Истинность бывает неистинна - 3

Мик немного успокоился и снова взялся за краски и кисточки. Он с маниакальной настойчивостью рисовал меня, пока я вел дела своей компании и попутно налаживал контакт с миром художников, критиков и поклонников живописи. Я ждал отклика от определенного человека и, наконец, его получил. На электронную почту пришло письмо от Виктора Смита. Он снова разыскивал талантливого неизвестного. С писателем у него ничего не получилось, он решил взяться за художника. Виктор просил о личной встрече и мечтал провести выставку картин Ангела. Я долго вчитывался в письмо, искал скрытые подтексты, какой-то тайный смысл, но не нашел ничего. Виктор действовал сам, от имени своего фонда. По моим подсчетам выходило, что он где-то на восьмом месяце, но продолжает работать. Молодец! Но Ангела я тебе не выдам. Письмо отправилось в корзину неотвеченным, а через пару дней я нанял несколько человек и повесил на них большую часть административной работы — отвечать на письма, подыскивать места для выставок и публикаций, устраивать в сети аукционы. Картины Мика покупали в частные коллекции, правда, пока нечасто. У нас появился офис с официальным почтовым адресом и телефоном, и Виктор названивал довольно часто. Неизменно натыкаясь на вежливый ответ, что все его предложения и пожелания передадут Ангелу, но передавали мне, а я информацию, выдаваемую мужу, фильтровал. Хоть он и загнал свои страхи поглубже, ощущалось некоторое напряжение. Я старался на него не давить и не навязываться. Зато много шутил, опять рассказывая какие-то истории из жизни, а что-то выдумывая на ходу. Мы несколько раз выбирались в город, ужинали в маленьком ресторанчике с видом на озеро и горы, плавали на яхте. Мик сидел рядом на кожаном диванчике, пока я вел наше суденышко по водной глади, а потом, застопорив ход и бросив якорь, мы перебирались на площадку на носу и дышали, просто дышали чистым воздухом. — Родной, не хочешь съездить в Комо? — спросил я как-то. — Ммм… А что там? — Мик оторвался от своей картины. — Там — красиво. — Думаешь, стоит съездить? — муж переводил взгляд со своей картины на меня и раздумывал. С одной стороны — побывать в Италии ему хотелось, а с другой — бросить свои творения хоть на день Мик не мог. — Думаю, что стоит. Прогуляемся, растрясемся. Там старинный городок, красивые улочки, может подберешь для себя какие-то новые виды. Муж сомневается, смотрит на меня со странным прищуром, испытующе. — О чем задумался, ангел? — Об одном очень красивом человеке, — тянет омега и соблазнительно облизывает верхнюю губу. Видя это, я поднимаюсь с пола и медленно к нему приближаюсь. Мик позволяет подойти вплотную и забрасывает руки мне на плечи. У нас был небольшой перерыв в сексе, и теперь мы наверстываем упущенное. Поцелуй выходит с запахом и вкусом краски. По счастью, сегодня это не масло, а то от него не отмыться потом. Муж рисует акрилом, и, поддавшись настроению, оставляет у меня на лбу четкую алую полосу. — Эй! Это, по-твоему, смешно? — я перехватываю его руку за запястье. Мик смело смотрит мне в глаза и, высвободив руку, медленно проводит цветным пальцем себе по щеке, по скуле и заканчивает на подбородке. След получается очень яркий. Тогда я пачкаю свою ладонь полностью в краске и прижимаю к его голой груди, распахнув перед этим полы расстегнутой рубашки. Мик дергает плечами, и одежда падает на пол. На обнаженном теле тоже можно рисовать, чем мы и занимаемся, оставляя цветные отпечатки везде, куда только можем дотянуться. Например, у меня на заднице появляются четко отпечатанные ладошки Мика, когда муж плавно опускается вниз и устраивается напротив паха. Я готов, и член упруго выпрыгивает из джинсов. Задача у омеги сегодня не из легких — сделать все, не используя руки. Он приближает голову максимально и самым кончиком языка обводит головку. И при этом смотрит мне в глаза совершенно невинно, лишь усиливая мое возбуждение. Для удобства Мик держится сначала за мои ноги, а затем перекладывает руки на задницу, притягивая меня ближе. Он движется очень медленно, максимально сомкнув губы, чтобы член проходил с усилием. Это невыносимо приятно, и я поглаживаю мужа по щеке чистой рукой. В какой-то момент Мик сильно втягивает щеки, образуя вакуум во рту, и сразу же подключает язык. Он не выпускает член наружу и ласкает, облизывает головку. Получается еще горячее, а от хлюпающих звуков становится трудно дышать. Иногда омега разрешает мне положить руку на голову и руководить процессом. Я легко его придерживаю и сам начинаю двигаться. Мик покорно замирает, округлив губы. В такой позе мы долго не задерживаемся и перемещаемся к комоду. Я устраиваю мужа спиной к себе, забираясь руками под рубашку, поглаживаю кожу и оставляю полосы из краски. Провожу с некоторым нажимом, сжимаю бока и перехожу к ногам. Я люблю опускаться поцелуями вниз, от аппетитной попки до чувствительных щиколоток, облизывая, а иногда и покусывая особо чувствительные местечки. К слову, я никогда не оставлял на муже засосы и считаю, что такие следы безудержной страсти вовсе не украшают. Тонкие трусики быстро спадают на пол, позволяя добраться до нежной дырочки. Я оттягиваю половинки в стороны и на пробу провожу языком снизу-вверх, не проникая. Мик очень отзывчивый на ласки и подается назад, ловя каждую. Он сдержанно мычит, приберегая особо высокие ноты на потом. Наша вилла стоит отдельно от остальных домов, шуметь мы можем как угодно громко, и сегодня я планирую довести мужа до громких криков. Легонько толкаюсь внутрь, и омега пускает меня без всякого сопротивления. Ему нравится, он расслаблен и спокоен. Я добавляю больше слюны и расчерчиваю путь до мошонки замысловатым узором, сразу же ныряя напряженным языком обратно. В это же время чистой рукой обхватываю член омеги, несильно сжимая. Мик укладывается грудью на комод, выпячивая попку больше, и наслаждается. Хоть длительной подготовки мужу больше не требуется, но мы оба любим эти моменты близости. Я понимаю, что омега мне доверяет и разрешает касаться себя в столь сокровенных местах. Наконец слышатся первые громкие всхлипы, а это значит, что пора идти дальше. Одно плавное, но напористое движение, и мой член внутри. Немного жду ответа от Мика и лишь после этого действую. Темп сначала всегда медленный. Это дает привыкнуть омеге и ощутить все грани удовольствия от проникновения. Мышцы еще недостаточно растянуты, и стеночки плотно обхватывают член — чистый кайф! В миг, когда муж сам начинает двигаться навстречу, я ускоряюсь. Уже можно потихоньку подключать тяжелую артиллерию и даже шлепнуть притягательную попку. От такого Мик всегда шипит и норовит укусить, но не обижается. Я перехватываю его поперек живота и прижимаю к себе, запуская язык в зарумяненное ушко. Хорошо, что Мик испачкал краской правую щеку, и левая сторона с меткой чистая. Это место тоже очень чувствительное даже к обычным прикосновениям. А уж во время секса муж почти воет, когда я его кусаю. А кусаю я часто. Узор от метки растекся очень далеко, спускается по груди, по спине и темнеет. Наши тела соприкасаются с характерным звуком, а Мик вдруг просит: — Сильнее! Я рычу от неожиданности и подчиняюсь, нагибая его пониже и перехватывая за бедра. Именно в такой позе получается максимально грубо и жестко. И вот оно! То, чего я добивался. Муж вскрикивает от усилившихся толчков и возросшей скорости. Это крики не боли, а наслаждения, и показывают они, как может быть хорошо. Омега подстегивает и распаляет меня. Я подхватываю его под колено и устраиваю одну ногу на комоде, отчего входить получается еще глубже. Мик пытается дотянуться до своего члена, но я отталкиваю его руку и заменяю своей, второй же нажимаю мужу на спину, прижимая его к поверхности. Мои пальцы несколько грубее, чем у омеги, и впечатлений дарят больше. Иногда у нас получается войти в один ритм и кончить вместе, и это именно такой момент. — Вместе! — довольно громко командую я, и Мик вторит мне на высокой ноте. Я выплескиваюсь глубоко внутри, но успеваю быстро выскользнуть, пока нас не связал узел, а сперма мужа стекает по лицевой части комода. Хорошо, что он укрыт пленкой, которую можно просто снять и выбросить. Я провожу по влажной спине любимого и, наклоняясь, целую поясницу. Мы все в разводах краски, и она уже подсохла и неприятно стягивала кожу. — Ангел, ты как? — Все хорошо, — Мик выпрямляется и откидывается спиной на меня. Я поглаживаю его подбородок и шею и между делом уточняю: — Решил что-нибудь? — Когда бы я успел? — он морщит нос. — Ты даже минуты мне на раздумье не дал. И вообще, ты слишком качественно занимаешься сексом! У меня крыша сразу улетает. — О! Благодарю за признание моего мастерства! — Да иди ты, мастер! — фырчит омега и отбивается от щекотки. — Иду! Куда угодно, но только вместе с тобой! Серьезно, малыш, — я подхватываю Мика на руки. — Пора отмываться, а то краска засохла и уже неприятно. От близкого взгляда на меня муж хмыкает, а потом заливается смехом. И хохочет так задорно и громко. — Что такое? — Ты похож на индуса. Только еще две линии добавить надо. — Конечно, потешайся над мужем, негодник. — Я не потешаюсь! Я же любя! Эй! Не отворачивайся! — Мик захватывает мой подбородок и поворачивает голову на себя. — Нет, скажи! — требую я. Омега снисходительно улыбается и качает головой. — Я не потешаюсь. Я тебя люблю! — Вот, любимый мой! Совсем другое дело. А теперь — мыться! *** На машине до Комо мы добрались меньше, чем за час. Выехали ранним утром, чтобы провести в городе весь день и может быть остаться на ночь. Мик нашел какой-то сайт про путешествия и зачитывал интересные факты про итальянскую провинцию: — Ты представляешь, там начали печатать книги еще в пятнадцатом веке! — Ммм… Это хорошо? — Для такого небольшого городка это просто фантастика! Книгопечатание было недешевым удовольствием и в основном практиковалось только в крупных городах. В Венеции, например, или в Неаполе. — Ну тогда это действительно фантастика. — А еще тут пишут, что лучшее время для посещения Комо — это апрель и май, когда азалии цветут, и сентябрь–октябрь, когда деревья становятся желтыми и красными. А я помню, почему листочки бывают разных цветов! — хитро скосил на меня глаза муж. — Почему же? — с улыбкой подыграл я. — Потому что у всех деревьев разный набор пигментов. Как и у людей. Поэтому у меня волосы светлые, а у тебя — темные! — выдал омега и рассмеялся. — Я теперь тоже как ходячая энциклопедия. С разным набором фактов в голове. Иногда что-то всплывает само собой, случайным образом, и я сижу и думаю — откуда я это знаю… Мик замолчал на некоторое время, задумался, глядя на серую ленту дороги, и включился совершенно неожиданно: — Рон! А как выглядит азалия? — Вот чего не знаю, родной мой, того не знаю! Извини! — Ладно, я сейчас сам посмотрю, — Мик углубился в поисковик. — Вот! Смотри! Он ткнул мне в лицо картинкой с розовыми цветками и добавил: — Красивые. Бывают листопадные и вечнозеленые. Листопадные — это потому что осенью листья опадают? — он задал вопрос, но ответил на него сам. — Наверное, да. А вечнозеленые — это как? М? Рон! Это как елка что ли? Мик даже потормошил меня. — Ну почему же сразу как елка. Помимо елки есть много растений, что осенью не опадают. — Например! — Например, азалия! — я усмехнулся. — Малыш, в растениях я не силен. — Энциклопедия, раздел «Ботаника» — не найдено, — заметил Мик. — Я говорил, что ты негодник? — Да, придумай что-то новое! — муж дотянулся ко мне и чмокнул в щеку. Город нам понравился. Старинные улочки, узкие, изогнутые, невероятно чистые, с арками-переходами между двухэтажными домами. Зеленые пространства с теми самыми азалиями и еще какими-то фиолетовыми цветами. А на заднем плане — горы. Так же покрытые лесами как те, что видно из окон нашей виллы. Еще были маленькие магазинчики, кафе под открытым небом и богатые рынки, раскинувшиеся прямо на улицах. Мой впечатлительный омега крутил головой по сторонам и восхищался каждой увиденной мелочью. Фрукты в Италии поспевают круглый год, и мы смогли купить персики, черешню и арбуз, который улыбчивый продавец разрезал для нас пополам и вручил пару пластиковых ложек. — Боже, как же это вкусно! — промычал Мик, слизывая сладкий сок, текущий у него по лицу. Мы присели в тени деревьев у фонтана, и омега умял почти половину из купленного. Я к сладкому был весьма равнодушен, но фрукты — другое дело. Их приятно есть на пару и передавать друг другу лакомые кусочки. — Какие они сладкие! Никогда бы не подумал, что персики такие сладкие! — совершенно без задней мысли выдал Мик. Когда он говорил: «Я никогда такое не ел», или «Я никогда не бывал в таких местах», или «Так я делаю впервые», мое сердце невольно сжималось. Мик все это говорил без каких-либо намеков, совершенно искренне, не рисуясь. Он искренне восхищался персиками, потому что никогда их не ел, он искренне радовался пингвинам в лондонском зоопарке и нашему первому полету на самолете. А когда увидел океан, то даже расплакался. Это было все очень и очень грустно. И мне хотелось дать ему еще больше. Но омега не знал о моих невеселых мыслях и с удовольствием хлюпал персиковым соком. — Рон! Где ты опять? Я тебя зову-зову, а ты не обращаешь на меня внимания! — Прости, родной, я здесь, — сбрасываю оцепенение и улыбаюсь мокрой мордашке мужа. — Ты весь сочный! — Я знаю. Я решил не утираться в процессе — все равно не поможет. Потом умоюсь. — Так что ты хотел, ангел? — Я спросил, пойдем ли мы во дворец. — Ты хочешь? — Можно заглянуть. Там должно быть красиво. А еще там какие-то выставочные пространства. — Хорошо. Мы убрали остатки дневного пиршества в машину и отправились дальше по городу. Дворец оказался довольно посредственным. Внешний вид нас не впечатлил, но выставка потрясла Мика до глубины души. В паре небольших залов расположились работы неизвестных итальянских художников. В основном это были миниатюры или небольшие полотна. Природа, пасторальные зарисовки, милые пастушкѝ, овечки и все прочее в таком же духе. — Ты только посмотри, — шептал Мик, переходя от картины к картине. — Как все нарисовано! Такие тонкие детали, какие маленькие работы. Сколько труда сюда вложено! Восхитительно! — Я думал, что большие работы писать сложнее. — Нет! — с жаром отозвался муж. Глаза у него загорелись, и омега принялся эмоционально рассказывать мне про все тонкости картин маленьких размеров. — Здесь гораздо точнее надо все рисовать. Каждую черточку лица, каждую складочку на одежде, каждый волосок в прическе. Потому что такие картины в основном рассматривают с близкого расстояния. И все-все дефекты будет видно. В то время как большие полотна лучше видно издалека. В них надо ощутить размах, масштабность. Поэтому можно некоторые мелкие нюансы не учитывать. А чтобы разглядеть миниатюру, надо подойти почти вплотную. И если автор недостаточно точен, то и не получится донести всю прелесть сценки. Смотри! — он тыкал пальцем в картину. — Вот тут барашек, как живой. Мне кажется, что я могу его потрогать. Так детально написана его шерсть. А этот пастушок! Он такой тоненький, изящный, и так грациозно изогнулся в танце. Я могу представить, как он кружится под звуки свирели, просто в реальном времени. — Убедил, ангел! Маленькие картины рисовать сложнее, — я дотянулся и чмокнул Мика в макушку. — Ай! — отмахнулся он. — Тебе бы лишь целоваться! И пошел дальше по залу. Чудесный день подходит к концу. Вечер мы решили провести в ресторане на набережной. Перед нами ровная темная гладь озера Комо, горы и немного нагловатые утки, которые почему-то не спали в столь позднее время. Мик отламывал кусочки от краюхи хлеба и бездумно бросал в воду. Я сел рядом и набросил на него плед. Муж тут же прижался ко мне, уютно расположившись на плече. — Устал, родной? — Да. Насыщенный день сегодня выдался. — Если хочешь, можем переночевать здесь. — Нет. Лучше дома. Здесь хорошо, но там как-то лучше. Хотя, вроде все одинаковое. И горы есть, и озеро. — Там дышится легче. — Наверное ты прав. Это потому, что вилла не в городе. Вдали от машин. От суеты. Меня немного напрягают люди, — честно сознался Мик. — Похоже, у меня развивается какая-то новая фобия. — Брось. Никакой фобии нет. Это нормальная реакция на толпу. Мне тоже не нравится, когда вокруг много лишних людей. — Да-да, — пробормотал Мик. — Поехали домой, а то я усну прямо здесь. — Поехали. Мик заснул в машине. Я ехал не спеша, растянув дорогу на час с небольшим, давая мужу крепче заснуть, чтобы без проблем перенести его в кровать. Он обычно довольно крепко спит, и в таком сонном состоянии я могу его даже переодеть. Сегодня тоже избавил омегу от пропыленных дневных вещей, но ничего надевать на него не стал, решив сохранить контакт кожа к коже. Муж не возражал, сразу перетек ко мне в объятия, перебросил через меня ногу и, уткнувшись носом в ключицу, причмокнул губами. Вот что значит дом. Дом для меня там, где мы вдвоем. *** У меня не так много косяков, их пока можно пересчитать по пальцам, но каждый стоил Мику немалого здоровья. Как и этот… С самого утра было нехорошо. Душно, серо, мрачно. Горячий воздух давил на голову и буквально размазывал. Хотелось завалиться в кровать и не вылезать вообще никуда. Что мы собственно и сделали после небольшой порции взаимных ласк. Оргазм покачал нас на своих волнах и медленно отхлынул, подарив блаженство и усталость. Немного поспать — это всегда хорошая идея, а поспать с любимым человеком — вдвойне. По классике меня будит телефонный звонок. Мик спит, и я выбираюсь из его захвата, чтобы ответить. — Да. — Мистер Баркер! Это Мервин Робертсон, вы меня помните? — Конечно помню, мистер Робертсон! Добрый вечер, — это был один из выгодных клиентов, с которым я последнее время вел переговоры. — Я подумал о вашем предложении и готов обсудить некоторые детали. Сегодня я буду проездом в вашем городе, и мы можем поговорить с вами за чашечкой кофе. Как вы на это смотрите? — С превеликим удовольствием! Я назвал Робертсону ресторанчик, в котором нам будет удобно встретиться и распрощался. Как бы ни было хорошо валяться в кровати с мужем, надо было идти делать дела. Я пролистал сообщения и увидел, что на почту доставили заказ для Мика. Он выписал себе какие-то особые льняные холсты из Бельгии, и сегодня мы можем забрать посылку. — Ммм? — промычал муж рядом. — Ангел, я разбудил тебя, прости, — я чмокаю его в теплую, немного смятую ото сна щеку. — Ну да. А куда ты? — На почту пришла твоя посылка, надо ее забрать. И мне назначил встречу Робертсон. — Это тот перспективный швед? Ты его окончательно соблазнил? — Пока не окончательно. Вот, сейчас буду добивать. Мы договорились увидеться через час в Гротто. Так что, давай, собирайся. — А можно я не поеду? Мне так не хочется в город… — Мик даже похныкал для полноты картины. — Я даже не знаю, родной. Мне кажется, это не самая хорошая идея. — Да что со мной может случиться! Все будет нормально! Мы препираемся еще минут двадцать, но омега все стоит на своем. — Поезжай! — велит муж, уже стоя у входной двери почему-то в моей рубашке на голое тело. — Отдохни немного от меня. — Я от тебя не устал, — я подтягиваю этого провокатора ближе к себе, а Мик совсем не сопротивляется и лишь тихо смеется. — Все равно. Развейся немного. И вот что! Привези мне из Гротто поленту с белыми грибами! — Конечно, сладкий мой, привезу, — я оставляю долгий поцелуй на губах любимого и наконец уезжаю. Вроде все спокойно и хорошо, но где-то глубоко у меня зарождается панический страх и ощущение какой-то беды. *** — Ну что же, меня устраивают ваши условия, мистер Баркер, — Робертсон, высокий улыбчивый блондин, жмет мне руку. — Думаю, все рабочие вопросы мы уже решим в он-лайн формате. А то, заезжайте ко мне в гости в Милан, я временно перебираюсь туда. — Это очень заманчиво. Спасибо за приглашение! Мы поболтали еще немного на какие-то отвлеченные темы, пока небо за окном не расчертила огромная молния, и не прозвучал поистине оглушительный раскат грома. У меня внутри все сжалось, и таившийся глубоко-глубоко страх начал выползать на свободу. Мой Мик совсем один остался в большой вилле, и черт знает что может с ним случиться! — Ух! Вот это было знатно! — мой собеседник крякнул от неожиданности и заметил, что мне вдруг стало плохо. — Что такое, Рональд? — Ничего-ничего, — поспешил я его успокоить. — Все в порядке, но мне пора идти. — Как, уже? Ну что же, не смею задерживать. И надеюсь на встречу в Милане! — Да-да, всего доброго, — я быстро распрощался и выскочил на улицу, где уже лило как из ведра. В голове билась заполошная мысль, как там мой омега. То, что ему страшно, я ощущал каким-то шестым чувством. Вести машину на мокрой дороге было не просто проблематично, а очень опасно. Дождь заливал лобовое стекло, и я почти ничего не видел, рулил наугад, хорошо, хоть помнил дорогу и знал, где расположены повороты. Я пытаюсь выжать из машины максимум, но из-за потоков воды сцепление с асфальтом плохое, и колеса ведет на скользкой дороге. Мне остается совсем чуть-чуть до дома, когда очередная яркая молния ударяет где-то совсем рядом. Раскат грома слишком громкий, в его реве тонут все остальные звуки, в том числе и звук ломающейся ветки дерева. Молния ударила в мощный дуб, расколов его почти пополам и отправив часть дерева на дорогу прямо в переднее стекло моей машины. Все происходит слишком быстро, я не могу сориентироваться и вырулить в сторону, а тормоза совсем не помогают. Огромная ветка пробивает стекло и довольно острым сучком пропарывает мне лоб. Хорошо, что не в глаз попала. Шок от случившегося не дает почувствовать собственную боль, но подстегивает переживания за мужа. Мне кажется, что с ним творится что-то неладное, и у меня каждая минута на счету, а тут такое! Я кое-как выбираюсь из машины, пытаясь вытереть застилающую глаза кровь. Да, ветка и действительно большая! Одному тут явно не справиться. Я судорожно оглядываюсь и замечаю приближающиеся огоньки. Господи, двойная удача — это полиция. — Сэр, вы в порядке? — офицер выскакивает из остановившейся машины. — Вам надо ко врачу, у вас кровь. — Нет, мне надо домой. Моему мужу грозит опасность! Полицейский хмурится и переглядывается с напарником. — Он болен, у него эпилепсия. Я боюсь, что у него начался приступ от грозы! — Садитесь, мы отвезем вас! На полицейском седане мы проделываем остаток пути. Копы по рации вызывают эвакуатор для моей испорченной машины и бригаду скорой помощи на всякий случай. Минуты тянутся слишком долго, кажется, что мы едем просто бесконечно или же наоборот стоим на месте. Меня посещают видения одно другого страшнее, и чисто на автомате я принимаю из рук одного полицейского сложенный и пропитанный антисептиком бинт, чтобы хоть немного убрать кровь со лба. Наконец в ярком отсвете молнии показывается наша вилла, и я вылетаю из машины, даже не дождавшись ее полной остановки. Дом темный, света нет ни в одной комнате. Наверное выбило пробки. Полицейские что-то кричат мне в спину, но я их не слушаю. Мысли только о муже: как он там, что меня ждет? До последнего я надеюсь, что все обошлось, что он просто напуган и сидит под одеялом. Но реальность намного суровее. Я пробегаю первый этаж, даже не задерживаясь, его там точно нет. Мик хотел дорисовать свою начатую картину. Какая-то очередная тенистая улочка с вывеской то ли булочной, то ли парикмахерской. А это значит, что он в мастерской. Где-то позади топают полицейские, подсвечивая себе фонариками. Мастерская тоже темная. И пока не подоспели мои невольные спутники, я ничего не могу разглядеть. Лучи фонариков хаотично мечутся по стенам, сталкиваясь и отлетая друг от друга и, наконец, очерчивают сначала валяющийся в беспорядке на полу мольберт, потом разбитые окна со странно свисающими занавесками, и в последнюю очередь в круг света попадает лежащий на полу в луже крови Мик. Как и в прошлом году, история повторяется. Сердце пропускает удар, и крик застревает в горле. Я не могу нормально вздохнуть и на внезапно ослабевших ногах добираюсь до мужа. Дрожащими руками переворачиваю его, пытаюсь нащупать пульс на шее. Мик очень бледный, а губы уже синеют, все руки просто искромсаны крупным куском стекла, что валяется рядом, и сердце бьется слабо-слабо. Учитывая его прошлый сердечный приступ, все очень и очень плохо. Полицейские снова что-то говорят, взывают к моему разуму, но он, похоже, помутился. Это очередной мой проеб, из-за которого я снова могу потерять моего ангела. Мне было неспокойно весь вечер, я не хотел уезжать, природное чутье подсказывало грядущую катастрофу, но я все проигнорировал, ведь «Что может со мной случиться, Рон!» Хорошо, что копы вызвали врачей заранее. Ведь промедление в нашем случае смерти подобно. Нас грузят с омегой в одну карету и везут в больницу. У Мика снова большая кровопотеря, а значит переливания, препараты для крови и диета. Если конечно он выживет — пульс нитевидный. Мужа сразу забирают на операционный стол, а я в полнейшей прострации даю увести себя зашивать свою рану. Парные раны для нас, как парные майки для обычных людей. Сегодня, по счастью, Мика зашивают недолго. Но когда меня пускают в палату, я вижу ужасающую картину: муж пристегнут к кровати ремнями, и сейчас он корчится в припадке. От такого я свирепею на глазах, сшибая всех в округе своей аурой: — Да вы с ума сошли! Немедленно уберите ремни! Как по мановению волшебной палочки вокруг омеги сразу начинают кружить медбратья, убирая пену, а я продолжаю бушевать уже в кабинете главного врача. Да, я кричал про юристов и крупный иск, и не просто так. У моей компании хорошая юридическая служба, которая камня на камне не оставит от этой больницы. — Но омега поступил после суицида… — И поэтому вы сразу после наркоза ослабленного омегу решили пристегнуть ремнями? — я угрожающе нависаю над главврачом. Он что-то мямлит в ответ, но я не хочу его даже слушать. Я взбешен! И скорее всего, это неправильно, врачи действовали по принятым нормам, но нервы у меня совсем расшалились. Вся эта канитель длится весь следующий день. Я вызванию дедушек и прошу их приехать к нам. Мои юристы готовят иск о причинении вреда здоровью. Мик спит под действием снотворного. Он опять весь опутан проводами и датчиками, с замотанными по локоть руками и отголоском пережитого ужаса на лице. Я рычу на окружающих и кажется готов даже начать кусаться, настолько меня все бесит. Рухнуть в бессильи мне не позволяет горький черный кофе, что я вливаю в себя литрами, и переживания за омегу. Вечером я устраиваюсь в палате, ожидая пробуждения любимого. Хочется поскорее его обнять и попросить прощения — не надо было его оставлять. Особенно в июне. Хоть и было не двадцать первое, но предусмотреть какой-то подобный исход я должен был. О том, что омега уже проснулся, говорит среагировавший на движение один из датчиков. Я кидаюсь к мужу сразу, окутывая своим ароматом, защищая и успокаивая. — Рон! Рон! — он тянет ко мне руки и громко плачет. — Ангел мой! — я падаю рядом с кроватью и покрываю все его лицо хаотичными поцелуями. — Ты проснулся! Наконец-то! Как же ты меня напугал, родной мой, любимый! Мы плачем оба, и неизвестно, кто напуган больше. Я совсем не могу сдержаться и все шепчу ему: — Ну зачем же ты так! Счастье мое! Никогда больше тебя одного не оставлю. Никогда-никогда. Даже если прогонять меня будешь, даже если сопротивляться будешь, даже если кричать на меня будешь! Ни на шаг от себя не отпущу! Счастье мое, радость моя! От моих слов Мик плачет еще сильнее, а я обнимаю его сквозь паутину проводов и слегка покачиваю. Он наплакался до икоты, да и меня всего трясет, нам надо успокоиться, особенно мне, а то я только больше волную мужа. Я помогаю ему попить воды и усаживаюсь рядом. От моего вида у Мика округляются глаза, и смотрит он явно на мой лоб. — После, после, — я поглаживаю его по щеке. — Поспи еще, родной. Тебе полегче станет. Он жмется ближе и не выпускает меня, прижимая мою ладонь щекой к своему плечу. Позиция не совсем для меня удобная, но Мик засыпает, и я сижу, не шевелясь, почти до самого рассвета. *** Утром, когда омега проснулся окончательно, я аккуратно выяснил у него, что же произошло, и малыш рассказал удивительную и ужасную историю. — Я проводил тебя, сделал себе чай и пошел в мастерскую. Небо было такое необычное, и я решил его нарисовать. У меня получилось довольно быстро. Но все время мне было как-то не по себе, казалось, что за мной кто-то наблюдает. А тут еще и гроза началась. Молния ударила, гром… Я очень испугался, закрыл окна, включил свет. И посмотрел на свою картину, а там… — Мик судорожно сглотнул. — Там вместо природы, озера и гор — портрет отца. Глаза горят и смотрят прямо в душу. А потом он заговорил со мной. Угрожал, оскорблял, сказал, что заберет меня с собой. Я сопротивлялся, как мог, опрокинул мольберт, чтобы не слышать и не видеть его. А тут ветер разбил окно и разметал занавески. Теперь мне казалось, что отец перебрался туда и тянул ко мне руки. Я принял единственно верное, на мой взгляд, решение, схватил самый большой осколок и стал резать призрак отца. Не знаю, как оказались порезаны руки. Я не хотел себя убивать! Честно! Он договорил все это и выдохся. По внезапно расширившимся глазам я понял, что до Мика дошел весь смысл рассказанной истории. Я, наверное, смотрел на него слишком пристально и тем испугал еще больше. — Ты верно считаешь, что я совсем спятил... Теперь это не просто эпилепсия, теперь это уже шизофрения… — муж отворачивается и прячет глаза. А мне надо некоторое время, чтобы все обдумать. Я не считаю его психом и почти верю, что Мик не хотел резать вены. Но шизофрения — это достаточно серьезно. Существует ли лечение? Что нам опять предстоит преодолеть? Без сомнения, в рационе Мика появятся новые лекарства. Как они повлияют не его организм? Сотни вопросов, пока без ответа, крутятся в голове. Омега воспринимает мое молчание немного неправильно. — Я… я пойму, если ты вдруг передумаешь… — Ангел, — я взял его забинтованную руку. — Посмотри на меня. Мик отворачивается. — Ну же, родной, посмотри на меня, пожалуйста, — в глазах мужа снова слезы. — Я верю тебе. Верю, что ты не хотел резать вены, верю, что ты видел призрак отца. И я не собираюсь отказываться от тебя. Ни за что и никогда. Я тебя люблю. Ты мой муж, и все твои проблемы — это мои проблемы. Мы все решим вместе. Договорились? — Да. Только умоляю, не води меня к психиатрам. Пожалуйста! А то меня точно упрячут в психушку. — Никаких психиатров! Только ты и я. И дедушки. Они уже прилетели из Штатов. Скоро будут здесь. — Ты им рассказал? — Да, первое время нам будет нужна помощь. Ты же не против? — Нет. Я легонько вытираю Мику слезы: — Не плачь, мой ангел. Ты со мной, я никому тебя не отдам. — Хорошо, — он все еще всхлипывает и трогает шов на моем лбу пальчиком. — А то откуда? — Молния ударила в дерево, ветка упала и пробила лобовое стекло моей машины, пока я спешил к тебе. — Господи! — выдыхает омега с ужасом. — Шшш! Тихо-тихо! Все уже в порядке. Мы в безопасности, нам уже ничего не угрожает. Спокойно, дыши, вот так, вот так… *** Наша маленькая семья снова воссоединилась. Дедушки приехали сразу в больницу, отправив багаж отдельно. — Боже, мальчики! — воскликнул Ирвин, расцеловывая нас. — Совсем вас нельзя одних оставить! — Да, глаз да глаз за вами нужен, — поддакнул Грег. — Так получилось, — Мик все еще смущался своего состояния. Он был по-прежнему опутан проводами, и энцефалограф снимал показания. Приступов больше не было, да и предыдущий, скорее всего, вызвал испуг омеги от того, что его пристегнули ремнями. Вопрос с шизофренией я пока отложил, почитав немного в интернете про эту болезнь и решив самостоятельно понаблюдать за мужем. — Главное, мы снова вместе! — заключил Ирвин. Я оставил семейство в больнице, а сам вернулся на виллу. Мне очень хотелось увидеть картину, что нарисовал омега перед припадком. Два дня назад, когда мы с копами нашли Мика, мне особо не удалось ничего разглядеть в мастерской. Так, лишь общие моменты, я был напуган и переживал за любимого. Зато теперь, при свете дня все прекрасно видно. Я медленно шагнул в комнату. По середине — перевернутый мольберт, на котором стояла картина, вокруг него кисти, палитра и краски. Все хаотично разбросано. Сама картина лежит чуть поодаль. Пол усеян осколками от разбитого окна и клочками занавески. С карниза, прикрученного лично мной, уныло свисают белые лохмотья, оставшиеся после сражения омеги со своими демонами. Я не отрицаю, что ему мог привидеться отец. Этот человек даже с того света способен дотянуться до своей жертвы. Первым делом я поднял картину. Сердце замерло, но ничего особо страшного на ней не было. Вполне обычный пейзаж — озеро, горы, домики, небо. Только стиль отличался от того, в котором обычно рисовал муж. В его картинах просматривалась некая легкость, плавность линий, воздушность и солнечность. Он всегда рисовал солнце и ясное небо, натерпевшись в своей жизни достаточно серости и мрака. Ни одного грозового неба или бурного моря я раньше не замечал. Только тишь и спокойствие. Но не в этом случае. Все линии были резкие, четкие, углы жесткие, и цветовая гамма серо-сине-черная. От картины веяло какой-то опасностью, тревогой, и неприятными пятнами выделялись желтые окошки в домах на горе. Прямо по центру картины шла жирная черная полоса. Словно художник махнул рукой не глядя и просто испачкал твое творение. Это все было очень нетипично для Мика. И в определенных условиях: выключенный свет, гроза, испуг — на картине можно было увидеть черты человеческого лица. Скорее всего, мозг омеги сыграл с ним злую шутку. Глубоко в его подсознании живет память о событиях двухлетней давности. В конце июня все воспоминания прорываются через выстроенные барьеры, и Мику «сносит крышу». Я подозреваю, что так будет всегда. Каждый год в конце июня нас будет ждать кошмар. И мне надо быть рядом с любимым и стараться сберечь его от особо ужасных последствий. И два раза мне уже не удалось это сделать… С приездом дедушек надо привести виллу в порядок, провести уборку, заменить занавески, замыть кровь. Я вызвал клининговую службу, дождался багаж из аэропорта и сам убрал картины и рисовальные принадлежности Мика. Бригада сработала быстро, и дом засиял чистотой. Мика отпустили из больницы через пару дней. Уровень эритроцитов был в норме, эпилепсия затаилась, из лечения омеге был нужен в основном полный покой и несколько новых лекарств. Мы вернулись на виллу, но Мик ожидаемо попросил сменить место жительства. Он опять дико засмущался, потому что не хотел доставлять неудобства нам троим, и я долго его успокаивал. На этот раз с новым местом помогали определиться омеги, и дело шло быстрее. По настоянию Ирвина был выбран Монтрё — милый курортный городок на Женевском озере, прибежище богачей и знаменитостей. — Это уникальное место! Только здесь сочетаются все лучшие развлечения мира: магазины, СПА, фестивали и рестораны, — заметил довольный дедушка, и никто ему не возражал. Мик чувствовал себя прекрасно. Его раны быстро зажили, и муж снова взялся за кисточки. — Признаться, я боялся, что не смогу рисовать, — заметил он мне как-то. Была глубокая ночь, и мы только что вернулись с очередной джазовой вечеринки. Монтрё принимал у себя музыкальный фестиваль каждый год, и по всему городу проходили концерты, вечеринки, мастер-классы, и просто играли уличные музыканты, собирая вокруг себя свою тусовку. Мы посещали почти каждый концерт, слушали музыку, обнимались, целовались и были безгранично счастливы. Мик постарался забыть страшное происшествие, и у него это быстро получилось. В отличие от прошлого года, когда апатия и депрессия забрали у меня мужа на довольно длительный срок, сейчас он сам хотел побыстрее выкарабкаться. — Я боялся, что то происшествие отобьет у меня все желание рисовать, но я не испытываю страха перед мольбертом и красками. Я хочу рисовать, у меня столько идей в голове, ты просто не представляешь! — Это очень хорошо, любимый. Я безумно рад за тебя! — Спасибо, Рон, — Мик обнял меня, сложив руки на пояснице. — Это все твоя заслуга. Вся моя жизнь. Если бы не ты, меня бы не было. — Меня бы тоже не было, если бы не ты, ангел мой. Я люблю тебя! — И я люблю тебя.