Огонь и я

Донован почти успевает почувствовать его касание. Восставая, он всегда чувствительнее; жаль, не так часто случается, а когда происходит, рядом обычно полно врагов. Мальчишка - тоже не друг, хотя наверняка соратник, причём, как ни странно, куда более надёжный, чем сама Чародейка. Ближе к верхушке башни всегда ветрено, безразмерная одёжка подручного ведёт себя так, будто в неё вселился беспокойный дух: закатывается до локтя и падает так, что руки беспомощно тонут, всплеснув пальцами напоследок. Капюшон срывает, полы бьют по щекам, но улыбка всё равно рассекает их надвое вернее, чем остро наточенной косой. - Господин! Скорее всего, подчинён лично Чародейке, а не пришёл с кем-то из покорённых рыцарей - цвет одежды и осунувшееся лицо подтверждают догадки. Только голос ещё слишком человечный и искренний - как только в одно слово умещается весь этот страх, неожиданное облегчение, буйный восторг? Рыцарь-Призрак не ощущал подобного столь давно, что неверяще касается собственного лица - мало ли, вдруг там нечаянно проступило что-то из прошлой жизни, внезапно всплыло на поверхность бурлящей похлёбки растревоженных мыслей, вот мальчишка так и беснуется? Нет, он спокойнее камня. Легко садится, чуть не спихнув спасшего его парнишку в ту же пропасть. Да, решительно, мешковатый балахон скрывает изголодавшееся (пищи ему или ласки?) тело, под глазами залегли глубокие мешки с мокрым песком, а растрёпанные волосы уже паутинкой оплетает седина. Долго он тут не продержится, как и, впрочем, никто, кто продолжает так чувствовать. Рыцарь-Призрак окидывает расплывчатый от дрожания натянутой ткани силуэт и всё-таки вспоминает: привратник, никогда не называвший ему своего имени. Амулет с экстренной магией, что есть у каждого слуги в башне на случай непредвиденных ситуаций, свисает с по-лебединому тонко изломавшейся шеи - разбитый, ведь ценное заклинание было истрачено на то, что Чародейка могла бы исправить щелчком пальцев. Если бы, разумеется, пребывала в подходящем расположении духа. Вряд ли - что-то в ней помнит Донована и отрицает, а он вынужден хранить в памяти всё. И даже не уметь улыбнуться в ответ. - Будьте осторожнее, - мальчишка старается вернуть себе былую сдержанность и говорит нарочито церемонными формулировками. Донован разозлился бы или рассмеялся, но у Рыцаря-Призрака горло перехвачено вынужденной, вырванной клятвой, а кончики ушей, если и существуют где-то под капюшоном, не могут краснеть от гнева. Остаются глаза, способные не плакать и не молить, но хотя бы смотреть внимательно и видеть больше, чем могут смертные. - Оставьте беспечность у порога этой башни, - поправляет одеяние (не помогает) и скрывается в помещении, растирая задубевшими ладошками насквозь пронизанные ледяными дуновениями рёбра. Жучок на каменной кладке. Ещё трепещет крылышками и учит жизни бесплотный дух, впрочем, видимо, осознавая бессмысленность всех попыток и их порожнюю дерзость. По крайней мере, при следующей встрече держит глаза долу и говорит глухо, с напускным увлечением почёсывает новые шрамы. Смерти положено быть щедрой и всеприемлющей (всеобъемлющей) - Рыцарь-Призрак, сделав вид, что хочет отвесить привратнику оплеуху за нерасторопность, ссыпает ему за шиворот, чуть ниже картинно свившегося каштанового локона добрый полтинник жемчужин, таких холодных, что напоминающих крупную дрожь. Длинный до земли наряд не даст им укатиться; мальчишка растерянно приоткрывает рот, дольше нужного смотрит вслед, забыв про драгоценности. Донован бы запомнил эту улыбку. Рыцарь-Призрак мог бы только забрать, но Чародейка справляется с этим быстрее.