Жить

Сигма чувствовал себя паршиво. Ещё до того, как открыть глаза и окончательно осознать произошедшее, понял — приходить в себя будет непросто, когда состояние по ощущениям что-то среднее между похмельем, отходняком от обморока и ощущением того, что тебя отпинали ногами в подворотне. По крайней мере тело ломило примерно так, а ведь это было даже не самое худшее. И уже чуть позже, сумев преодолеть этот вязкий и липкий осадок болезненного сна, вынырнуть наружу из чего-то густого, тёмного и увлекающего назад, он понял, что состояние было ещё не самой большой проблемой. И куда хуже дезориентации, боли и общей слабости была темнота. Да, внезапно — темнота, в которой он оказался. Не лёгкий полумрак леса, непривычная темнота комнаты с лучами от фонарей в окне — нет, темнота другого рода, просыпаясь в которой понимаешь сразу: ты не в порядке. Потому что не может быть так темно, такой темноты не бывает дома, не бывает вообще где бы то ни было, где есть окна. Тут, по-видимому, их не было. Сигма почувствовал, как лёгкие сдавливает кашель (виноват был непривычно сухой воздух, не иначе, у него-то дома увлажнитель), и перекатился на бок, на пробу вглядываясь в пространство: бесполезно. Он и руки своей здесь не увидит. Но где — здесь?.. Он закрыл глаза, хмурясь и растирая пальцами переносицу. В голове — туман. И на самом деле совсем не хотелось понимать, где. Не хотелось вспоминать, думать об этом, но… Это он помнил отлично. Это — «Фёдор Достоевский. И — Николай Гоголь. Теперь ты знаешь нас». Помнил мерзкое давящее ощущение паники в груди, помнил смешливый голос. Не помнил ничего из того, что было после того, как он отключился. В голове было непривычно пусто, как-то отстранённо. Никаких тебе мыслей из разряда «я хотя бы жив», ничего о том, что будет с ним дальше, ничего в принципе, словно эта тьма, тишина и ощущение пустоты вокруг заполняли и его самого. Тьма забивалась в лёгкие, мешала дышать и снова давила так мерзко — ни вдохнуть ни выдохнуть, только кричать, но горло тоже сдавливает, он не может выдавить ни звука. И хоть пошевелиться не мог тоже — всё равно поднялся, уцепился ладонью за стену, отстранённо отмечая на пальцах сухой осадок — извёстка или вроде того? Стены голые. Но хотя бы стены. И он хотя бы может встать в полный рост — уже хорошо. Но вот сделать шаг и понять, насколько широко его пространство… Сигма медленно выдохнул, приваливаясь плечом к стене и стараясь унять дрожь, сжать зубы покрепче и выровнять дыхание. Успокоиться и заставить себя шагнуть дальше, это ведь нормально, это не должно быть так сложно, это всего шаг, но… Но. Но одно дело оказаться в полнейшей темноте в своём доме или комнате, зная, где расположены вещи и что в ней вообще есть. Другое — попасть в чужое пространство. Полную изоляцию. Пустоту без маяков и звуков. Господи, он никогда не думал, что звуки так важны. Но у него подгибались колени и дрожали руки. Стена под пальцами отдавала холодом. «Это ненормально». Но собственное тело предавало его, и каждый шаг — через силу, и каждый вздох — тяжелее предыдущего. Может быть вскоре он совсем потеряет способность дышать. «Так не должно быть». Сигма замер и зажмурился, снова выдохнул. Подумал: если он закроет глаза, может будет легче. Почему-то не выходило. Паника. Но пока он пробирался вдоль по стене, аккуратно и мягко, как кот, но каждый шаг всё равно гремел в пространстве, а под подошвами кед чувствовался холод и мелкие камешки… Ему в голову пришло ещё кое-что. «Господи, — вспомнил он вдруг. — Та девушка. Она тоже может быть здесь». Она, или её тело — да, подсознание мгновенно ввернуло и этот вариант, но он отмёл его: даже мотнул головой раздражённо, словно отгоняя назойливую муху. Не думать об этом. Пусть даже рационально и вполне ожидаемо, всё равно — не стоит. Не нужно ему таких мыслей сейчас. — Здесь есть кто-нибудь? — спросил он в темноту и сам удивился тому, как хрипло и жалко прозвучал собственный голос. Нахмурился и попробовал ещё раз: — Может хоть кто-то живой… Было бы отлично. Темнота осталась при своём: давила на психику молчанием, словно насмехаясь над тупым вопросом. Он попробовал ещё раз — никто не отозвался. Может, потому что он был один, может… Сигма нервно замер, вспомнив то тело, нет, девушку на земле. Может она всё же была здесь. И может был шанс что-то исправить? Потому что внутри всё ещё было не по себе от тех воспоминаний. От того, насколько становится плевать на других перед лицом собственной смерти. Желанием жить. От того, что и на тело под ногами было плевать, когда его это коснулось — мерзко. Он и не думал, что это сработает так с ним. Поэтому нужно было хоть что-то исправить. С этой мыслью пустота немного отступила. В голове феерверками всплывали вопросы: сколько он был в отключке? Этого времени наверняка бы хватило на то, чтобы умереть от потери крови. А если и нет — что вообще нужно делать при таких травмах? Ну, для начала хотя бы найти пострадавшего. Но он прошёл уже так много (по крайней мере, так казалось), и не нашёл ничего, что могло бы хоть частично напоминать человека. Чуть позже — понял, что в комнате (судя по всему это была комната), вообще ничего нет: матрас, с которого он поднялся в самом начале и какое-то подобие стола рядом. Больше ничего. Сигма опустился на матрас и растёр глаза руками. Почему-то вспомнил о том, что летучие мыши и совы обладают эхолокацией с помощью которой видят в темноте… Что-то типа того. «Посылают звуковую волну, ловят отражение и определяют расстояние до объекта», — вспомнил объяснение он. И откуда в его голове эта информация?.. Когда-то давно услышал в какой-то программе, запомнил и теперь вот всплыло в голове, хотя он уже лет десять как не смотрел ни программы о животных ни телевизор в принципе. И теперь, забившись в угол на матрасе в абсолютной темноте после совершенно неадекватного происшествия он думал о том, что неплохо было бы иметь эхо-зрение. А ещё — о том, что это наверняка тишина и изоляция так влияют на него, точно, он же слышал о таком — то ли способ медитации, то ли какие-то игры с подсознанием, но что-то определённо происходит, когда мозг оказывается без внешних раздражителей. И его подсознание, кажется, начинает работать по-своему. И для начала вкидывает ему рандомные факты про темноту. Все эти мысли крутились в голове, фоном дребезжала в висках нервная боль, он хмурился и то и дело касался переносицы пальцами, и думал обо всём этом, и о чём угодно думал вместо того, чтобы не думать о том, что ему, чёрт возьми, делать и что происходит. Нет, он не хотел начинать об этом, но чем дольше он сидел, тем сложнее становилось игнорировать мысли, раздражающе вибрирующие где-то на периферии. Сколько времени прошло? Наверное, больше чем он представлял. И может там, снаружи, уже утро. Теперь не узнать. И как только он подумал об этом — что-то щёлкнуло внутри, какой-то переключатель, позволяющий начать, и мысли затопили подсознание словно прорвав плотину — неконтролируемый поток, совершенно ненужный, неуместный и глупый здесь и сейчас, состоящий в основном из «если», и не несущий ни облегчения ни пользы — только слёзы. Если бы он был умнее и не срезал через лес — всё бы вышло иначе. Может если бы не оправдывал риск усталостью после смены, ходил бы долгой дорогой, но с машинами и фонарями, такого бы не произошло. Если бы не свернул с дороги, если бы пошёл дальше и забил — уже сейчас был бы в универе, пил латте на скучной лекции, рисовал узоры в блокноте и видел бы солнце и облака в окне, не оказался бы здесь один. Может, его бы и волновало то, что он прошёл мимо, может он подумал бы об этом немного, но он бы забил — спустя день или неделю, но забил бы, и больше никогда не вспоминал бы ни о стрёмном крике из глубины леса, ни о том, что прошёл мимо. Если бы он не впал в ступор, если бы не повёлся на смешливый и лёгкий, обманчиво-безобидный тон, если бы сообразил и попробовал сделать что-то, может ему бы удалось уйти или защититься. Если бы он не тупил тогда на дороге, если бы поспешил и не раздумывал… Может девушка, которая лежала перед ним в ночной траве с пробитой головой и кровью, которая выглядела как-то неправильно и отдавала тьмой, может тогда она была бы жива. Но он не успел, ничего не сделал, ему мгновенно стало плевать на неё, и всё вышло так, как вышло. И может поэтому он заслужил оказаться здесь, в темноте, наедине со всем этим и её смертью, к которой он был вроде как причастен. Заслужил того, что никак не мог уйти от этого ощущения. И как только он подумал об этом — включился свет. Тусклый и несколько раз моргнувший, он всё равно резанул по глазам, заставляя болезненно охнуть и прикрыть веки ладонью, спрятаться ненадолго от того, чего он так ждал. А когда глаза немного привыкли и руку можно было убрать, он понял, что в принципе узнал почти всё, что мог: комната была небольшой, с желтоватыми осыпающимися стенами, матрасом, квадратным столиком и двумя дверями, до которых он так и не дошёл, пока обходил помещение по периметру: первая оказалась дверью в крошечную душевую, вторая — заперта, и что это за дверь, догадаться было несложно. Он честно попытался дёрнуть за неё несколько раз, но замков было три, все они выглядели слишком сложно, и он подозревал о том, что даже если бы у него и была какая-нибудь заколка или скрепка как во всех этих фильмах, они бы не слишком ему помогли. А вот наличию душевой он искренне порадовался. В первые пару минут. А потом подумал немного и понял, что радоваться в сущности нечему: всё это — матрас, столик, туалет и душ, говорило только о том, что он здесь задержится. В этом были свои плюсы — окажись он в месте без всего этого, было бы ясно, что надолго его в живых не оставят. Но минус состоял в том, что он всё ещё не слишком хотел задерживаться в этом месте. А выбора у него не было. Сигма чувствовал себя героем какого-то триллера или детектива, проблема была только в том, что сценаристы явно не прописали ему ни смекалку ни удачливость — или что там всегда помогало персонажам в такой ситуации? У него этого явно не было. Как и идей о том, что можно сделать. В фильмах всегда было что-то. Какая-то маленькая деталь, которая могла помочь выбраться. Что-то значимое, что-то, что можно было использовать в своих целях, а у него не было ничего. Он обошёл комнату раз двадцать, осмотрел все стены, даже систему вентиляции заметил — но это были всего лишь крошечные отверстия и у него не было никакой возможности расширить их и пролезть внутрь, как делают все нормальные персонажи, столик у матраса оказался как-то приделан к полу и поднять его чтобы ударить кого-то он не мог (а если бы и мог, вряд ли бы стал), даже в душевой не нашлось ничего… Полезного. Так что он совсем отчаялся, забил и снова рухнул на матрас. А потом в двери неожиданно щёлкнул замок.

***

— Доброго утречка! Он распахнул дверь с весёлым напором — так, словно возвращался домой после долгого дня в универе или врывался на праздник для него же устроенный. Тот блондин, который говорил с ним тогда. Гоголь. Сделал шаг вперёд и замер на пороге, уперев руки в бока, сверкая довольной улыбкой, вошёл в комнату, и Сигме показалось, что с ним вошли даже какие-то отголоски внешнего мира, свежесть и ветер, запахи — то, чего так не хватало этому месту. Но Сигма чувствовал это лишь секунду, всего миг до того, как парень зашёл и захлопнул за собой дверь, снова отрезая его от внешнего мира. Запоздало пришла мысль: чёрт, он мог бы попробовать… Мог бы попытаться выйти, пока дверь была открыта. Впрочем — и он понял это почти сразу — нет, он не мог. Потому что парень неторопливо потянулся, сделал шаг в его направлении, и Сигма почувствовал, как ускоряется сердце, вжался в свой угол словно испуганный зверёк, глядя затравленно и настороженно. Он не знал, чего ждать. От него. От убийцы. — Чего ты, милый? — удивился парень, — боишься меня? Да брось. Ничего я тебе не сделаю. Вообще говоря я принёс тебе завтрак, — сообщил он беззаботно, скидывая с плеч рюкзак. — Хотя если честно, это ещё и ужин и обед… Уж не обессудь, дел у меня много, я бы и рад прийти к тебе почаще, да сегодня никак не выйдет. — Сколько сейчас времени? — спросил Сигма, прерывая этот поток. И сам не понял, почему первым вопросом, который пришёл на ум, оказался тупой вопрос про время. Не про то, что с ним будет ни о том, зачем он здесь и что дальше — сколько, блять, времени. Но Гоголь, кажется, этому не слишком удивился: достал телефон из кармана, повёл головой, отбрасывая с глаз пшеничные пряди. — Одиннадцать утра, — сообщил он. — Вообще-то я ожидал, что ты будешь в отключке больше. Сигма молчал. Смотрел, как парень неторопливо извлекает из рюкзака тарелку, бутылку молока и пачку хлопьев, выставляет всё это на столике вместе с одноразовой ложкой — такую точно не используешь как оружие. Молчал и думал: он же ненамного его старше. Наверное. Ему лет, может, двадцать, ну немного больше, примерно как и тому, второму. Как так вышло, что он занимается этим? Не ходит в универ? Спокойно пробивает череп камнем и смеётся, когда у его ног лежит труп, хотя выглядит таким… Нормальным? Да, нормальным. Сигма смотрел много всякого — про маньяков, убийц, психопатов. Куча разных сюжетов, но нигде они не имели густых пшеничных волос, приятного смеха, зелёных глаз и тонких запястий. Сигма смотрел на него, и наверное всё это было видно по его лицу, потому что парень закончил разбираться с его «завтраком», поглядел на него с прежней расслабленной улыбкой и неторопливо опустился напротив — садясь прямо на пол, но ничего не сказал, смотрел так, словно ждал чего-то. От этого взгляда и этого спокойствия становилось не по себе, от этой близости — около полутора метров, не больше, его снова вгоняло в ступор. Он отлично помнил всё, что видел ночью. Потому было так сложно даже выдохнуть при нём, не то, что смотреть. Но парень сидел напротив, и, кажется, ждал чего-то такого. — Зачем? — спросил он в итоге, и тут же одёрнул себя: глупый вопрос, слишком размытый и абстрактный, он и сам не был уверен в том, что спрашивает, и это явно не то, что нужно было спрашивать у маньяка-психопата. Но маньяк, кажется, оказался не против таких вопросов. — Это то, что тебя интересует, м? — усмехнулся он. — Даже не знаю. Если спрашиваешь о ней, то это наши личные дела, а история очень долгая. Но тот же вопрос к тебе: зачем? Ты же не дурачок. Наверняка смекнул ещё тогда, что люди не кричат в лесу просто так. Так зачем пошёл? Сигма поджал губы, всё ещё не поднимая на него взгляд — смотрел на руки, сейчас — бледные и изящные, слишком ухоженные для того, чтобы бить людей, но не мог отделаться от воспоминаний об окровавленом булыжнике и крови на тонких пальцах. Думал: он правда не понимает? Не понимает, зачем он пошёл? Как-то это дико. Он не знал, что отвечать. Как вести себя правильно? Что вообще «правильно» в таких ситуациях? Он не знал. Чёрт, да он понятия не имел, как общаться с психопатами, террористами или кем там ещё. Ему, блин, было восемнадцать, он в универе учился, подрабатывал в казино, смотрел сериалы и в игры играл, да, некоторые считали его фриком из-за крашеных волос (ну да, ему нравились пастельные серый и сиреневый да и смотрелись они не так уж и вычурно), но таких отбитых были единицы, а он на деле был самым обычным. Он не знал, как действовать в таких ситуациях. — Ты совершенно зря так напрягаешься, — безразлично заметил парень, видимо, почувствовав его состояние. — Мы ничего тебе не сделаем. Это не входит в наши планы. — Тогда зачем? — всё же спросил Сигма. Вскинул голову, встречаясь напряжённым взглядом с его — смешливым и спокойным. — Ну-у, таков план. Но пока что ты жив — разве не отлично? — Пока что, — раздельно произнёс Сигма. — Звучит здорово. Парень не ответил — развернулся и взял с низкого столика тарелку, всунул ему в ладони так, словно это было в порядке вещей, хотя на деле — чёрт, совсем не было. — Поешь, — просто сказал он. — Хлопья станут мерзкими, если долго держать их так. Сигма снова промолчал. Смотрел в свою миску и думал, до чего это странно. То, каким нормальным он мог казаться — с нормальными повадками, улыбкой, чёрт, да даже то, что он сказал про хлопья (а это на самом деле бесило и самого Сигму), это было до странности нормально. И этот нормальный с виду парень был убийцей. От этого снова становилось не по себе. — Долго я здесь буду? — спросил он. — Мы не знаем. — Меня будут искать. — Не будут. Сигма бросил на него ещё один молчаливый взгляд — такой растерянный и жалобный, что парень рассмеялся: гулко и весело, искренне, неправильно. Смех резанул по слуху, забился о стены, совершенно неуместный здесь, чужой в этом пространстве, но всё же заразительный. — Котик, ты правда считаешь, что мы просто посадим сюда человека, ничего о нём не узнав и будем жить-поживать? — уточнил он. — Ты ведь даже не из этого города. Твоя семья не видела тебя уже столько, что вряд ли заметит, просиди ты тут хоть год. В универе тебя не хватятся, друзья искать не станут. Но эта попытка блефа очень милая. Правда, — с расслабленной улыбкой закончил он. — Меня хватятся на работе, — снова попытался Сигма, но уже на этом этапе понял, что дело не выгорит. Они уже всё решили. — У вас мой телефон, — пробормотал он. — Да! — хлопнул в ладоши парень. Сигма вздрогнул и прикрыл глаза. — Вот видишь, ты совсем не глуп. А ещё умён настолько, что уже написал старосте, что будешь отсутствовать некоторое время, и знаешь что? На работе тоже договорился. Здорово, да? — Спасибо, что позаботились о том, чтобы меня не уволили, — пробормотал он. — Ой, да что ты, это Фёдор постарался, — в наигранном смущении махнул рукой парень. — Но если что, ты обращайся — рад помочь. А хлопья всё же съешь, — добавил он, поднимаясь и давая понять, что разговор окончен. Почему-то это открытие не понравилось Сигме: как бы он не пугал, с ним всё же было лучше, чем совсем одному. А ведь он мог ещё и свет потушить… — Подожди, — попросил он. — Когда ты вернёшься? — М? — растерянно обернулся к нему парень. — Не знаю. Мы придём или вечером или завтра. — Вы? — уточнил Сигма, подбираясь на матрасе и отставляя тарелку в сторону, чтобы обхватить колени руками. Он уже заметил эту странную привычку — говорить «мы» даже когда речь идёт только о нём. — Мы с Фёдором, — пояснил, как само собой разумеющееся, Гоголь. — Не скучай, котик. А. Вот, это тоже тебе, — сообщил он, кидая что-то, что Сигма инстинктивно поймал в воздухе. - Только после еды, ясненько? И вышел за дверь, снова оставляя его в тишине и одиночестве. Только в голове всё ещё резонировал смех, а в ладони осталась крошечная конфетка в яркой обёртке.