильнее, чем от любой наркоты — или, возможно, просто настолько обострились его чувства? На людей он смотрел, но не слышал их, фантазия рисовала картины в одном, алом цвете. Помимо этого терзала другая жажда — его тянуло к Владу. Это было еще мучительней, потому что вкус крови во рту он мог заесть мороженым, а привкус сладкой томительной похоти — ничем.       В конце недели в его комнату постучалась Родика. Маринель, набросив халат, открыл дверь.       — Вы курите в комнате? — сморщила нос она, ступая внутрь. — Отвратительно! Запах впитается в обои!       Маринель, демонстративно стряхнув пепел на ковер, обаятельно улыбнулся:       — Клянусь, это последняя.       — Хотелось бы верить, — произнесла Родика, прохаживаясь до окна и обратно. — Я пришла, чтобы пригласить вас сегодня на званый ужин в доме наших хороших знакомых, посла с его женой. Будет минимум пятнадцать персон, совсем немного. Влад настоятельно рекомендовал взять вас и даже приказал прислуге подобрать вам костюм в интернет-бутике.       — Какая честь. Если Влад настаивает, то, разумеется, я пойду.       Родика, смерив его взглядом, полным благородства, вышла, а Маринель продолжил свои упражнения в произношении французского.       Темно-зеленый костюм, доставленный к вечеру, сел на него просто отлично. Пока Родика занималась последними приготовлениями, Влад, стоя вместе с ним у выхода, предупредил:       — Без меня — ни шагу.       — Или? — спросил Маринель.       — Или придется тебя держать на воспитательной диете.       Положение непослушной домашней зверушки господина не беспокоило Маринеля, скорее, забавляло, ведь Влад, как бы не старался, так или иначе реагировал на него. Броня давала трещину, и, учитывая возраст самого Влада, происходило это в рекордно короткие сроки.       Прибыв на ужин, Маринель порадовался, что мать, преподававшая этикет и языки в закрытой школе, научила его отличать вилку для салата от вилки для рыбы, иначе здесь, среди напыщенных аристократов, он бы точно выглядел белой вороной. Точнее, единственной рыжей сойкой в воробьиной стае. Среди рассевшихся за длинным столом гостей он невольно выбирал самых привлекательных прежде всего гастрономически: даму в боа с крупными родинками в декольте отмел сразу, мужчин и женщин преклонного возраста тоже, остановившись на девушке с собранными в пучок волосами. Но, присмотревшись, убедился, что ее бледность и худоба не вызывают в нем ничего, кроме желания добить. А вот немного опоздавший светловолосый юноша с румяными щеками и пухлыми губами заставил его напрячься, точно охотничий пес, унюхавший след зайца.       — Ярослав, мы уж вас и не ждали, — произнес хозяин дома, суховатый и такой же тощий, как девица с пучком. — Задержались в консерватории?       — Да, сегодня давали концерт — скрипка и виолончель, — закивал тот, занимая место рядом с Маринелем, который, вдохнув запах разгоряченного от быстрой ходьбы тела, прикрыл глаза дрогнувшими ресницами. Больше ни о чем, кроме этого юноши, которого успел сравнить с созревшим персиком, он не думал, не замечая предостерегающих взглядов Влада. Когда гости разбились на группки, беседуя под аккомпанемент фортепиано, за которое уселась тощая девица, Маринель, поставив бокал с шампанским на столик, приблизился к юноше.       — Вы здесь частый гость, не так ли? — спросил он, не сводя блестящих глаз с шеи над застегнутым воротничком.       — Да, это друзья моих родителей, очень интересные и образованные люди, — охотно отозвался Ярослав.       — Тогда, быть может, вы покажете мне сад? Я слышал, что в нем есть беседка в японском стиле.       — Отчего бы и нет? Давайте выйдем на свежий воздух.       Вдоль садовой дорожки были утыканы толстые садовые гномы. Маринель, почти силком уводя растерявшегося от такого напора юношу в глубь сада, едва не споткнулся об одного из них. Беседка оказалась плотно скрыта кустами шиповника, но и в наступивших сумерках и так сложно было рассмотреть происходящее внутри.       — Что вы… — Ярослав, прижатый к скамье, шумно вдохнул и едва не заорал, если бы Маринель не зажал его рот ладонью. Затем, когда клыки пролезли в кожу, перестал шевелится.       Приложившись к пульсирующему источнику жидкой эйфории, Маринель и сам понимал, что не остановится. Хотел прерваться, но ногти все крепче впивались в плечи обмякшего Ярослава.       — Щенок! — прорычал над головой знакомый голос, и рука, вцепившись в волосы, намотала их на запястье, оттягивая назад.       Маринель, мигом оказавшись на ногах, отступил, упираясь спиной в крепкий дубовый стол. На стоящего в паре шагов Влада страшно было смотреть: под глазами черные тени, на висках темные нити венок, а в самих глазах и радужки не видно — слилась со зрачком. Страшно, но Маринель, переживший первый порыв сбежать и немедленно скрыться, взобрался на стол и привычно лениво провел по губам языком, слизывая застывающую кровь.       — Я предупреждал тебя, — сказал Влад, в секунду оказываясь рядом.       — Да, — ответил Маринель, раздвигая колени, чтобы он шагнул еще ближе. — Но я не сдержался.       — И будешь наказан.       — Хоть сейчас.       Последнее слово получилось совсем уж невнятным, потому что его уже целовали. Маринель, проталкивая язык глубже, передавая вкус железа, едва сам не поранился об острые клыки. Вскинул руки и жадно обхватил ладонями холодные твердые скулы, стараясь прижаться сильнее. Вести Влад не позволил — каким-то удачным, идеально подобранным с первого раза движением запрокинул его голову, потянув за пряди, надавил на подбородок большим пальцем другой руки, раскрывая его губы, и прикусил нижнюю. Легко, но пробрало Маринеля, казалось, до самых пяток.       — Если это наказание, то я готов грешить до скончания века, — выдохнул он негромко.       Влад, вжавшись пахом, заставил его со стоном откинуться на руки — внизу и так все горело.       — Это было минутное помутнение, — сказал он. — Дома поговорим более обстоятельно.       Дома Влад снял со связки ключей один, самый старый, и кивнув Маринелю, чтобы тот следовал за ним, направился в старое крыло, туда, где располагался вход в подвалы. Именно в подвалы, потому как были они двухъярусные — первый, где хранилась ненужная рухлядь в виде антикварной мебели, и второй, сырой и холодный, как пыточные камеры. Маринель спустился за ним по узкой лестнице, миновав накрытые пленкой коробки, затем еще одну, более узкую. Покрытый плесенью и бисерным налетом влаги коридор вел в одно-единственное маленькое помещение с решетчатой массивной дверью. Влад, отбросив в сторону свисающие до полу цепи, крепившиеся к ввинченным в стену кольцам, откинул и лежащий по центру пола полуистлевший коврик, открывая нишу, отгороженную от них такой же, как и в дверце, массивной решеткой с вензелями поверху. Маринель, не скрывая любопытства и изумления, сел рядом на камни, рассматривая лежащее внутри, в импровизированном склепе, чудовище с серой плотной кожей, сложенными на груди когтистыми лапами, прижатыми по бокам головы ушами летучей мыши. Носа не было — только два желобка над ротовой щелью.       — Морой, — сказал Влад. — Ужас и проклятие прошлых веков. То самое, что наводило страх на деревни еще до появления нас, порождение тьмы и абсолютная алчность. У нас есть разум, но оно — умнее и хитрее в тысячи раз. Охотники, поймавшие его, поплатились жизнью.       — Оно — живое? — спросил Маринель.       — Спит. Но мучения не покидают его и во сне, даже там оно испытывает вечную жажду. Склеп заговорен на жертвенной крови одного из владельцев этого родового имения. Пока стоит замок — оно спит. Я привел тебя, чтобы показать эту тварь и спросить, хочешь ли ты оказаться на его месте. Хочешь ли испытывать вечный голод, чувствуя себя по-настоящему мертвым? Хочешь быть похожим на это? Нет, повремени со своим ответом. Сейчас ты еще не понял, что тебя может ждать. Через неделю спрошу снова.       Маринель, резко повернувшись, спросил:       — Ты оставишь меня наедине с этим на неделю? — Это не самое страшное, поверь мне. Морой плохой собеседник, и никто хотя бы не будет отвлекать тебя от размышлений о раскаянии.       Заперев за собой дверь, Влад опустил ключ в карман и ушел, не оборачиваясь.       Обрекая его на голод, он знал, что заставляет страдать их обоих. Он помнил то чувство, выкручивающее нервы и кости, когда только распробовавшего вкус новой жизни принуждают к ограничению. И хорошо, если Маринель его возненавидит после этого, потому что тогда он сам не позволит себе большего, как произошло сегодня.

***

      Слугам и Родике было сказано, что Маринель отправился гостить к родственникам по соседству с имением. Аришка огорчилась — она хоть и не успела толком пообщаться с ним, да и не смогла бы пересилить свое стеснение, но без рыжего в доме стало скучно. Никто не включал музыку на полную громкость, пугая ворон за окном, не бродил по замку, рассматривая семейные портреты, не заявлялся на кухню в разгар готовки и не приставал к Ольге с просьбами спеть что-то на немецком, чтобы уловить суть произношения.       Пылесося в оставленной комнате, Аришка раздумывала — разве может человек вот так уехать, не взяв с собой вещей? Даже зубной щетки? На столике у кровати осталась нераспечатанной пачка сигарет. Хмурясь, Аришка смахнула ее в выдвижной ящик и увидела лежащие в нем документы, паспорт и водительские права. Если Маринель не взял их с собой, значит уезжать никуда не собирался, все ведь знали, что после случаев нападений на мирных жителей с целью грабежа, патрульных стало больше, и проверок, соответственно, тоже. Что же с ним случилось?       — Мне кажется, с Маринелем что-то случилось, — сказала Ольге спустя несколько дней раздумий Аришка, понимая, что уже не может держать все в себе. — Нехорошее.       — Глупости, — ответила та, стоя у пышущего жаром духового шкафа.       — Я беспокоюсь, — продолжала Аришка. — Хозяин странный человек. И жена его — тоже. Будущая, точнее. Они что-то недоговаривают.       — Они и не обязаны перед нами отчитываться, — Ольга, бросив рукавицы на стол, повернулась к ней. — Я работаю у них дольше, чем ты. И единственное, что могу посоветовать — не суй нос ни в свое дело. Они достаточно платят, чтобы мы многого не замечали.       Ответ кухарки Аришку не успокоил, только ввел еще в большее уныние. Засидевшись на кухне с книгой допоздна, она вздрогнула, когда дверь, ведущая в подвал, со скрипом затворилась, а минутой позже мимо кухни прошел сам хозяин. Аришка знала, что связка запасных ключей хранится в кладовке, в большой резной ключнице.       Первое время Маринель изнывал от скуки — каменный мешок, в котором он очутился, можно было пересечь в несколько шагов, тут не было ничего, что могло бы привлечь внимание. Лишь голые камни и капельки влаги на них, и все. Но и это в полнейшей тьме разглядывать не хотелось, потому что вместе с Владом исчез и свет — в прямом смысле, потому что лампы тот выключил. В тишине и темноте только и оставалось, что думать, но и это вскоре исчезло — думать, когда тело горит в агонии и голод сжигает всякую мысль возможным не представлялось. Стало понятно, что он попал в свой прижизненный ад. Зная, что Влад чувствует все то же, что и он, Маринель сдирал ладони о шершавый камень, ломал о прутья решетки ногти, наматывал на пальцы отдельные пряди и выдирал их, пытаясь заглушить ту, внутреннюю боль, но раны затягивались спустя время, а волосы отрастали хоть и медленнее, но тоже быстрее, чем у людей. Он кусал запястья, под клыками лопалась кожа, но вкус крови был преснее воды.       — Зачем меня было создавать таким? — спросил Маринель, когда Влад явился — спустя день, месяц, может, год — время тут текло иначе. — Чтобы затем заставить страдать?       — Не путай причину со следствием, — сказал Влад, стоя снаружи и изучая свежие укусы на его руках. — Ты ослушался меня. И это не просто моя прихоть, а необходимость. Мы потому и живем так долго, потому что соблюдаем осторожность. Ты — животное, которое понимает только метод наказания и поощрения.       — Ты сам — тупое животное, — сказал Маринель устало.       Наверное, Влад не ожидал от него такой прыти, иначе бы отступил назад прежде, чем Маринель, оказавшись у решетки, с рычанием вцепился в его воротник. Вырвавшись, Влад произнес:       — В следующий раз, когда я приду, постарайся быть более вежлив. Иначе я могу решить, что ты еще не готов к контактам с внешним миром.       Время после его ухода потекло в прежнем темпе — медленно, как змея по водосточному желобу. Склонившись над окошком в склеп, Маринель вглядывался в складки кожи на шее чудовища, принюхивался к запаху гнилости. Просунул руку и, оттянув присохшее веко, изучил белый глаз без зрачка, словно изъеденный катарактой.       — Что за урод, — проговорил он, усаживаясь на пол и вытягивая ноги. В короткие передышки между агониями он сидел вот так и думал, как же ему хочется выйти наружу. К Владу. И неизвестно было, чего он хотел больше — целовать его или душить до хрипоты. Когда очередной приступ жажды миновал, измотав окончательно, дверца в начале коридора лязгнула, открываясь, и в нос ударил сладкий запах страха и теплой крови, которая пока хранилась внутри человека.