Истинность бывает неистинна - 3

Наши скитания подошли к концу в октябре. Мик наконец выбрал подходящий для проживания город, и мы осели в Сен-Тропе. Виллу омега искал долго и придирчиво, у него имелся целый ряд требований к жилищу, и он постарался объединить их все. Обязательно должен был быть бассейн, сад, большая кухня, терраса и светлое помещение под мастерскую. Ничего подходящего долго не попадалось на глаза, я даже предлагал построить этот дом мечты, но Мик однажды утром, мы кажется уже колесили по Франции, протянул мне телефон с открытой вкладкой. — Это то, что надо! По горящему взгляду мужа я понял, что это действительно то, о чем он мечтал. Вилла предлагалась к продаже со всей обстановкой, оставалось только заселиться, что мы и сделали. Мик с замершим сердцем вошел в холл. Он двигался медленно, даже опасливо, я шел за ним следом, сам поражаясь интерьеру. В полной тишине мы обошли первый этаж, где нашли гостиную с камином, огромную светлую комнату для художественной мастерской, две гостевые спальни, кухню и столовую с выходом на крытую террасу, с которой открывался вид на обширный сад с фонтанчиками и бассейн. Еще один бассейн был в цокольном этаже.* На террасе муж остановился и обвел свои новые владения взглядом. — Ну как? Ожидания оправдались? — Рон… — Мик повернулся ко мне, в уголках глаз блестели слезы. — Это снова похоже на сказку. Боже! Я просто не могу в это поверить. Ты позволяешь мне любой каприз. Это… Не описать словами, как я тебе благодарен за все! Рон! Ты сделал мою жизнь сказкой! Муж уже откровенно плакал. Я крепко его обнял, попутно смахнув слезинки. — Родной, ты заслуживаешь этого. Я безмерно люблю тебя и всегда буду исполнять любой твой каприз! Из окон нашей спальни прекрасно видно сад и звездное небо. Балконная дверь открыта, и свежий ветерок колышет занавески. Немного прохладно, но мы укрылись теплым одеялом и просто лежим, наслаждаясь спокойствием. Первый день в нашем новом доме подходит к концу. — Когда прилетят дедушки? — Через пару дней, ангел. Ты соскучился? — Да. Мне иногда их не хватает. Смотри! — омега тычет пальцем в окно. — Звездочка упала. — Ты успел загадать желание, любовь моя? — Оно уже сбылось. *** Дедушки вносят сумбур в нашу размеренную жизнь. Они прилетели не через пару дней, как планировали, а через неделю. Так что мы успели обжить виллу, накупаться в бассейне и даже прокатиться на яхте по морю. Городок, кстати, был наводнен туристами и машинами, и дедушек из аэропорта Ниццы мы забирали тоже на яхте. Ирвин в первый же день потащил нас всех гулять. — Дедуль, это, по сути, большая деревня, тут почти ничего нет, — мягко заметил я. — Это Сен-Тропе, внỳчек! Это бренд! Мы потолкались по улочкам, омеги заглянули в пару магазинов, но остались недовольны представленными коллекциями. — Нет, даже с Нью-Йорком не сравнится, — старший омега скривил губы, Мик просто пожал плечами. — Выбора никакого, да еще и коллекции старые. Так, пока мы в Европе, надо съездить в Италию! Это дед обратился уже к супругу. — Так точно, — шутливо козырнул альфа. — Слушаюсь и повинуюсь! — Ай! — отмахнулся Ирвин. Поужинали мы на борту яхты — в местных ресторанах не было мест. Сидели вчетвером на корме, разглядывали огни ночного города и пили вино. Тихий, теплый, семейный вечер. *** Мик рисует и совсем не замечает моего появления. Когда он увлечен, мир перестает для него существовать. Я иду максимально тихо, практически крадусь и смотрю на его картину. Там — я. В полной красе. У моего ангела наконец-то получилось стопроцентное сходство. На это ушло около одиннадцати месяцев. Сейчас ноябрь, прохладный, ветреный ноябрь. Мы живем во Франции уже месяц. Обустроились, прикупили какие-то недостающие безделушки, и Мик сразу ушел в творчество. Опять из-под его кисти стали выходить пейзажи, стабильно одна картина раз в три дня. Муж фонтанировал идеями и писал, писал, писал. По памяти, по фотографиям, с натуры, из головы. Постепенно наш дом заполнялся картинами. Мики иногда отдыхал от природных зарисовок и мучился с моими портретами. Я был написан в карандаше, акрилом, маслом, пастелью, даже акварель пошла в ход. И все, что получалось, муж безжалостно уничтожал. — Почему? Оставь хоть что-то! — не выдержав, воскликнул как-то я. — Это все не годится, — Мик спокойно смотрел, как в камине горит его очередной шедевр. — Все должно получиться идеально. И вот сегодня получилось. По спине мужа я понимаю, что он раздумывает над судьбой картины. Мне нравится этот вариант меня, и я спешу отвлечь Мика, обнимая поперек живота: — Это я? — Да. Похож? — Очень. Точнейшая копия! Я сразу разворачиваю омегу лицом к себе и целую. Муж запускает пальцы мне в волосы и несильно сжимает, охотно отвечая на поцелуй. Для него не секрет, что я хочу его почти каждую минуту, поэтому омега позволяет поднять себя над полом и оплетает мою талию ногами. Сейчас любимый тоже не против близости, и мы перемещаемся к домашнему бассейну. Перед тем, как отвлечь мужа, я сам плавал, и из одежды на мне только плавки, омега же в широкой длинной перепачканной краской майке. Я раздеваю его аккуратно и снова подхватываю на руки. Теплая вода принимает нас, обволакивая наши тела. Мик фыркает мне в лицо, обдавая порцией брызг, и снова тянется за поцелуем. Я ласкаю его медленно, прикасаясь губами то к выступающим ключицам, то к сосочкам, то к метке. Узор у мужа яркий, выделяется на слегка загоревшей коже, спускается на грудь и на спину. Кто бы мог подумать, что моя неистинная метка так расцветет! Я нахожу место помельче, где вода доходит только до бедер, и устраиваю омегу лицом к себе. Нам просто необходим этот зрительный контакт, так мы видим каждую эмоцию партнера. Преодолевая некоторое сопротивление воды, я проникаю в любимого сильными толчками. Он жмется ближе, закатывает глаза, и его член трется о мой живот. Его стоны я собираю открытыми губами и готовлюсь к собственной разрядке. Вот он, пик, и муж вдруг сильно впивается зубами мне в шею. Это неожиданно и достаточно больно, настолько, что я дергаюсь и сжимаю его сильнее, чем планировал. Кровь стучит в висках, и разноцветные круги мелькают перед глазами. Странная боль от укуса соединяется с наслаждением и транслирует в мозг весь спектр ощущений, даруя невероятную эйфорию и экстаз. Сознание на миг отключается, а потом организм запускается, но с какими-то новыми установками. Воду в бассейне придется теперь менять, а сам бассейн чистить, но это все потом. А сейчас я аккуратно выбираюсь на берег, почти не шатаясь, и устраиваю нас на топчане. Мик присасывается к оставленной ранке на шее, и я чувствую, как он проходится языком, слизывая капельки крови. Все это странным образом напоминает мне нашу первую процедуру проставления метки. — Я тебя люблю! — омега затихает у меня на груди. Утром зеркало мне показало сильно покрасневшую и припухшую шею. Я потрогал место укуса пальцем и скривился от боли, что пробежала по всему телу. Показалось, что в каждую кость в теле ткнули иголкой. — Болит? — Мик крутился рядом и пытался заглянуть в глаза. Он был встревожен. — Приятного мало, — честно сознался я, все еще любуясь на себя, а потом подумал, что омега испытывал такую же боль, и моментально смягчился. — Прости меня! Я не знаю, что на меня нашло! — Брось, ангел. Не извиняйся, — я сразу обнял своего паникера. — Поболит и пройдет. Пойдем, сладкий, а то на работу опоздаем. Я открыл в Сен-Тропе офис. Да, странное решение — вести бетонный бизнес в курортной деревушке. Но на удивление все заработало. Мое имя в Европе уже было известно, благодаря заключенным еще в Швейцарии контрактам. Да еще и итальянские товарищи подсобили. Только с поставками материалов было не очень удобно. Готовые конструкции доставить из Штатов в принципе не составляло труда, но мы славились своим бетоном, и я решил строить завод. Весьма амбициозно для иностранца. Я снова налег на итальянцев, и они вступили в долю. А еще на мне висели дела мужа: его снимки, которые надо было ретушировать и регулярно отправлять в глянцевые журналы, офис, что занимался художественными делами, и его благотворительный фонд, открытый после первого аукциона. Тогда, в Швейцарии, после несчастного случая, мини-аукцион позволил омеге немного оправиться от пережитого ужаса и принес Мику немного денег. Я безумно горд был за любимого мужа и поинтересовался, куда он денет свою первую крупную выручку. Муж посмотрел на меня странно: — Я хочу отдать все на благотворительность. Можно? — Господи, зачем ты спрашиваешь! Конечно! Это же твои деньги, распоряжайся ими как хочешь. — Я бы хотел помочь какому-нибудь детскому дому. Ведь это так ужасно — остаться без семьи, — грустно заметил Мик, он чертил пальцем на покрывале какие-то узоры и собирался с силами, чтобы продолжить. Я молчал и ждал продолжения, омега явно не договорил. — Рон, я знаю, что я порченный, ненастоящий омега, — слова давались мужу с трудом. — Я никогда не подарю тебе детей. Конечно, можно усыновить малютку из детского дома, но… То, что я тебе скажу, это непросто принять. Рон, я не хочу детей. Мик вскинул на меня свои большие глаза, подернутые пеленой слез. Но смотрел он твердо и уверенно, не плакал, хоть и очень хотел. — Я болен, я серьезно болен. Я не могу даже за собой ухаживать. Мои припадки, эпилепсия, а теперь еще и шизофрения… Это все не сочетается с отцовством. Мне реально страшно становится от мысли, что я могу как-то навредить ребенку. Кто знает, когда мои шарики снова зайдут за ролики? Я обдумал это, взвесил все «за» и «против» и хочу, чтобы ты все знал. Как всегда решение только за тобой. Но единственное, на что я способен — это помогать какому-нибудь приюту или детскому дому, — муж в конце всхлипнул, но сдержался. Он шумно дышал, широко раздувая ноздри, и ждал моего ответа. Видно было, что признание далось ему с трудом, и сейчас омега просто боялся моей реакции. Для меня же эта новость была как гром среди ясного неба. Мы никогда не говорили о детях раньше, просто были заняты другими проблемами Мика, но, видимо, время пришло. С тем, что у меня не будет своих детей от моего ангела, я уже смирился, но одно знал точно — от этого омеги я не откажусь ни в каком случае. Пока любимый муж не накрутил себя окончательно, я притянул его к себе и обнял: — Ты не порченный и абсолютно настоящий. Я принимаю твое решение, не паникуй. — Но наследник… — Шшш! Мы что-нибудь придумаем. Да и потом, я пока не собираюсь умирать. Еще лет семьдесят минимум. Ты как, готов меня терпеть еще семьдесят лет? — Хоть миллион! *** Шея нестерпимо болела весь день. Мик извинился наверное раз пятьсот, носил мне чай — все время хотелось пить, проштудировал медицинские сайты и купил в ближайшей аптеке какое-то лекарство и мазь, что давали лишь временный эффект. — Успокойся, — я поймал его и усадил к себе на колени. — Не мельтеши. — Я хочу помочь! — Вот так мне гораздо легче, — уткнувшись лбом любимому в спину, проворчал в ответ. Тепло его тела успокаивало, а запах обезболивал. Какой смысл имела эта его выходка? Видимо живо было воспоминание о встрече с моим истинным, и дурные мысли, иногда рождающиеся в голове омеги, снова полезли наружу. В такие моменты он называл себя ущербным или порченным и в тайне боялся, что я его оставлю. Но я лишь шептал «не оставлю» и крепче прижимал к сердцу. — Родной, поехали домой. Мне, наверное, лучше отлежаться. Голова кружится так, словно мне четырнадцать, я напился в первый раз и ловлю вертолеты. Но даже после первой реальной пьянки было не так паршиво. — Тридцать девять, — произносит над ухом голос мужа, и на лоб опускается влажный компресс. — Не уходи, — я пытаюсь зацепить Мика за руку и усадить рядом с собой. — Я сейчас вернусь, любимый, — омега гладит меня по щеке с успевшей отрасти щетиной и уходит. Сейчас утро следующего дня, и температура немного спала. Вчера вечером муж с тревогой зафиксировал у меня что-то выше сорока и вызвал скорую. Бригада поставила жаропонижающий укол, посоветовала лечение и благополучно отбыла, а муж крутился рядом со мной всю ночь, не сомкнувши глаз. — Выпей, родной, — холодные пальцы касаются моей горящей шеи, и Мик приподнимает мою голову, помогая выпить раствор из стакана. — Это должно сбить температуру. Как голова? — Я поймал нехилые вертолеты. Но когда ты рядом, мне лучше. — Родной, — тянет муж и все гладит меня по голове. От его рук реально становится легче, и часть вертолетов улетает. — Полежи со мной, ангел. Ты же всю ночь не спал. — Пустяки, я в порядке. Но мне все же удается уложить Мика рядом — отдых нам обоим не помешает. На следующий день я перебрался на диван в гостиной. Головокружение немного отступило, но температура держится. Я чувствую себя вареным овощем и хочу только спать, непременно прижимая к груди своего омегу. И в таком горячечном бреду я увидел крайне странный сон. Это была темнота, черная, непроглядная, пугающая темнота. Она обступала со всех сторон и казалась осязаемой. Я мог протянуть руку и буквально ее потрогать. И я висел в этой темноте, как в каком-то желе, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Со временем глаза привыкли, и я начал различать вокруг себя шевеление каких-то неясных темно-синих существ. Они тянули ко мне тонкие нити и постепенно тащили за собой. Это было мерзко и довольно страшно, ужас рождался в глубине души постепенно и волнами расходился по организму. А мы с этими тварями все ускорялись и ускорялись и уже неслись через пространство на встречу чему-то большому и странно знакомому. Меня ждала исполинская светящаяся фигура, которая посреди этого царства тьмы выглядела весьма нелепо. Да еще и приторный запах ударил в нос со всего размаха, как только мы миновали невидимый рубеж. Приторный запах персиков в меду. Опять он. Преследует меня даже во сне. Так пахнет эта свечка посередине, куда меня влечет. Я начинаю чувствовать нестерпимый жар и боюсь сгореть, если приближусь к ней еще хоть на дюйм. Надо затормозить, остановиться, но ничего не получается, тело меня не слушается, а нити, что просто влекли меня за собой, начинают запутывать руки и ноги. Пока еще есть возможность, я пробую брыкаться и вырываться. Я не хочу попасть на съедение этому персиковому человеку и, кажется, даже кричу это. Но вдруг сквозь пелену, застилающую уши, доносится тихо-тихо: — Рон! Темнота замедляется, свечка на горизонте тоже прислушивается. — Рон! — тихий зов повторяется, и я чувствую, как начинают рваться опутывающие меня нити. До носа долетает любимый книжный запах. Он с трудом пробивается через тяжелую сладость, но упорно отвоевывает себе пространство. Я сам тянусь ему навстречу, рискуя вывернуть шею, и вдыхаю полной грудью. Персики волнуются, усиливают жар и стремительно тащат меня к себе, но у меня теперь есть ориентиры — аромат и голос, что звучит значительно громче: — Рон! Этот голос перекрикивает все на свете, помогает мне избавиться от оков, а чудесный запах ведет к свободе. Фигура, хотевшая захватить меня в плен, неистовствует, раскаляется добела, но мне не страшно. Со всей возможной скоростью я устремляюсь к мужу, чувствую, наконец, его холодные пальцы и просыпаюсь. Взгляд долго не может сфокусироваться, а когда картинка проясняется, я вижу обеспокоенного Мика, легко похлопывающего меня по щекам. — Рон, Рон, очнись! — Я здесь, ангел, я здесь. Что случилось? — Господи, как ты меня напугал! — выдыхает муж и присаживается рядом на диван. — Тебе кошмар приснился? — Очень похоже на то. — Я задремал вместе с тобой. А проснулся, когда ты начал брыкаться и сбросил меня с дивана. Звал тебя много раз, а ты все никак не просыпался. Что тебе снилось? — Ты меня спас, родной. Меня хотел съесть персиковый человек, — чистосердечно признался я, глядя в удивленно округлившиеся глаза омеги. — Чего? — протянул муж и на всякий случай потрогал мой лоб. — Так и есть, не меньше тридцати девяти. Сейчас лекарство принесу. — Малыш, это не бред! Ты реально меня спас. Иначе меня бы поработила эта мерзость. — Ага, как скажешь, — Мик посмотрел на меня как-то странно и ушел за жаропонижающим. Мне показалось, что он пробормотал: «Два шизофреника в семье — это слишком», но я не был уверен, что это было на самом деле. Вечером я обнаружил на локте у омеги довольно внушительный синяк. — Это откуда? — Я же сказал, ты начал брыкаться и сбросил меня с дивана. Я приземлился рукой на журнальный столик. — Извини, сладкий. Дай поцелую. — Целуй, — Мик подставил руку, которую я покрыл поцелуями от запястья до плеча, под легкие смешки мужа. — Все, не болит. Он погладил меня по голове, задержав руку на лбу, привычно проверяя температуру. — Немного спала. — Да, мне полегче. Спасибо, ангел мой. — За что? — За то, что спас. Мик ничего не сказал, только посмотрел с невыразимой нежностью и бесконечной любовью. Еще пять дней я барахтался в этой смеси жарких странных снов и внезапных пробуждений. И всегда Мик был рядом, гладил по голове, поил лекарствами, легко целовал в лоб и щеки, а еще вытаскивал из кошмаров. Я чувствовал его запах всюду, и он только усиливался. А на шестой день неприятные симптомы наконец-то прошли. Я проснулся в бодром расположении духа, потянулся с хрустом и сел в постели, стягивая с мужа одеяло. — Рон? — Да, радость моя, — падаю обратно и наваливаюсь на Мика. — Тяжело, — фырчит муж и пробует скинуть мою тушу прочь. — Как ты? — Лучше не бывает! — я начинаю расцеловывать личико омеги, а он вертится и растягивает губы в улыбке с каждой секундой все шире. — Ничего не болит, муж улыбается, и жизнь прекрасна! Умываемся мы вместе. Не из-за желания сэкономить время или воду, а просто потому, что влюблены, и целоваться утром под душем это особый вид удовольствия. От укуса у меня остался красноватый след, который я рассматриваю в зеркало. — Выглядит прямо как метка. Сладкий, ты, похоже, меня пометил! — Разве такое возможно? — Мик выглядывает у меня из-за спины. — Наверное. Надо у Ирвина спросить. Он специалист по всяким таким штукам. Мы с трудом дождались подходящего времени и позвонили Ирвину. — Привет, дедуль, — Мик первым помахал в экран. Омега удобно сидел у меня на коленях, прижимаясь спиной к груди. — Привет, родные! Как дела? — дедушка был таким домашним, уютным. Скорее всего, они недавно проснулись и сидели на кухне, на заднем плане слышался тихий бубнеж Грега. — Все хорошо. У вас? — Да, что с нами будет! Скрипим потихоньку. Грег вон бубнит чего-то. — Ничего я не бубню! — завопил альфа. Ирвин закатил глаза и покачал головой. — Он все на охоту собирается. Который месяц уже. Дружков своих регулярно обзванивает, они всё что-то обсуждают, решают, день назначают, а в самый последний момент непременно происходит какая-то беда. То у одного инсульт, то второй шейку бедра ломает… — омега махнул рукой. — Никогда они наверное не попадут на свою охоту. Ну ладно, пусть бухтит, этот старый дед. Лучше расскажите, что у вас! Как там курорт? — Курорт живет и здравствует. — А как твой завод, Рон? — Потихоньку начинаем строиться. Дедуль, а мы ведь по делу. — Что стряслось? — Как бы вот, — я максимально пододвигаюсь к экрану, показываю свою красную отметину. — Это что? — щурит глаза Ирвин. — Диатез? — Очень смешно, дедуль. Нет, не диатез. Это Мики постарался. — Я не специально! — восклицает муж. — Так что это? Я не вижу. — Это укус. Он меня укусил, — муж куксится у меня на руках, я целую его в затылок. — Надеюсь, за дело? — уточняет дед. — Так получилось, — потупляет взор Мик. — Просто что-то нашло и вот, укусил. — Ладно, допустим понятно. А в чем проблема-то? — Да уж очень на метку похоже. Вот я и решил у тебя узнать подробности. Ведь ты ж, дедуль, специалист у нас! По всяким подобным штукам. — Метка, говоришь… — Ирвин трет переносицу. — В принципе, возможно. Это старинный обычай. Давным-давно омеги ставили на альф свои метки. Но такого я не застал. Даже, наверное, мои деды с таким не сталкивались. Это очень давний обычай. — Но получается, что омега может пометить альфу? — уточняю я на всякий случай. — Конечно! Что в этом такого! У нас такие же клыки есть. Правда, они за ненадобностью утратили некоторую часть своих первоначальных функций. Наверное, сложно было кожу прокусить, да, зайчонок? — Ну да. Но я об этом не думал. Просто в голове щелкнуло, и зубы сами сжались. — Значит инстинкты взяли свое. И пометили! — рассмеялся Ирвин. — Можете гордиться своей необычностью. Вот только такие метки сходят быстро… Моя не сошла. Дни бегут друг за другом невероятно быстро, а красное пятнышко все красуется на моей шее. Я люблю рассматривать его в зеркало, и, когда омега не видит, поглаживать отметину пальцами. Кроме того, мой запах поменялся. В брутальную терпкость ворвалась струя свежести и легкости, в которой слышался шелест книжных страничек. Я с ума сходил от постоянного ощущения любимого рядом с собой, на себе, в себе, а Мик краснел от бесконечного потока ласковых слов в свой адрес. Хотелось со всем миром поделиться радостью, что мой омега меня любит. — Знаешь, что это значит? — Что? — муж почти заснул, пригревшись в моих объятиях. Предыдущий час мы провели в любовной горячке, начав в гостиной у камина и плавно переместившись в спальню. В отблеске огня Мик был невероятно хорош и загадочен, когда устроился сверху и медленно выгибался, принимая мой член внутрь. После первого оргазма я отнес любимого наверх, и мы продолжили уже на кровати. — Метки приживаются только у истинных. И посмотри на нас! — я поводил пальцем Мику по шее, задевая чуть припухшую метку, которую снова прикусил до этого. — Твоя расцвела в прекрасный узор, моя не сходит уже сколько времени, хотя должна была пропасть дня через три… — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что ты мой истинный. И я собственными зубами выгрыз тебя у судьбы. *** — Блять! — вырвалось у меня совершенно случайно, когда я в темноте споткнулся обо что-то неосторожно оставленное около стены. — Милый? — донесся из мастерской голос Мика. — Что случилось? Мы столкнулись с ним в дверях. — Я споткнулся и чуть не испортил твою картину, — я держал в руках очередной свой портрет. — Извини, — муж забрал холст у меня из рук. — Я оставил его немного посохнуть. Здесь солнышко светит, боюсь, что краска потускнеет. Я шагнул следом за омегой и остановился на пороге большой комнаты, заставленной картинами. У каждой стены, где в два, где в три ряда выстроились картины. — Хм, ангел, я смотрю, работа у тебя идет. — Идет, да еще как! — Мик не обратил внимания на мое выражение лица. Он придирчиво разглядывал картину, что держал в руках. — Что планируешь делать со всем этим дальше? — О, не знаю! Даже не думал! — А как тебе такое предложение, — я дошагал до мужа, аккуратно вытащил из его рук холст и отложил в сторонку, а омегу обхватил руками. — Давай сделаем большую выставку. Соберем все твои картины и, скажем, под Рождество, выставим где-нибудь. Может быть, даже в Нью-Йорке. М? — В Нью-Йорке… — Мик задумался. — А что, можно попробовать. — Чудно, родной! Сделаем два зала: природа и город. — Тогда уж три, — хитро щурится муж. — Три? Почему три? — Третий зал под твои портреты! *** Всю административную работу выполнил наш художественный офис. Ребята нашли галериста, помещение, приняли пересланные картины, нам же оставалось просто приехать в Штаты и проверить уже готовую выставку. Я постоянно держал связь со всеми, неоднократно звонил и договаривался сначала о дополнительной выставке фотографий Мика, а потом об аукционе. — Малыш, может мы в этот раз тоже устроим аукцион? — Да, давай. Хорошая идея! — А еще публика мечтает с тобой наконец познакомиться. — А это обязательно? — муж выглянул из-за мольберта. — Нет, просто наш галерист говорит, что в таком случае картины будут лучше продаваться. — Ну… — Мик колеблется, откладывает кисточки и подходит ко мне. — Я… Я готов! Только если ты будешь рядом! — Конечно я буду рядом! Путь на родину был весьма волнительным для нас обоих. Мы возвращались в город, который нас свел вместе, и в котором произошло много неприятных событий. Муж был молчалив и задумчив. Он водил пальцем по иллюминатору и без сомнения вспоминал что-то. Я взял его свободную руку в свою и поцеловал, омега лишь грустно улыбнулся в ответ. Немного расшевелили нас опять дедушки. Точнее Ирвин. Дед был как обычно шумный, веселый и подвижный. — Поехали скорее домой! — он почти тащил нас к машине после традиционной процедуры приветствия, когда мы с Миком получали множество поцелуев в щеки. — Я такую вкусноту приготовил! Пальчики оближете. А какую елку мне удалось достать! — Тоже пальчики оближете, — проворчал Грег. — Не слушайте этого старого ворчуна! — отмахнулся от супруга омега. — У него опять охотничий слет отменился, вот он и бухтит. А елка и правда красивая. Было немного необычно ехать по улицам Нью-Йорка. Я отвык от небоскребов, широких проспектов, витрин магазинов, гудков автомобилей и шума мегаполиса. В Сен-Тропе мы жили очень уединенно, практически не вылезая со своей виллы. Только в офис ездили иногда. И теперь суета большого города немного давила. В квартире тепло и чисто — Ирвин подготовился к нашему приезду. — Обязательно надо заглянуть на Манхэттен. Я видел просто невероятную вещь, и мне понадобится твоя помощь, зайчонок! А потом посидим в Бирче и посплетничаем. Я так давно с тобой не болтал, дорогой, — трещал старший омега, затаскивая младшего в квартиру. Мы немного отстали, и Грег, улучив минутку, спросил: — Ну как он? — Вроде оправился. Только сейчас немного загрустил. — Это все этот город… После плотного ужина, состоящего преимущественно из мяса — соленого, печеного и копченого — мы устроились в малой гостиной с камином и елкой, которая оказалась действительно красивой. Пушистой, нарядной, как и полагается символу Рождества. Ирвин даже носки над камином развесил, хотя было еще рановато, всего лишь десятое декабря. Выставка начнется восемнадцатого. Свободное время я планировал потратить на подчищение годовых итогов. — Давайте, расскажите нам о своей выставке, — велел Ирвин, располагаясь в объятиях мужа. — Какая концепция? — Просто показать все мои картины, — жмет плечами Мик. — А какие именно? Пейзажи, натюрморты, портреты? — Будут три зала: природа, города и портреты. — Мои, — уточнил я. — А то мы не поняли чьи! — фыркнул дед. — Цензурные? — Дедушка! — Мик вспыхнул. — Да, шучу-шучу! Я проснулся ночью в пустой постели. На часах второй час, а моего омеги нет рядом. Может быть, моя паника была излишней, но проверить, где муж, стоит. По счастью, все хорошо. Мик сидит в большой гостиной на диване и смотрит в пустоту. — Малыш, — я выдохнул с облегчением. — Ну что ты? — Не знаю. Не спится. Я опускаюсь рядом и кладу голову ему на колени. Муж бездумно запускает пальцы мне в волосы и тянет чуть отросшие прядки. В квартире тихо, от шума с улицы спасает высокий этаж и хорошие стеклопакеты на окнах, да и дедушки спят не громко. — О чем задумался, ангел? — Этот город, он навевает на меня странные ощущения. Столько здесь со мной случилось. Хорошего, плохого… Я невольно начинаю перебирать в памяти прошедшие события. Они всплывают как отдельные картинки. Знаешь, как в магическом шарике. Я весь день об этом думаю. И еще вопросы крутятся у меня в голове. Почему я тогда не потерял сознание и помню все до мельчайших деталей? Зачем мне это? Что бы было, если бы удар пришелся ниже? Что бы было, если бы я тогда умер? — Любимый, — я резко сажусь и ловлю руку омеги. — Я прошу тебя, не думай об этом! Ты жив, и это главное. Смотри на меня, не смотри назад, не оглядывайся. Я не говорю «забудь». Это сделать невероятно трудно. Но я приложу все усилия, чтобы у тебя не было времени вспоминать прошлое. Мик смотрит во все глаза, и постепенно его лицо расслабляется. Наверное, он снова перешел какую-то черту у себя в голове. Муж часто так делает: замирает на мгновение, ищет ответ на важный вопрос в своей голове, и как правило находит верное решение. Сегодня у него получилось совладать с собой, и омега позволяет отнести себя в спальню и устроить в личной спасательной капсуле — в кольце моих рук. *** Омеги наконец выбрались за покупками. Ирвин с загадочным видом утащил Мика, обещая показать ему какую-то невероятную штуку в одном магазине на Манхэттене, а я отправился на работу, предварительно заехав в офис компании мужа. — Мистер Баркер, доброе утро! — приветливый омега встретил меня. — Как вам помещение, что мы нашли? — Доброе. Мы там еще не были. Что у нас с афишами и рекламой? — Все почти готово. Посмотрите сами! Я просмотрел готовую продукцию: брошюрки, афиши, баннеры — все выполнено очень качественно. — Мы уже успели оформить две комнаты. В последней пока ведутся работы. Нам надо согласовать меню для фуршета и утвердить аукциониста. — Составьте меню и пришлите мне на утверждение. И найдите человека, который разбирается в картинах. Может стоит взять того, что был у нас в Швейцарии? — Я свяжусь с ним. Еще, мистер Баркер, нас просто атакуют журналисты и различные фонды — все хотят видеть художника. Мы конечно отбиваемся, как можем, но они бывают очень настойчивы. Например, Виктор Смит со своим фондом помощи молодым дарованиям может звонить до двадцати раз за день. И раз десять он приходил лично. Сидел в холле, ждал художника. — Да, настойчивый малый, — Виктор оказался очень упертым, непонятно только почему от поисков писателя отказался так легко. — Может быть нам стоит сообщить, что Ангел будет на собственной выставке? Может пообещать кому-нибудь интервью? Для дополнительной рекламы. — Мы подумаем над этим. У вас все? — Как поступить с фотографиями? Вы желаете, чтобы это был большой формат? Или стандартный альбомный лист? В рамках или в виде инсталляции? — Что посоветуете? — Есть идея сделать колонны с подсветкой изнутри. И сочетать размеры. Допустим, на одной стороне небольшие фото, но много, на другой использовать размер больше и так далее. А еще поставить отдельный куб с самыми большими фотографиями. — Это интересно. Мне нравится. Так и сделайте. С типографией вы договорились? — Да, и с типографией, и с фото-ателье. Так что качество будет самым лучшим. — Отлично. Я жду от вас меню! Далее я отправился в благотворительный фонд. Конечно одним взносом омеги дело не закончилось, я подключил свои активы, и мы взяли шефство над тремя детскими домами. В одном уже начался ремонт. По-хорошему, надо было посетить все три и разобраться на месте, что там и как. Но Мик пока был не готов лезть в благотворительность, а я не хотел бежать впереди паровоза и делать что-то без участия омеги. С фондом тоже оказался полный порядок, все бумаги чисты, мои деньги идут куда надо, не сворачивая налево. Почти в конце рабочего дня я, наконец, добрался до своего стеклянного офиса. Последний раз я был здесь в Рождество год назад, окунал Кевина Смита в жизнь его истинного. — Мистер Баркер! Рад вас видеть! — Вильям широко и искренне мне улыбнулся. — Привет-привет, — я остановился немного поболтать с омегой. — Как ваши дела, Вильям? — Все хорошо, мистер Баркер. Как вы? Как мистер Микаэль? — Мы тоже в полном порядке, Вильям. Принесите мне, пожалуйста, кофе и то, на что следует обратить внимание в первую очередь.