Истинность бывает неистинна - 3

Микаэль оказался крепким парнем, очнулся уже на следующий день. Мне позвонили из больницы, но вырваться я смог только вечером. Удалось застать лечащего врача, к которому определили Мика. — Добрый вечер, доктор Брукс. Как состояние Микаэля Зонга? — Добрый вечер, мистер Баркер. Сегодня днем он пришел в себя. Мы провели первичный осмотр. Швы в порядке, сердцебиение ровное. Зрачки на свет реагируют, но из-за черепно-мозговой травмы появилась эпилепсия. Как только я включил фонарик, пациент ушел в приступ. Для установления точного диагноза надо дождаться его повторения, только после я смогу назначить лечение. Пока ему вкололи успокоительное. — Я могу его увидеть? — Да, пожалуйста. Мистер Зонг все еще в реанимации. Пойдемте. Врач проводил меня в реанимацию. Вид Микаэля почти не изменился. Все такой же бледный и маленький. Только теперь к его лбу крепился еще один датчик. — Как видите, пока он спит. Кстати, днем приходили полицейские, но пациент был слаб после приступа, и им не удалось поговорить. — Да, спасибо. Я разберусь с полицией. — Если вы хотите, я могу ненадолго оставить вас наедине. Я кивнул, и врач вышел. В палате интенсивной терапии царил полумрак. Пищали приборы, о назначении большинства из которых я даже не догадывался. Подтащив стул, расположился около кровати. Мне было хорошо видно лежащего. Не знаю, сколько прошло времени, а я все сидел и смотрел на него, кусая губы. Третий день меня не покидали странные мысли. Я все думал, что было, если бы я не зашел в злополучную квартиру. Или наоборот, зашел пораньше. Или полицейские не пренебрегли выполнением своих обязанностей. Возможно, сейчас Микаэлю было бы легче. Я все принюхивался и чувствовал его тонкий запах. Очень легкий, почти невесомый. Ненавязчивый и приятный. Почему он его скрывал? По-моему, даже Кевин не знал, что этот малыш — омега. Может позвонить ему? Я даже схватился за телефон, но вовремя вспомнил, что друг готовится к свадьбе. Наверное, ему нет никакого дела до своего знакомого. Неизвестно, сколько бы я еще так просидел, но Мик дернулся. Приборы отреагировали тревожным писком. Несколько десятков секунд ничего не происходило, а потом все хрупкое тельце омеги задергалось, хриплый крик отразился от стен палаты, и изо рта полезла пена. Я успел только подскочить со стула, как был оттеснен влетевшими в палату медбратьями и доктором Бруксом. Кто-то перехватил меня поперек туловища и не дал вклиниться в гущу людей. — Я в порядке, — скинул я руки доброхота и глянул через плечо на схватившего меня. Немолодой бета в костюме медбрата. Он качнул головой: — Не беспокойтесь. Доктор ему поможет. — Что это такое? — я наблюдал за слаженными действиями бригады. — Это называется эпилептический припадок. Вы не заметили ничего перед его началом? — Не знаю. Это должно быть что-то конкретное? — Когда как. Чаще всего припадок случается от света, цвета или звука. — Нет. Насколько я помню, ничего подобного не было. Он спал. И внезапно дернулся. — Наверное, привиделся кошмар. — Кошмары тоже могут вызвать припадок? — Да. Этого несчастного кто-то сильно напугал. Он мог снова увидеть это во сне, пережить все заново и … Вот результат. — Ясно. Это лечится? — Доктор Брукс назначит лечение. В большинстве случаев оно помогает. Но риск остается на всю жизнь, — собеседник слегка похлопал меня по плечу и вышел. На всю жизнь. Этот малыш обречен всю жизнь мучиться в жесточайших припадках. Судороги крутили его секунд тридцать. Из-за спин медперсонала я видел, как неестественно выгибается все его тело, несмотря на гипс. Он не упал на пол только благодаря высоким бортикам кровати. Я смог уловить на долю секунды взгляд его остекленевших глаз, и это окончательно что-то порвало у меня в душе. Сердце затопила какая-то мучительная нежность. К этому странному и, по сути, чужому для меня человеку. Может это простая человеческая жалость? Но очевидно она бы закончилась еще там, в квартире. После того, как скорая загрузила носилки с раненым и уехала. В этот момент я должен был отправиться домой и засесть с дедом за очередную порцию бумаг. А не ехать с малознакомым омегой в больницу и дежурить под дверями операционной почти двое суток. И с трепетом ждать звонка с новостями о его самочувствии. Почему? Почему мне хочется ему помочь? Почему хочется снова увидеть счастливую и яркую улыбку на его лице? Почему хочется взять его за руку и провести по этой жизни, оберегая от опасностей? Все эти вопросы и еще миллион «почему» крутились сейчас в голове. Я не готов был пока на них ответить, решил отложить на потом и заодно поговорить с Ирвином. О-дедушка мастер всяких таких чувствительных штук. — Ну, вот и все, — доктор подошел ко мне. — Пойдемте. Мистер Зонг теперь вне опасности. А мы пока поговорим с вами. Снова мы оказались в его кабинете. — Что же, эпилепсия подтвердилась. В самой ее неприятной форме. А это значит конвульсии, припадки, пена изо рта, судороги… — Доктор, это лечится? — Да, практически все лечится, — доктор задумался. — Полное обследование мы пока сделать не можем из-за сильных травм. Только поверхностная диагностика. Я назначу пока препараты широкого спектра действия. Посмотрим, как он будет реагировать. — Насколько это опасно? — Любая болезнь опасна, мистер Баркер. Этого омегу ждет нерадостная жизнь. К тому же мы не знаем, в каком состоянии его психика. Когда он очнулся в первый раз, я задавал ему вопросы, общие, например, как его зовут и понимает ли он, где находится, но Микаэль не ответил. А потом практически сразу начался приступ. И сейчас очевидно никаких ответов мы от него не добьемся. Так что, пока нам остается только ждать. Врач помолчал, покачал головой: — Еще бы неплохо было найти его родных. Расспросить про наследственные заболевания. Да и уход мистеру Зонгу нужен. В одиночку очень тяжело жить с эпилепсией. — Он не одинок, — неожиданно твердо произнес я. Брукс посмотрел на меня из-под очков и сложил руки в замок на животе. — Мистер Баркер, вы, конечно, оплатили палату и лечение, и это в некоторой мере позволяет мне не трогать вас и допускать к моему пациенту. Но вы ведь понимаете, что я поступаю несколько неправильно? Вы же не состоите с мистером Зонгом ни в каких родственных связях. — Сколько еще надо денег? — я не стал вступать с врачом в ненужную полемику и сразу захотел решить вопрос по-деловому. — Мы договоримся, — с легкой улыбкой произнес Брукс. *** Уже неделю я живу между больницей и своим офисом. Днем вкалываю, вытаскивая компанию, а вечера и даже ночи провожу рядом с Микаэлем. Ему стало немного легче. И иногда я даже могу заглянуть в его коричневые, такого же, как и у меня, цвета, глаза. Внимательные и яркие раньше, и потухшие и безжизненные сейчас. Я видел еще два припадка, и оба были просто ужасны. Его трясло и гнуло на кровати, а меня в соседнем углу. Словно я сам страдал от эпилепсии. После второго случая я присел рядом с кроватью и осмелился взять омегу за руку. Тоненькие белые пальчики, узкая ладонь и хрупкое запястье. Она смотрелась в моей широкой и загорелой как нечто инопланетное, из другой галактики. Поддавшись секундному порыву, я аккуратно поднял эту ручку и чуть коснулся пальчиков губами. Они были дико холодные и пахли как книжные странички. Я сначала даже не поверил своему носу. Но запах был именно такой. Странный и необычный, как и сам омега. Иногда приезжали дедушки. Они тоже прониклись к бывшему соседу некоей симпатией. Особенно Ирвин. Он с теплотой и нежностью смотрел на Мика и чуть вздыхал: — Бедняжка, бедняжка. Грег был более сдержан, но по тому, как он обнимал супруга за плечи, было видно, что альфа тоже переживает. В расследовании не было никаких подвижек. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Единственным свидетелем случившегося был сам Микаэль, но поговорить с ним у копов не получалось. В сознании он был крайне непродолжительное время, а будить его специально для разговора запрещал Брукс. Рабочей версией копов было нападение с целью ограбления. Хотя, не знаю, что можно украсть у бедного студента. Кончено, в квартире могли быть какие-то ценности, но никто точно не знал какие. А еще главным вопросом было в каком месте омегу пытали и насиловали. Явно не в его квартире. Никаких следов этого обнаружить не удалось. Как и следов каких-нибудь посторонних. Везде только Микаэль. Мы с Грегом много говорили на эту тему. Строили догадки, предполагали, сопоставляли время. И пришли к выводу, что омегу пытали совершенно в другом месте, а в квартиру привезли уже потом. Причем, мы оба склонялись к мысли, что слышанный дедушкой Ирвином шум производил именно преступник. Скорее всего, в этот момент он готовил финальную сцену для своего спектакля, сдирал обои со стен и выносил мебель. И управился со всем этим до приезда наряда полицейских. Они покрутились рядом с квартирой, никакого шума не услышали и уехали. А ночью преступник привез свою жертву. Этот гад оказался очень предусмотрительным. Уничтожил все улики и стер за собой все следы пребывания, так сказать, внутри Микаэля. Врачи не нашли ни частички, ни капельки от насильника. Копы пробовали отыскать родителей Мика. Оказалось, что папа буквально растворился на просторах нашей необъятной страны. Последний раз он появлялся лет двенадцать назад — регистрировался по своим документам в каком-то захолустном мотеле, а дальше его след терялся. А отец в данный момент жил в Китае, и на вопросы о своем сыне отвечать не захотел, сказав, что давно уже с ним не виделся, и быстро прервал телефонный разговор. На повторные звонки он не отвечал. Все это я разузнал за небольшую взятку у полноватого улыбчивого лейтенанта. Он сразу признался, что дело записали в безнадежные висяки и преступника вряд ли будут искать. Я со своей стороны подумал и нанял частного детектива. Покопаться в прошлом семьи Зонг. Бывший полицейский получил от меня вводные и отправился на задание, а я — сторожить покой омеги. *** Два месяца пролетели, хотя мне казалось, что дни плетутся еле-еле. Наш бизнес начал чуть-чуть карабкаться вверх. По крайней мере, мы уже не были в минусе. Я почти поселился в больнице. Мои денежные вливания в клинику позволяли это сделать. Микаэль потихоньку поправлялся. Кости срастались, внутренние органы врачи подлатали. По этой части все обошлось более-менее удачно. Самой большой проблемой стала эпилепсия. Припадки случались часто и всегда внезапно. Омега мог просто лежать на кровати, а потом без видимой причины корчиться в судорогах. Каждый раз, когда я наблюдал за его мучениями, все мое существо рвалось к омеге. Хотелось защитить, забрать всю боль себе, но, как правило, я ничего не мог сделать. Медбратья отодвигали меня в сторонку и помогали Микаэлю быстро и четко. А назначенное доктором Бруксом лечение пока не работало. Он заменил лекарство широкого спектра на более узконаправленное. А еще омега кричал. Особенно по ночам. По-видимому от кошмаров, которые преследовали его по пятам. Отчаянные крики, наполненные ужасом и болью. Я никогда не слышал ничего подобного. Только раз, когда Мика уносили из квартиры. Один из первых дней сентября принес новую проблему. Как только я появился на своей вечерней вахте, меня проводили к доктору Бруксу. — Добрый вечер, мистер Баркер, — доктор был как всегда учтив. — Добрый, — мы пожали друг другу руки. — Какие-то новости? — Да. Неутешительные. — Что случилось? — я похолодел от этих слов. — Сегодня Микаэль пытался покончить с собой. — Как? — выдохнул я. — Когда? Почему мне не сообщили? — Успокойтесь, мистер Баркер. Все обошлось. — Как я могу успокоиться! Что произошло? Почему за ним не следили? — Мистер Баркер, прошу вас тише. Это произошло после обеда. Паркс, один из медбратьев, должен был сделать Микаэлю укол. Стандартная процедура, ничего необычного. Он подготовил все необходимое, набрал лекарство в шприц и отложил ампулу на прикроватный столик. Все случилось в считанные секунды. Паркс даже не отворачивался. Он поднял шприц на уровень глаз, чтобы стравить воздух, и заметил движение. Микаэль схватил пустую ампулу, раздавил в пальцах и собирался проглотить битое стекло. К счастью, Паркс успел оттолкнуть его руку, и осколки не попали в рот. Он вызвал подмогу, пока удерживал мистера Зонга, и нам удалось поставить ему успокоительный укол. — Как, скажите мне, пожалуйста, ослабленный омега в гипсе смог схватить ампулу со столика, да еще и раздавить ее в пальцах? — В моменты особо сильных потрясений и не такое возможно, мистер Баркер, — вздохнул врач. — Вы понимаете, что мы получили еще один тревожный симптом? — Да. Что же делать? — Как только Микаэль очнулся, я пригласил к нему психиатра. Доктор Рид прекрасный специалист. Помог очень многим. Но Микаэль повел себя странно. Как только Рид представился и объяснил, что он психиатр и хочет поговорить о случившемся, Микаэль затрясся и опять ушел в припадок. Объяснения с доктором Ридом я отложил до следующего раза. Я с самого начала опасался за состояние психики нашего пациента. Такие происшествия не проходят без следа. Надеюсь, доктор Рид сможет ему помочь. С трепетом я вошел в палату. Мне показалось, что Мик еще сильнее уменьшился в размерах. Наверное, он спал — веки были плотно сомкнуты. Я подтащил свой привычный стул к кровати и устроился. Попытка самоубийства… Что еще ты для меня готовишь, мой маленький друг? С психиатром я пересекся примерно через две недели. Это был седой, крупный альфа в годах. Улыбчивый и располагающий к себе. — Здравствуйте! — благодушно прогудел он. — Вы ведь мистер Баркер? — Здравствуйте. Да, я Рональд Баркер. — А я доктор Рид. Я могу с вами побеседовать? — Конечно. Мы прошли в небольшой пустой кабинет. — Я бы хотел поговорить с вами насчет Микаэля Зонга. — Я слушаю. — Как вы знаете, недавно он пытался покончить с собой. После этого доктор Брукс вызвал меня. Но наладить контакт с пациентом у меня не получается. При первой нашей встрече у Микаэля случился приступ эпилепсии. И я на время оставил его в покое. Вернулся, когда разрешил доктор Брукс. Пациент стал более-менее стабилен, я рассчитывал поговорить с ним. Но он все также отказывается идти на контакт. Я прочел его историю болезни — это ужасно. Бедный омега, что ему довелось пережить… Без сомнения, все его психологические проблемы связаны с нападением. — Я понимаю это. Но от меня вы что хотите? — Я хочу попробовать некоторый вид лечения. Поскольку Микаэль не чувствует себя спокойно в моем присутствии, я не могу проводить привычную терапию. А к вам он привык и более-менее доверяет. Поэтому я предлагаю вам заменить меня. — Как? — Ничего сложного и страшного. Просто говорите с ним. Неважно о чем. Рассказывайте какие-нибудь истории, читайте книги, да все, что угодно! Но только положительное, естественно. Глядишь, вам удастся его разговорить. — Хорошо, я попробую. — Только вам придется внимательно следить за его реакцией. Отмечать любое изменение в мимике или жестах. Это очень важно. — Да, я понимаю. На этом мы распрощались с улыбчивым мозгоправом, а я пошел выполнять его работу. Снова полутемная палата и писк приборов. Синева с лица омеги почти сошла, нос срастался без осложнений, даже сломанные кости почти не беспокоили. Организм этого малыша боролся с недугами по полной, карабкался из пропасти и тянул хозяина наверх. Только мозг пока сопротивлялся и подкидывал сюрпризы. Что ж, надо ему помочь. Я подошел к кровати, вгляделся в Мика. Глаза его были открыты, но на мое появление он не отреагировал. Говорить с ним. О чем-то. Это будет нелегко. — Привет, Микаэль, — начал немного неловко я. — Надеюсь, ты меня помнишь. Я Рон. Мы учились с тобой в одном университете. Никакой реакции. Но надо продолжать. Я расположился на стуле поудобнее. — Что ж… Мы с тобой мало общались раньше, но я хочу устранить это досадное упущение, — черт, мой язык меня не слушается, несу какую-то белиберду, надо попроще. — Слушай, я не особый мастер вести светские разговоры. В последнее время я общаюсь только с деловыми партнерами. А там особо не до бесед. Так, цифры, сухие факты и больше ничего. Мысли крутятся в голове, но всё не те, что надо. Надо положительное и приятное. Что же Мику рассказать? И тут я вспомнил. — Слушай… Может, конечно, не к месту, но это первый забавный случай, что всплыл в голове. Я был маленький, жил летом у дедушек в загородном доме. Там хорошо, лес, озеро рядом. Птички поют, воздух свежий. Одним словом, красота. Сам увидишь. И как-то а-дедушка повел меня на рыбалку. Хотя он больше охоту уважает. Мы собрали рюкзаки, котелки, наживку, снасти и оправились на рассвете. Шли пешком через лес, дедушка рассказывал что-то, шутил, мне было интересно и весело. Наконец мы добрались до озера, сделали небольшой привал. Кстати оказались бутерброды, что собрал для нас о-дедушка. Я болтал, лез дедушке под руку, мечтал о своем несомненно богатом улове, а он улыбался и готовил мне удочку. Мы уселись рядышком и приготовились ждать рыбу. Клева не было, но я почти не обращал на это внимания, дед меня отвлекал своими рассказами. И постоянно говорил: «Смотри, смотри! Круги по воде идут. Значит рыба рядом крутится». Ближе к обеду он отправил меня собирать веточки для костра. Тоже, надо сказать, увлекательное занятие. Вот костер мы сложили, запалили, сидим и хлеб на прутиках жарим. Дедушка достал котелок, сказал, что будем варить суп, и велел проверить мою удочку. И к своему огромному удивлению и восторгу я обнаружил рыбу! Радовался и хохотал до икоты. А потом мы эту рыбину сварили. Да… Нет ничего вкуснее еды на берегу озера. Правда, лет через пять мне на глаза попалась книга про животных и рыб. И оттуда-то я и узнал, что макрель не водится в пресных озерах. Я рассказал эту историю и завис в своих воспоминаниях. Этот день всплыл перед глазами в мельчайших подробностях. Во что мы с дедом были одеты, какая погода стояла за окном, как блики солнца скакали по зеркальной глади озера — я помнил это все. Даже вкус того рыбного супа — наваристого, но легкого. Счастливое детство! Я не сразу обратил внимание на моего маленького друга, а когда посмотрел на него, заметил слезы, блестящие в уголках глаз. — О, нет, нет! — в мгновение ока я оказался рядом с постелью. — Что случилось? Что-то болит? Омега мне не ответил. Он закрыл глаза, и тяжелые хрустальные капли скользнули вниз. Я неосознанно потянулся, чтобы утереть их, и впервые дотронулся до щеки Мика. Несмотря на ссадины и царапины, кожа была мягкая и дико горячая. От моего легкого прикосновения омега сжался в комок и постарался отползти подальше. — Прости! — я отдернул руку и отодвинулся. — Я сделал тебе больно? Снова молчание. Мик даже плакал беззвучно. Удрученный, я рухнул обратно на стул и долго не решался нарушить тишину. Казалось, что даже приборы затихли. — Прости, — очень тихо попросил я снова. — Если я что-то сделал или сказал не так. Но… Я действительно хочу тебе помочь. Сделать для тебя все. Не пойми меня неправильно — мне ничего не надо взамен. Ты просто мне нравишься. * И снова прошу прощения у врачей за неточности