Tunes Without Words

— Я не могу дышать. — Хватит ныть. Это недостойно, — приказывает мать Юлиана. Слуга затягивает пояс ещё крепче. Теперь, когда Юлиан достиг подросткового возраста, приближающего его к женитьбе, он должен носить такую обольстительную одежду на все эти душные мероприятия, которые ему следует посещать. Сегодня вечером это важно. — Мне нужно, чтобы ты произвел хорошее впечатление. — Я просто буду собой. Я умею быть дружелюбным.       Она медлит, тщательно подбирая слова — навык, которому Юлиан так и не научился. — Тебе следует быть более… приемлемой версией себя. Будь той версией Юлиана, которая ведёт себя в соответствии со своим статусом. И что бы ты ни делал, не начинай петь. — Я не понимаю, почему все это так необходимо, — жалуется он. Зачем ему наряжаться и выставлять себя напоказ? Чтобы укрепить политические связи, которые абсолютно не имеют ничего общего с тем, насколько он «приемлем»? — Разве ты не хочешь, чтобы тебя уважали? — протягивает она. — Хочу. Ты знаешь, что я стараюсь, — конечно, он хочет. Он жаждет этого, словно оголодавший зверь, хочет, чтобы она признала его или вообще хоть кто-нибудь сказал, что он им нравится. Конечно, как ему часто напоминают, так никто не поступает. Никто никому не нравится. Они «уважают». Дружба это не путь дворян — они имеют дело с политическими интригами и хитростью, скрытыми чувствами и высокомерием, с которым Лютик никак не может справиться. Он ведёт себя неудовлетворительно для своего общественного положения: громкий и честный, неловкий и неспособный долго оставаться спокойным. Такие сплетни ходят среди дворян - сплетни, которые заставляют Лютика краснеть от унижения из-за того, что он запятнал фамилию своей семьи самим фактом своего существования.       Она усмехается. — Почему тебя должны уважать, когда ты так себя ведёшь? Отсутствие у тебя этикета — постыдно, — говорит она сладким голосом, но с таким же успехом она могла выплюнуть эти слова прямо Лютику в лицо. — Я ничего не могу с этим поделать, — отчитывается он. Он действительно так плох? Кто-то снова что-то говорил о нем? Она берет его лицо в свои руки, и он инстинктивно вздрагивает от этого чувства. Она редко касается его так нежно. — Мне жаль, — Лютик закрывает рот, заставляя себя не начинать бессвязные объяснения того, как хорошо он будет вести себя сегодня вечером, как он и обещает каждый раз, и каждый раз обязательно нарушает свое слово. Он ничего не может с этим поделать. Пояс по-прежнему слишком тесный. Мать пронзает его своим ледяным взглядом. Он бы хотел, чтобы у него были такие же глаза. Его глаза — мягкий василёк, подходящий для слез и тоскливых взглядов, когда она способна одним взглядом сдвигать с места могущественных мужчин. Она воплощает в себе всю силу земли, он же — слабый клочок неба. Недостойный, как его называют. И это правда, он знает это. — Нет ничего плохого в том, чтобы быть собой, Юлиан, — тихо говорит она, поглаживая его по щеке. Он закрывает глаза, впитывая это прикосновение. Она отступает слишком рано и с непроницаемым лицом - с тем лицом, которое она строит, когда разочаровывается в нем, говорит: — Но ты должен научиться скрывать это. Я не хочу беспокоиться о тебе во время ужина. Понятно? — Конечно. Ты будешь гордиться. Обещаю.

***

      План такой: он поймет, что раздражает Геральта, и перестанет это делать. Это плевое дело, и это сможет поспособствовать их дальнейшему продвижению вперёд. Лютик не хочет менять что-то, в чем нет необходимости. Ему необходимо, чтобы Геральт увидел плоды его усилий и был впечатлён, но ведьмаку не обязательно знать, как он это делает. Сам этот план довольно манипуляционный и жалкий, и это то, что обычно раздражает Геральта, так что Лютик и так отчаянно пытается перестать быть таким, что само по себе не такая уж тайна, но хорошая практика, чтобы похитрить. Зачем Геральту знать? Он просто проснется однажды и поймет, что ему всё-таки нравится Лютик. К тому времени, когда ведьмак выяснит, что бард делает, он уже заметит множество преимуществ нового Лютика, одобрит это, и все будет в порядке.       Лютику, кажется, удалось не мешаться под ногами Геральта на пути с горы, и, очевидно, это сработало, потому что Геральт ещё не оставил его, даже ни единого слова не сказал с тех пор, как они встретились снова. Но, конечно, этого не всегда будет достаточно.       Шаг первый: меньше нытья. Лютик уже знает, что нытье надоедает. Это не легко, потому что в данный момент у него сильно болят колени. Он легко заполняет тишину, пытаясь отвлечься. — Хочу признаться, прежде чем ты нашел меня, я спорил с птицами по поводу тональности, которую они используют для своего пения, а потом я сказал им заткнуться, — говорит Лютик, симулируя драматическое сожаление из-за своей социальной оплошности с птицами, чтобы скрыть, как из-за резкой боли в коленях у него взлетают брови. Они в дороге целую вечность, а город в поле зрения так и не появился. Геральт тоже не подаёт никаких признаков того, что они остановятся на ночь. — Я конечно извинился, но они уже изменили свой мотив. Воробьи так непостоянны. Если бы я только мог говорить на языке птиц, все было бы проще, могу поспорить, они бы отнеслись с пониманием. Может быть даже научили меня некоторым песням.       «Геральту, кажется, это не особо нравится», догадывается бард по тому, как измученно застывает лицо ведьмака. Сердце Лютика нервно пропускает удар. Они спустились с горы меньше чем за неделю — время ещё есть. Бард хочет, чтобы Геральт сделал… что-нибудь: дал знать, какие у него планы, чтобы Лютик знал, что ему делать; сказал, что ещё есть хоть какая-то надежда, чтобы он начинал все это, или Геральт все же принципиально оттолкнул Лютика, и весь этот план следует бросить прямо сейчас.       Лютик чувствует, как улыбка соскальзывает с его лица, и торопливо возвращает ее, пытаясь поднять себе настрой. Важно сохранять веру, иначе ничего не сработает. А сработать должно. — Как ты думаешь, о чем поют птицы? — Территория. Спаривание. — Очень скучные вещи, возможно, я всё-таки не хочу знать, — у Лютика болят ноги, они болят, он очень хочет попасть в город. — Куда теперь? — В нескольких днях отсюда есть город. Можем пополнить запасы там. — Разумно. Может, там будет варенье, у меня есть немного монет, и меня тянуло к варенью с тех пор, как началась эта заварушка.       Лютик спотыкается, но продолжает говорить, пытаясь скрыть вздох боли. Не ныть. — Или… О чем я говорил? Я могу принести варенье для тебя, Геральт. — Нет необходимости. — Конечно, в этом нет необходимости. Никому не нужно варенье. Но я не могу съесть целую банку, а тем более две, а иногда у продавцов есть специальные предложения два по цене одного, и мы… я не могу упустить такое предложение. — Ты можешь съесть всю банку, я тебя видел.       Ох. Вообще-то он помнит. Это было варенье Геральта, и Лютик был сильно пьян, когда ел его, полагая, что ведьмак не будет против. Он всегда становился ненасытным, когда пьянел. Это было хорошее варенье, черничное. Его любимое. Наверное, любимое и Геральта, потому что у него всегда есть баночка среди его пузырьков с зельями.       Лютик, чувствуя стыд, пристально смотрит в землю. Он много раз брал еду Геральта без спроса. Все это время он вел себя как мудак, даже не подозревая об этом.       Ну, по крайней мере, у него есть новый пункт в плане. Готовить свою собственную еду. — Прости, — искренне говорит Лютик. — Этого больше не повторится. Что ж, когда у меня появится варенье, я не забуду принести немного для тебя.

***

      В сумерках, когда Геральт милосердно останавливается, чтобы разбить лагерь, и уходит для поимки дичи, Лютик приводит в действие следующий пункт.       Порывшись в своих вещах, Лютик находит немного еды — полоска вяленого мяса и несколько кусочков хлеба, заплесневевших с одной стороны. Он может растянуть это до города, если немного поэкономит. Лютик уже делал так раньше, когда денег было совсем мало и люди бросались в него несвежей картошкой. Это ничем не отличается.       Бард разламывает хлеб на ломти и складывает его. Если сегодня вечером он съест вяленое мясо, то на завтра и следующие два дня у него останется по кусочку хлеба, а там они уже будут в городе.       После этого Лютик раскладывает свой постельный мешок и собирает дрова. Приятно помогать, чувствуя себя независимым. И теперь, когда у него есть план, он уверен, что все получится. Будет как в старые времена, ну, почти как в старые времена. Его веки тяжелеют, а колени дрожат от усталости, когда он садится на корточки, чтобы вырыть яму для костра.       К тому времени, когда Геральт возвращается из леса с двумя кроликами, Лютик уже разжёг небольшой костер и набрал воду из ближайшего ручья в их фляги. Он падает у костра и смотрит, как Геральт обдирает кроликов и подвешивает их над огнем. Пахнет божественно. Лютик закрывает глаза и пытается наесться одним только запахом.       Они сидят в дружеском молчании, Лютик наполовину дремлет, Геральт точит мечи, время от времени ворочая мясо.       Ведьмак пихает Лютика в плечо и тот садится, потирая глаза. Геральт что-то держит. Кролик. Бард качает головой и начинает. — У меня есть своя еда, так что тебе придется съесть их обоих. Подкрепись и все такое, — он указывает на свою сумку и, когда ведьмак по-прежнему выглядит неубежденным, достает из нее вяленое мясо. Геральт хмурится. — Это все? — Да, ещё есть хлеб, но я его берегу. Я не очень голоден, — лжет Лютик. Геральт прикладывает руку к его лбу, и тот почти не сопротивляется, склоняясь к теплу. — Тебе плохо? Жарко? — Нет, здоров как лошадь, — слабо говорит бард, отвлекаясь на руку, которая все ещё не покинула его лоб. Все идет не так, как предполагалось. Лютик не хотел заставлять Геральта думать, что он болен, что он обуза. Ведьмак наверняка оставит его в следующем городе. — Просто не голоден сегодня.       Лютику кажется, что в глазах Геральта мелькает обида, что просто нелепо. С чего ему расстраиваться из-за того, что не пришлось делиться? Возможно, он почувствовал нечестность Лютика. Тем не менее, он бросает это и садится есть, пока Лютик грызет свое вяленое мясо. Бард тщательно пережевывает и медленно глотает каждый кусочек, пытаясь растянуть свой ужин.       Лютик смотрит на огонь, впитывая тепло и... все в порядке. Геральт, конечно, разводит костры получше, но он будет учиться. Если каким-то образом этот план провалится и они все же разойдутся, Лютик, по крайней мере, будет и дальше находиться в тепле. Он улыбается себе. Все будет в порядке.

***

      Геральт встает на рассвете и принимается лязгать… чем-то. Это так чертовски громко, что Лютик даже не может подобрать правильную метафору. Окончательно ему удается проснуться через полчаса — к тому времени практически все вещи уже собраны и Геральт готов к отъезду. Лютик кряхтит и выползает из постельного мешка, поспешно засовывая свои вещи в сумку.       Не в силах себя остановить, он съедает весь кусок хлеба за три укуса, но этого слишком мало для его пустого желудка. Что ж, завтра они доберутся до города, и там он сможет наесться до отвала на свои собственные средства.       Геральт не в настроении, Лютик может определить это по его напряжённой челюсти и тому, что ведьмак не сказал ни слова. Бард тоже чувствует себя раздраженным, но полагает, что по другой причине. Сегодня пасмурно, птицы не щебечут и не сияет солнце, а все его тело болит. Но Геральту все равно на такие вещи, так что, вероятно, причина в чем-то другом. Наверное, он пытается разобраться в своих чувствах, после всего того дерьма, произошедшего на горе.       Лютик сочувствует ему. Геральт чувствует намного больше, чем люди думают, и Лютику горько думать о том, как много из всей этой болтовни ведьмак принял близко к сердцу. Если он не в настроении, Лютик не станет его расспрашивать, лишь попытается отвлечь.       Он ломает голову над безобидной темой - чем-то, помимо политических конфликтов, ребенка-неожиданности, Йеннифер, всей этой чепухи с драконом и всех остальных серьезных вещей, которые, вероятно, давят на Геральта сейчас. Лютик гордится тем, что не добавил себя к этой куче неприятностей, с которыми ведьмак сейчас имеет дело. Но игнорировать эти серьезные проблемы трудно. — Какая погодка, да?       Геральт ворчит. — Если пойдет дождь, пока мы здесь, я очень расстроюсь. Мокрая ткань натирает, — Лютик останавливается, мысленно ругая себя за нытье. — Но он пойдет на пользу растениям — они какие-то вялые. Кроме тех маленьких белых цветов. Они… действительно очень милые, смотри, Геральт.       Бард показывает на крошечные цветы в форме звёзд, усеивающие траву. Они нежно качаются на ветру, слишком невинные для этого мира. Лютик уже хочет сорвать один, но они выглядят такими живыми и красивыми, что он просто не смог бы смотреть, как один из них умирает у него в кармане. Он мог бы сорвать какой-нибудь для Геральта, но он скорее всего просто его выкинет. — Ты видел этот цветок? Мне, возможно, понадобится книга о цветах, чтобы выучить все их названия. В Оксенфуртской библиотеке был раздел, посвященный таким вещам. Я скучаю по этому иногда, — Лютик с тоской вздыхает. — Но не по всему. Преподаватели и богачи могут быть жестокими и высокомерными людьми.       Лютик никогда не вписывался туда. Это была одна из многих причин, почему он никогда не мог оставаться при дворах более чем на несколько месяцев и почему он отказался вернуться в Оксенфурт в качестве профессора. Он никогда не мог заставить себя быть тем, кем его хотели видеть, поэтому он и ушел.       На сей раз, с Геральтом, все, конечно, по-другому, сейчас он не птичка в золотой клетке. Едва ли это можно сравнивать. Все это было тем, к чему он стремился, за что боролся, что любил. Это был его выбор. Он предпочтет жить в грязи со своим не другом Геральтом, чем жить вовсе без него. Если Лютик и обрежет свои крылья, то только ради того, чтобы путешествовать с Геральтом, а не летать в одиночестве.       Он снова вздыхает, не в силах скрыть усталость в своем голосе. — Я просто не выношу высокомерия. В любом случае, ты не возражаешь, если я сыграю на своей лютне? У меня назревает новая песня. — Теперь ты спрашиваешь, прежде чем просто ошарашить меня? — криво усмехается Геральт, его волосы развеваются на ветру перед его же лицом, а в глазах ведьмака скрывается вопрос, который Лютик до конца не понял.       Он шутит. Поддразнивает. Но это не может быть так, верно? Сколько бы Геральт ни шутил — в глубине души ведьмак был серьезен. Не секрет, что Геральт делает свое дело лучше, если бард ведёт себя тихо.       Лютик улыбается в ответ и лютню всё-таки не достаёт. Он вдруг оказывается не в настроении для пения.