Полночь

      — Как будет на французском дыня?       — Melon.       — Клубника?       — Fraises.       Аришка, оторвав от ветки очередную виноградину, разрезала ее пополам и бросила в миску с салатом. Маринель, сидящий рядом, в это время вынимал из персиков, предназначавшихся для пирога, косточки. Изучив дом, он пришел туда, где сосредоточилась жизнь замка — на кухню. Пока за окном рабочие перестилали плитку вокруг фонтана и устанавливали отреставрированную купальню для птиц, он слушал, как мурлыкает под нос Ольга нечто старинное и боролся с фруктами.       — Персик? — продолжала расспросы Аришка.       — Les pêches, если не ошибаюсь, — ответил Маринель.       — Pêche, — поправила Ольга. — Les pêches — это множественное число. Персики.       — А вы знаете баллады на французском языке? — заинтересовался он.       — Не могу точно сказать, насколько старинная эта песня, — отозвалась кухарка, перетирая в ступке базилик для жаркого. — Но ее поют на всех ярмарках, на севере Франции точно: Уходит солдат на войну, В тоске обнимает жену, Соседи кругом говорят: Он скоро вернется назад, Вернется к любимой жене, Прискачет на быстром коне, Он будет одет в серебро, На шляпе победы перо. Когда через много годов, Без хлеба, без песен, без слов, Солдат возвратится с войны, Своей не найдет он жены, Он будет в лохмотья одет, Его не узнает сосед. Река не помчится назад, С войны не вернется солдат.       — У них все такое… о войне? — заметила Аришка, делая вид, будто смотрит в сторону, хотя Маринель чувствовал ее взгляд на своих руках.       — В основном, — вздохнула Ольга, сдула со лба челку. — Еще помню это, не знаю, откуда: День был синий и ветреный, Подымали корабль волны, Корабль тот был серебряный, Паруса — из синего шелка. Матрос взобрался на мачту. Прощай, я люблю другого! А вспомню песню и плачу — Песня сильнее слова.       — О несчастной любви так много песен, — сказал Маринель. — А о счастливой почти ничего.       — Счастье быстро приедается, — хмыкнула Ольга. — Можно любить одного и рожать ему детей, а страдать по другому. Как можно страдать и грезить по тому, кому ты стираешь носки и даешь таблетки от диареи?       Маринель, запрокинув голову, расхохотался, а Аришка, надувшись, стукнула по доске ножом:       — Как-то у тебя все неромантично!       — Романтика, девочка моя, случается только в любовных романах. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы уметь поддерживать трепетное отношение к своему избраннику на протяжении долгих лет. А люди, в частности, мужчины, в основном слабы. Особенно те, что хороши собой.       Маринель усмехнулся, но промолчал — слишком обиженно Аришка смотрела в его сторону, будто он предал какие-то ее личные идеалы. Дальше произошло то, что во многих фильмах про вампиров толкало сюжет на мили вперед — Аришка, засмотревшись на то, как он вынимает косточку из потекшего сладостью перезревшего персика, порезала палец. Маринель испугался, что сейчас его накроет, как в тех фильмах, и он набросится на деву невинную как цепной пес и выдаст себя, но ничего, помимо прилившего к щекам жара и сухости во рту он не ощутил. Все же, это можно было контролировать: у мужчины, которому демонстрируют порно, в то время как рядом сидит обнаженная девушка и ласкает себя, неизбежно возникнет эрекция. Но это не гарантирует того, что он немедленно кинется на нее, забыв обо всем.       — Возьмите, — Маринель протянул салфетку, не сводя глаз с бисеринки на кончике пальца. — И лучше сразу залепить. Я видел пластырь в ящике.       Аришка полезла в ящик стола, а он, чувствуя как раздуваются ноздри, впитывая ее запах, отвернулся.       Влад вернулся на следующий день, вечером, и Маринель поинтересовался, следуя за ним в спальню:       — Камин действующий или это муляж?       — Настоящий. Его даже прочистили, — ответил тот, ослабляя узел галстука и бросая его на стул у кровати. Взгляд его пал на букет из прозрачных шариков и переместился затем на улыбающееся лицо Маринеля. — Это в честь моего приезда?       — В честь твоего приезда я хочу камин, вино и свечи. Сыр с плесенью, охлажденную клубнику и взбитые сливки с твоего тела.       Влад невольно обернулся в сторону полки с журналами, где снимок с картиной современного художника был отмечен галочкой, что означало ее скорое приобретение. На ней прекрасная нагая полунимфа лежала у очага, а сатир, склонившись, слизывал с ее ступней пролившееся из кувшина молоко. Общие мотивы в фантазиях художника и в предложении Маринеля ему показались очевидными.       — Я знаю, что ты не любишь прелюдии, — сказал тот, ткнув в шарик острым ногтем, и Влад поморщился от прозвучавшего хлопка. — Но я уверен, что тебе понравится.       Не сказал — трахни меня. Возьми в душе, на ковре, на столе. Он сказал — хочу вино и свечи, и это Влада приятно удивило, ведь в его соображениях пошлость не шла рука об руку с чувством прекрасного. Маринель был восхитительно испорчен и бесстыден в таких вещах, он уже знал это, но бесстыдство его при этом граничило с чувственностью, до дна которой еще было добираться и добираться.       Влад, зайдя со спины, обнял его за пояс и куснул загривок, отчего Маринель, опустив голову, покрылся мурашками, как от холода.       — Каберне Совиньон подойдет? — спросил он.       Рыжие волосы пахли его собственным шампунем, и это было все равно, как если бы Маринель надел его рубашку — интимно.       Аришка, которую он вскоре озадачил поиском в кладовке свечей, спросила:       — Вы ждете гостей?       — Нет, — ответил Влад. — Это для вечера в дружеском кругу.       Надув губы, Аришка принесла все обнаруженные свечи, расставила их по всем столам и на каминной полке, положила рядом с сырной нарезкой салфетки, поставила бокалы и открытую бутылку. Клубнику и сливки Влад просить принести не стал — сладкое почти не воспринималось ими, только сильно соленое и пряное. Маринель, вскоре закрыв дверь за собой, оглядел весь предоставленный антураж с одобрением и, подходя, дернул пояс на шелковом халате, который, скользнув по плечам, остался на полу. Влад, сидящий в кресле у камина, протянул ему бокал.       — Нравится? — спросил он, наблюдая, как Маринель усаживается внизу и упирается подбородком в его колено, улыбаясь одними лукавыми кошачьими глазами.       — Нравишься, — ответил Маринель, волосы которого рассыпались по спине жидким огнем. — Ты.       Отпил и отставил бокал, потянулся к молнии на его брюках. Устроил, очень бодряще, прохладные пальцы поверх белья, погладил.       — Сколько тебе лет? — спросил, обрисовывая ногтем болезненно пульсирующую головку сквозь ткань.       — От моего ответа зависит твоя старательность? — Влад, повторяя его движение, очертил большим пальцем приоткрытые яркие губы.       — Если тебе больше пятисот, то у меня не встанет.       — Вампиры становятся сильнее с годами. Выносливее. Так что в твоих интересах, чтобы мне было больше пятиста.       Он приподнялся, и Маринель стащил брюки вниз, следом белье. Погладил твердый живот, откинув в стороны полы рубашки, мышцы груди, покружил языком вокруг соска, прикусил слегка, вроде бы, но оказалось, что до крови. А потом пришлось сползти чуть ниже и расставить ноги, чтобы дать ему возможность облизывать уже везде, присасываться к внутренней стороне бедер, оставляя алые пятна засосов, дразнить самым кончиком языка уздечку. Заливать слюной, потому что ее было больше необходимого, — срабатывали те же рефлексы, что и во время охоты — с приглушенным стоном брать в горло. На это можно было смотреть вечно, но в камине треснуло, разваливаясь, полено, и Влад очнулся — толкнул Маринеля на нагретую шкуру, развел колени, рывком вошел.       — Тебе точно больше пятисот? — спросил тот спокойно, хотя пальцы на ногах, как Влад догадался, поджал. — Что-то ты не слишком напористый.       Спустя пару минут, выдирая ворс из шкуры под собой и стискивая его в кулаке, Маринель больше иронизировать не пытался. А прижатый к полу с заломленными за спину руками, похоже, забыл и о человечности, издавая звуки, напоминающие рычание. И лишь добившись долго оттягиваемой разрядки, Влад его отпустил.       Поэтому Аришка, проходя мимо приоткрытой двери, увидела уже расцарапанную спину сидящего у камина Влада. Маринель, лениво поглаживающий его плечи и затылок, двигаясь не менее тягуче и размеренно на его бедрах, пересекся с ней, застывшей, взглядом абсолютно пьяных блестящих глаз, приложил палец к губам и заговорщицки улыбнулся.       В тот вечер Аришка снова плакала, сердито вытирала нос, отмывая ржавчину с дверной ручки садовой дверцы. Ольга, проходя мимо с корзиной, приостановилась.       — Ты опять за свое? — вздохнула она.       — А что я могу поделать? — воскликнула Аришка, швыряя тряпку в кусты жимолости. — Что?       — Перестать для начала истерить, — ответила Ольга в обычной своей бесстрастной манере. — Ты либо терпишь и работаешь дальше, либо увольняешься. Твои чувства — твои проблемы, не нужно делать это достоянием общественности.       — Я ничего не могу поделать с собой, — тихо произнесла Аришка, и Ольга, поставив корзину у ног, обняла ее за плечи и крепко прижала к пышной груди.       — Вы, молоденькие, такие дурочки, — сказала она. — Надеюсь, с возрастом ты поймешь, что есть в мире вещи гораздо интереснее мужчин.       Почти на рассвете Маринель, потянувшись, выбрался из-под руки Влада, который спал, устроив голову на снятой с софы круглой подушке. Маринель набросил на него тонкий плед с той же софы, предварительно насмотревшись на тень от ресниц на щеке, спокойно вздымающуюся грудь и кубики пресса, борясь с желанием обвести их языком; подкинул в камин пару поленьев, задернул тяжелые шторы и, надев халат, вышел. Влад, скорее всего, как всегда, проспит не больше двух часов, и за это время Маринель успеет пробежаться по окрестностям — как бы его ни вымотала совместная потеря калорий, от установленного режима отступать было нельзя.       Переодевшись, он покинул замок, посмотрел издалека на чернильные очертания башен среди ветвей, четче проступивших в предрассветных сумерках, и направился сквозь лес, по вытоптанной местными тропинке. Чуть дальше, у самой его окраины, располагались фермерские угодья, их можно было приметить по торчащим у ограждений шестам с нарядными пугалами. Больше всех их виднелось на свекольном поле, но самые наглые вороны расклевали — из вредности — соломенные шляпы, и «охранники» качали теперь на ветру набитыми тряпьем лысыми головами. Обычно дорога через эти места была самой приятной и умиротворяющей, но сегодня со стороны домов слышался гомон и мелькали огни. Маринель, перейдя на шаг, приблизился к плетеной изгороди, учуяв запах крови. Глянул на разбросанные по грядкам внутренности, давно остывшие, прошелся дальше, к кустам лопуха у проломленной в заборчике дыры, и увидел тушку козы с разодранным брюхом. Животная кровь пахла для него сейчас так же, как мясо некастрированного кабана и вызывала приливы отвращения.       Попятившись, он поспешил обратно, на лесную тропу, однако почти на середине пути услышал хрипы в паре шагов от нее. Не мое дело — подумалось, но хрипы были предсмертные, кто-то мучился, призывая избавление, и он свернул с тропы. Кровью стало пахнуть в разы сильнее, гуще, он шел на этот запах, пока не навис над сидящей под деревом девчонкой-подростком, зажимающей рану на боку обеими руками. На шее, под ухом, тоже зияла рана, поменьше, Маринель, прислушавшись к пульсу, понял, что жить ей осталось всего ничего.       — Помогите! — сказала девочка одними губами.       Сквозь порванную блузку выглядывали хрупкие ключицы. Маринель подумал, что девочка выросла бы красавицей — длинные ноги, тонкие черты лица. Чем-то похожа на его мать в молодости, какой он запомнил ее на фото.       — Там не страшно, — произнес Маринель, целуя ее в испачканный землей и кровью лоб. — Я там был, и там совсем не страшно.       Прижал ладонь к подбородку, вторую к затылку и дернул голову, ломая позвонки. Одуряющий аромат крови забивал все ощущения, звуки доносились как сквозь вату, и когда он поднялся, вытирая окрававленные руки о майку, из кустов шагнула женщина с фонариком, следом за ней двое мужчин. Секунды они смотрели друг на друга, а затем женщина начала вопить. Маринель отступил назад, потом еще и еще, но ее крик продолжал звенеть в ушах до самого замка.