Полночь

      Ветер стукнул оконной рамой о стену, раздул шторы. Дождь, набравший силу в считанные секунды, хлестнул по подоконнику, вода собралась лужицей и закапала на дорогой иранский ковер.       Маринель, дернув рубашку Влада сверху донизу, впился ногтями в плечи и лизнул ямку под кадыком. Кожа была на вкус такой же теплой, как человеческая, пахла мылом. Ему нравилось, когда мужчины пахли мужчинами — потом и мускусом, как животные, нравилась несдержанность, страстность, алчность до чужого тела. Но Влад пах мылом, хлопком рубашки, теплом, это тоже возбуждало. И что-то большее, чем просто желание близости, заставляло льнуть к нему, целовать шею и плечи, расстегивать молнию на брюках. Стоило встать на колени, как стал отчетливо слышен бег крови в бедренной артерии.       — Не дразни, — тихо и глухо сказал Влад, вздергивая его вновь на ноги, толкая на кровать и падая сверху.       А он нетерпеливый — подумалось. Не любит прелюдии. Либо просто хочет всего и сразу, чтобы заглушить первый голод, а потом наслаждаться оттенками вкусов. Маринель, повинуясь, перекатился на живот, лег на постель грудью, приподнял ягодицы. Ни о какой смазке, разумеется, сейчас не думалось, и он решил, что будет чертовски больно, учитывая степень обостренности всех чувств, однако больно было лишь мгновение, острой вспышкой, которая переросла в тянущий дискомфорт. Сейчас даже это приносило удовольствие. Его тело прижали к кровати так, что стало не вдохнуть, и продолжали вбивать в нее, не давая пошевелиться. Ожидаемым движением Влад поднял его голову за волосы, запрокинул ее — позвонки хрустнули — и прикусил шею.       Маринель вздрогнул, вжался бедрами в матрас, тоже до боли, понимая, что странный звук, прорезающий слух, производит он сам, раздирая простынь ногтями. Инициативу удалось перехватить, когда Влад отпустил его и навис сверху, опираясь на руки. Маринель, выставив локти, задвигался сам, ориентируясь на учащающееся дыхание. Пряди, спутавшись, занавесили лицо, с шеи капнула на светлую ткань темная капля и расползлась пятнышком, точно рябиновая ягода упала в снег. Сколько это длилось он не мог потом вспомнить, но вылилось в то, что он оказался сверху на сидящем Владе и целующим его в губы. Говорить ничего не требовалось — горящие глаза напротив его глаз, в которых снова пропала радужка, оставив сплошной зрачок, объясняли все лучше любых слов.       Влад наклонил голову, и его горло, оставшееся беззащитным, нельзя было проигнорировать — Маринель впился в него, кровь оказалась такой же безвкусной, как и его собственная, но дело было не в насыщении. Видимо, среди вампиров это была распространенная практика, нечто интимное, знак открытости и доверия. И, бесспорно, являлось мощным афродизиаком.       Смяв ладонями и так саднящую от шлепков задницу, Влад приподнял его и с силой на себя надел. Хотелось еще глубже, еще сильнее, хотелось им обоим, и до саднящих десен тоже, до судороги в икрах. Обоюдное изнасилование — так бы Маринель назвал то, чем они занимались до утра. А после всего, лежа сверху на Владе и косясь на свою покусанную ногу, он долго подбирал слова, чтобы что-то сказать. Но Влад опередил:       — Кофе?       — В постель? — усмехнулся Маринель.       — Ненавижу еду в кровати. Но сделаю исключение.       То, что наступило утро, узнать можно было только по часам, поскольку дождь не прекращался и продолжали висеть тучи. Маринель, устроившись на скомкавшейся разодранной простыне лениво потянулся, ловя на себе заинтересованный и даже одобряющий взгляд. Влад, притянув его к себе и лизнув припухшие губы, удивил вложенной в это движение нежностью.       — Ты умеешь быть ласковым? — фыркнул Маринель.       — Это разовая акция, — ответил тот, усаживаясь на кровати и надевая брюки на голое тело. — Я принесу кофе. А ты оденься и иди в мою комнату.       — В этом есть необходимость?       — Кровать там больше.       На кухне Ольга готовила завтрак, Аришка, закутанная в шаль, начищала столовое серебро. Влад, поприветствовав их обеих, обратился к последней отдельно, разливая из кофейника по чашкам:       — Сегодня у тебя выходной. Выглядишь уставшей.       — Как раз собиралась вас об этом попросить, — ответила Аришка. — Что-то я плохо себя чувствую.       — На погоду, — вздохнула Ольга и поставила на поднос к кофе кувшинчик. — Он с молоком любит.       Влад усмехнулся — похоже, в этом доме от прислуги ничего невозможно было утаить, хотя, они и не старались на протяжении минувшей ночи.       Поднимаясь по лестнице, он силился вспомнить, когда расслаблялся в последний раз. Выходило, что не в этом веке точно. Возможно, еще на опиумных вечеринках, и то только потому, что это было модно. И не такой уж он, оказывается, и старый. Маринелю это скоро надоест — сейчас его тянет, потому что связь сильна, но со временем она начнет ослабевать, поэтому привыкать не стоит, однако не воспользоваться таким шансом — быть идиотом.       Маринель красивый, неглупый, любопытный, страстный. Верный? Скорее всего нет. Как может быть верным дикое животное?       Маринель сидел на подоконнике, болтая ногой и выдыхая сигаретный дым в открытое окно. Приняв протянутую чашку свободной рукой, устроил ее на колене и сощурился:       — И что же мы будем делать у тебя в спальне?       — Трахаться?       — Весь день?       — А ты хочешь больше?       — А ты сможешь больше?       Влад коснулся багрового синяка на его шее, на месте которого пару часов назад был укус.       — Никогда не пробовал.       На широкой кровати было удобнее, но Влад, не сдержавшись, взял его стоя, у того же окна, где все синяки и ссадины на белой коже расцвели ярче. Впрочем, Маринеля трудно было долго удерживать в одном положении, и тот вновь запрыгнул на подоконник, обняв затем его за спину ногами.       — Надо же, прямо под нами садовник, — сообщил Маринель, свесившись назад и глянув через плечо. — Хочешь, передам ему привет?       — Это угроза? — спросил Влад, подтягивая его назад за бедра.       — Как его зовут? — не унимался Маринель, кусая губы и сдерживая смех. — Тадеуш?.. Здравейте, господине, как ваши дела?       — Собираю садовых улиток пока дождь поутих, спасибо, что спросили! — донеслось снизу, и Влад, подхватив хохочущего Маринеля, упал с ним на постель.       — Ты чересчур болтлив, — сказал он.       — Я просто любезен, — ответил Маринель, изловчившись и закинув ногу ему на плечо. — Мм, а раньше я так не мог…       Влад раньше тоже так не мог — терять голову и бдительность. И в кровати он тоже никому курить не разрешал, но когда Маринель потом приволок пепельницу и снова затянулся, промолчал. И снова промолчал, когда тот еще и подполз ему под руку и улегся, поглаживая ребра согревшимися пальцами, хотя нежностей не терпел. А тут было не раздражающе, даже приятно.       — Я думал, у меня теперь никогда ничего болеть не будет, — сказал Маринель. — Но спину ломит, будто мне все восемьдесят. Ты меня утомил.       Влад, подняв к глазам руку с часами, ответил:       — Неудивительно. Пора ужинать.       — Ужинать? — Маринель поднялся на локтях, почти уперся носом в его нос. — Я считал, прошло часа два, не больше. Обязательно выходить?       — Попрошу принести ужин в комнату. Мы обычные люди, помни, если мы не будем есть, как все, то это будет выглядеть странно.       Целоваться он тоже не любил, считая это делом инфантильным. Но Маринель не целовался — лишь быстро научился иметь его языком, и это было так развратно и забавно одновременно, что отказываться было глупо.       Ужин принесла Аришка, хотя ее и освободили на сегодня от обязательств. Выглядела она сравнительно неплохо, и Маринель проглотил вопрос, хорошо ли она себя чувствует. Вины, впрочем, он не испытывал — наверное, это входило в перечень его новых умений. Поджав губы, она прислушалась к шуму воды в ванной и сказала:       — Он же вами пользуется.       — Я им тоже, — улыбнулся Маринель. — У нас это взаимно.       — Родику, с которой они собирались пожениться, он выставил за дверь, не раздумывая, ночью, в ливень. Думаете, вас не выставит, когда вы ему надоедите?       — Никто еще добровольно не отказывался от такого счастья как я, — Маринель забрал поднос. — А вам следовало бы лечь в постель и немного отдохнуть. Вы слишком много переживаете. О несущественном.       Аришка, перед носом которой захлопнулась дверь, готова была разреветься. Последнее, что она запомнила вчера — как уснула на кухне с книгой. Как дошла до комнаты и переоделась понять так и не смогла, но еще большее удивление ее ждало утром, когда Ольга сообщила, что ночью уехала хозяйка, а Маринель, наоборот, приехал. И что Влад заперся с ним в его спальне и до сих пор не вышел.       — Что они могут там делать столько времени? — спросила Аришка, а Ольга, выпучив блеклые серые глаза, хлопнула себя по бокам:       — Да ты совсем дурочка, как я погляжу! Что они, по-твоему, могут делать там вдвоем?       От осознавания сделалось совсем погано. Ольга, распечатывая хлеб для тостов, качала головой:       — Столько девок вокруг красивых, а они, только подумай!.. Запомни, девочка, если мужик хорошо выглядит, вкусно пахнет и следит за собой, то на семьдесят процентов из ста будь уверена — он это делает для того, чтобы нравиться другому мужику.       Аришка, спустившись вниз, выбежала в сад, перескакивая через лужи добралась до беседки и села на верхнюю, сухую ступеньку. Спрятала лицо в переднике и всхлипнула. Маринель ей нравился и даже на свиданиях с Чеславом, что повадился заезжать по нескольку раз в неделю, она думала о нем.       — Не замерзнешь? — спросил, приближаясь, садовник в дождевике.       — Нет, — Аришка вытерла нос ладонью. — А ты чего в дождь вышел?       — Улитки, — дернул тощими плечами тот. — Нужно собрать, пока не попрятались. Там, кстати, размыло землю у стены за старой постройкой, один камень чуть не вывалился. Надо рабочих позвать завтра, пусть укрепляют. Хозяин занят, ты не в курсе?       — Занят, — ответила Аришка резко. — С утра скажешь завтра. Некогда ему о стенах думать.       Садовник посмотрел на нее с интересом, однако спорить не стал. Завтра так завтра. Куда торопиться?