disgustingly

      “Что с тобой?” — мысленно спрашивает Чуя каждый гребанный раз. “Заразился”, — отвечает он спустя время, разглядывая невъебенные синячищи под глазами и отвратные засосы чуть ниже шеи. Засосы расползаются по ключицам и заходят на спину, темнеют над лопатками и на лопатках. Обычно подобную поебень можно увидеть под бинтами Дадзая.       А раз в год, когда накроет, и у Чуи. “Заразился”, — повторяет он, всматриваясь в зеркало, в отметины, что оставил несчастный неизвестный. Наклоняется вперед, касаясь лбом холодной поверхности, и сдерживается, чтобы не пустить паучью рябь по отражению одним ударом. Такую, чтоб осколки поцарапали кости черепа. Вдох. Выдох. Чуя не спит черт знает какой день подряд, вымотанный рабочими сутками, слившимися многочасовую непрекращающуюся круговерть. Он замазывает мешки какой-то косметической хренью, которую давно подсмотрел у Анэ-сан, и говорит, что все нормально.       Он же не Дадзай, чтобы пиздострадать из-за неизведанных диких тараканов в своей голове.       (в его голове таракан один, зато имеет космический масштаб, не иначе, благо сидит на месте послушно, пока не разбудишь)       (еще один таракан преследует по пятам, шелестя в ночи бинтами) Просто очередные прекрасные рабочие дни с ночами, которые сыплются на голову, подобно лепесткам сакуры в сезон цветения. Хоть Чуя и чувствует себя так, словно вот-вот провалится к самому ядру всей чертовой планеты, он не может уснуть.       Нет, это не бессонница. Это просто второе дыхание открылось и никак не желает закрываться. Хочется встряски, чтобы все улеглось, и после самому улечься на мягкую чистую постель, утопая в запахе кондиционера, будто правда лежишь в пресловутых альпийских лугах. Эмоциональной встряски. “— Тебя когда-нибудь трахали?” — голос одного из двух тараканов с апатичным любопытством звучит в голове. Чуя залезает под душ, сдвигая вентиль горячей воды на максимум. Кусает губы до крови, но не двигается, лишь голову наклоняет, закрыв глаза. Сжимает кулаки до отметин полумесяцев и терпит, терпит, терпит. Вдох. Выдох. Волосы облепляют лицо, шею и причудливой темно-медной змеей медленно стекают по ключице за спину. Добавь больше красного — и получатся отметины Порчи.       Дай он чуть больше времени тому безликому незнакомцу, и за следы Порчи можно было бы принять щедро рассыпанные по всему телу бесчисленные засосы и укусы. Под горячей водой следы уже начинают ныть не хуже.       Мышцы только не болят. (болит что-то внутри, сворачивается в клубок, вытаскивает из самых глубин, как щипцами, что-то похороненное и забытое) Намылив мочалку, Чуя проводит ею от шеи до запястья, от ключиц до ребер. У незнакомца были подрагивающие руки и влажные ладони. (у забытых безликих руки казались длинными, а ладони худыми. они не дрожали, а их тепло остро просачивалось сквозь латексные перчатки) Он с силой водит мочалкой по оставленным засосам, надавливая и растирая до обжигающей ноющей боли. Стирает поспешные жадные следы чуть ли не вместе с кожей, ощущая необъяснимое капризное разочарование. (забытые безликие всегда держали уверенно и крепко) Незнакомец постоянно лип ближе и ближе, будто пытался растворить Чую в себе. От него несло дешевым куревом и пивом, щетина кололась и царапала. (забытые держались на расстоянии, но кололи неприятные болючие уколы и цепляли липкие бесчисленные электроды) Чуя проводит по локтям и бокам, смывая пену, и вспоминает, как упрямо незнакомец пытался поставить его так, как ему удобнее. (...совсем как те самые забытые безликие, которые вынимали его из толщи воды, сажали и укладывали, как хотели; совсем как шарнирную куклу, чтобы было красиво; совсем как будто бы он и не человек вовсе: сами решая, когда ему спать, а когда бодрствовать) (клубок внутри сперва сжимается до сингулярности, а потом расширяется до Большого взрыва) Чуя нервно тяжело дышит, разбивая несчастную керамическую плитку. (совсем как немногим ранее разбил чужое лицо) Смыть напряжение так и не получается. Он проводит ночь, выглушив бутылку вина из горла и провалявшись в постели среди альпийских лугов, глядя в серый потолок. “Заразился”, — думает Чуя, мысленно смеясь над самим собой.       У него никогда не было проблем с сексом, в отличии от того же дерьмового Дадзая, а потому неясно, с чего он взял, что чужой метод решения проблем ему поможет.