Жить

Тихий шум от системного блока — он никогда не выключал компьютер, просто переводил в спящий режим, и ему никогда не мешал шорох работающих крошечных вентиляторов. Отголоски машин с улицы — звукоизоляция в квартире хорошая, но город берёт своё: кто-то паркуется во дворе, отдалённые голоса, стук каблуков по асфальту — всё это можно было найти, если захотеть. Мерное гудение холодильника, шелест от работающего светильника — их не замечаешь, они привычны уху и не ощущаются до того, как ты оказываешься без них. Без всего. И медленно сходишь с ума от этого. А люди даже не понимают, какой разрушительной силой может обладать обычная тишина. «Пожалуйста, пусть будет хоть что-то. Капли на пол из протекающей крыши, раздражающий скрежет лампы, да хоть ножом по стеклу — любой звук сгодится». Но ничего нет, и Сигма пытается разбивать тишину, как может — песнями, которые напевает себе под нос, нервным постукиванием пальцев по матрасу, иногда — мыслями вслух, и сам нервно смеётся от того, что не прошло и суток, а он уже начал сходить с ума. А ведь это явно только начало. С момента ухода Гоголя и в последующие пару дней Сигма понял несколько вещей. Первая — время в этой комнате не подчинялось никаким физическим законам. Оно останавливалось и ломалось всякий раз, когда он оставался один, растягивалось на долгие дни, исчезало вовсе, оставляя его в полнейшей пустоте — какая-то космическая изолированность от всего, что-то странное и неправильное, что-то пугающее от того, насколько давило на подсознание, смешиваясь с тишиной, образовывало и вовсе какую-то чёрную дыру, поглощающую всё, что встретит в этой комнате. Его — тоже. Вторая — свет выключали очень рано. Это произошло неожиданно. Темнота накрыла мгновенно, свет схлопнулся в один миг, снова лишая его зрения и швыряя в пустоту: ещё секунду назад он стоял у стены, простукивая метр за метром в попытке понять, не найдётся ли где-то снаружи свободного пространства, но свет ушёл — и вместе с ним ушло всё остальное, снова сломалось время, ушла из-под ног земля, оставляя под ним пропасть. Над ним, вокруг — снова больше не было ничего, словно одним щелчком выключателя можно было просто взять и отключить чей-то мир (тут он думал о том, что вполне можно: не выключателем, а обычным придорожным камнем, одним ударом, раз — и ничего больше нет и никогда больше не будет. Слишком глупо. Слишком страшно от того, насколько неотвратимо и просто). Сигма был почти уверен, что эти косяки со светом — нечто большее, чем домыслы и плод воображения, и в первый день, когда ушёл Гоголь, его подвальный свет явно не был равноценен солнечной продолжительности дня: после того, как он погас, спать не хотелось примерно вечность. Вообще-то это становилось проблемой. Он никогда не боялся темноты, вообще считал, что обладает довольно устойчивой психикой. Раньше. Теперь вот не был уверен. И третья… Если и было что-то хорошее в том, что происходило с ним (на самом деле его не было), так это то, что в ту ночь он встретил их обоих. Не только Достоевского. Потому что Гоголь приходил ещё два раза: следующим утром (принёс несколько пачек лапши быстрого приготовления и термос кипятка), и уже куда позже, ближе к отключению света. — Прости, котик, нам никто не платит за твои завтраки, приходится кормить тебя тем, что ем я сам, — сообщал он с оттенком прежней беззаботности, заливая лапшу кипятком с таким видом, словно готовил шедевр, не иначе. Сигма сидел напротив — в этот раз он даже угол свой покинул, устроился ближе к нему, чувствуя необходимость в этом на каком-то новом, физическом уровне. Просто быть ближе. Хоть к чему-то живому. Ненадолго, пока он ещё может, пока не нужно оставаться одному снова. От одной мысли об этом его прошибло электрическим разрядом: нет, он не был готов. Ещё не сейчас, он не хотел снова в эту тьму. И может… — Может ты позавтракаешь со мной? — предложил он, неожиданно для себя самого. Заговорил с ним сам, уставился молча и пытливо, готовясь не то к удару, не то к вспышке агрессии — привык предполагать худшее. Но теперь… Плевать. На всё. Даже на то, кто он — плевать. Больной, маньяк, убийца — какая разница? Сигма уже понял это. Оценил всю степень человеческого равнодушия перед лицом собственных проблем и теперь просто не хотел оставаться один, снова, так надолго. Пусть даже придётся просить его остаться. Гоголь, казалось, удивился: стрельнул взглядом из-под пшеничной чёлки, ярко, удивлённо, чему-то снова засмеялся, но это был приятный смех: без высокомерия и язвительности. Сигма чуть позже, немного позже их завтрака, понял, что это огромный плюс Гоголя — смеяться всегда искренне, без чего-то ещё, без посыла и холода. Совсем не как Достоевский. — Если хочешь, чтобы я посидел с тобой, можно просто попросить, — заметил Гоголь. — Тем более, я никуда и не тороплюсь. Сигма опустил глаза и молча кивнул, несколько теряясь: на такое открытое чтение собственных мотивов он не рассчитывал, от этого было как-то не по себе, словно парень действительно понимал его, и… Почему-то ему не хотелось, чтобы его понимал убийца. Сигма молча закусил губу, поблагодарил за еду и принялся за завтрак. А Гоголь, казалось, не смущался вовсе: завёл разговор о какой-то ерунде, вроде видов лапши, о том, что вкус курицы — самый нормальный, говядина ещё куда ни шло, креветки — дно и что это вообще, они в курсе кто такие креветки или попытались сами придумать? Сигма слушал молча, и почему-то это немного успокаивало: рассказ, даже если ни о чём, оседал в этой комнате приятным осадком, придавал ей какой-то живой оттенок, звонкий голос резонировал, бился о стены и насыщал комнату жизнью, которой ей так не хватало. Он был харизматичным. Не то чтобы Сигма не понял этого раньше, но в тот момент, когда Гоголь болтал о какой-то ерунде, смеялся и активно жестикулировал (тонкие запястья порхали в воздухе, рассказывая свои собственные истории), на это нельзя было не обратить внимание, и Сигма засматривался на руки, и приятный, смеющийся голос, действительно успокаивал. А потом всё закончилось. Так же неожиданно, как и началось — снова повернулся ключ в замке, открылась дверь и в комнату вошёл он. Второй из его похитителей, высокий парень с тёмными волосами, в чёрной потёртой байке с голубой надписью «SWAG», чёрных джинсах и кедах — он выглядел так обычно. Мимо таких людей проходишь на улице и не обращаешь внимания, но после остаётся смутное ощущение опасности, чего-то неправильного, глубокого, тёмного. О, в отличие от Гоголя он ни разу не производил располагающего впечатления. От него хотелось отойти, хотелось снова вернуться в свой угол, прижать колени к груди, замереть и не смотреть на него — почему и не ясно, просто… Не смотреть. Сигма отставил тарелку и придвинулся ближе к стене. Сердце нехорошо ускорилось — как у добычи перед лицом хищника. Это было как-то неправильно: чувствовать себя так с ним, хотя на самом деле он и пальцем его не трогал. Не он убил ту девушку. Не он вырубил его в тот раз. Но почему-то только он так пугал. Сигма не знал, отчего так. Но смотреть на него не хотелось. А вот Гоголю было плевать: он даже с места не сдвинулся, только запрокинул голову назад, чтобы глянуть на него, а потом развернулся как ни в чём ни бывало, снова порылся в рюкзаке, открыл банку энергетика (щелчок от крышечки показался Сигме отголоском старой жизни, не иначе). — Пришёл навестить меня или просто по пути? — с весёлым равнодушием спросил он. — Ну как прошло? — Неплохо, — откликнулся парень, и Сигма чуть свёл брови: голос — как ледяная волна, мгновенно окатил его и всю комнату, и следа не осталось от живого смеха парня. Достоевский спросил ещё что-то — Сигма не слишком понял, что, потому что внутренности снова сковывало льдом, от одного только голоса, и он боялся смотреть на него — смотрел вниз, и сам не понимал, как может так влиять один голос. Почему так коробит от этого отстранённого тона, почему именно он? Эта мысль заставила его сглотнуть и поднять глаза. О, это была большая ошибка. Потому что когда это произошло, когда он нервно повёл рукой, откидывая чёлку, когда поднял на него взгляд, Достоевский смотрел прямо на него, и это… Это была ошибка, посмотреть на него. Раньше он думал, что это взгляд хищника, думал — всё дело в этом ощущении себя добычей, загнанным в угол, но и это было не так. Потому что Достоевский смотрел на него, и этот взгляд был отлично знаком Сигме, за последние сутки он прекрасно понял, в чём тут дело: Достоевский смотрел на него, и это был взгляд бездны. Пустота, снова захватывающая в себя, поглощающая пространство, свет и жизнь — всё это было в отстранённом холодном взгляде, и Сигма не мог отвести глаз, хотя и чувствовал, что захлёбывается во тьме снова. «Эффект зловещей долины, — отстранённо вспомнил он, чувствуя, как внутри разрастается паника, — когда смотришь на что-то, похожее на человека, что на деле им не является». «Пожалуйста, хватит». Но Достоевский не прекращал — смотрел молча, спокойно, наверное, вот только это не ощущалось как спокойствие, и этим взглядом и этим молчанием пожирал пространство не хуже темноты. Сигма чувствовал, что край уже где-то близко, но не мог ничего сделать: это походило на аварию, когда на тебя несётся машина, в последний момент ты оборачиваешься и замечаешь её, но на то чтобы спастись у тебя нет времени. А у него не было и сил. Достоевский шагнул вперёд — и у него не хватило сил даже на то, чтобы отстраниться, посильнее вжаться в стену, и это было похоже на приближение смерти. — Знаете, ребята, с вами дико весело, но часики-то тикают и мы тут не молодеем, — неожиданно подал голос Гоголь, и весёлая насмешка его разбила вдребезги чёрное щупальце, опутавшее его горло. Темнота отступила. Достоевский медленно развернулся к парню, и Сигма обессиленно уронил голову, благодарный Гоголю сейчас настолько, насколько возможно. Сделал он это случайно или намеренно — не важно, он очень ему помог. Правда внутри тут же зажглось беспокойство: это нормально? Они не поругаются? Он выдохнул и поднял глаза: Гоголь снова улыбался, беззаботно и искренне. Достоевский смотрел нечитаемо. — Что? — уточнил парень. — Нам действительно пора, не находишь? Дела сами себя не сделают. Какие бы «дела» их не ждали, Достоевский пропустил это мимо ушей. Улыбнулся уголком губ — на самом деле не улыбка даже, только картинка эмоции, словно он не умел улыбаться на самом деле, а может и правда не умел. — Съешь конфетку? — спросил он, и у Сигмы глаз дёрнулся от уменьшительно-ласкательного «конфетка» от него. Тем более, он совсем не понимал, что происходило, а между пальцами Фёдора неожиданно обнаружилась… Таблетка? Сигма нахмурился — на конфету это совсем не походило. Гоголь склонил голову набок: как-то по птичьи, не то чтобы удивлённо, то ли с интересом то ли с задумчивостью. — Почему нет, — дёрнул плечом он: запрокинул голову назад, игриво куснул парня за пальцы, кажется действительно съел то, что ему предлагали, посмотрел с весёлым интересом: — Так идём? Или ты хочешь остаться? — Идём, — откликнулся Достоевский, вытирая пальцы о байку. Отвернулся. Гоголь вскочил следом — бодро и весело, подхватил с пола рюкзак и зашагал следом. Сигма хотел увидеть его лицо, хоть раз ещё посмотреть и понять, что происходило, но Гоголь не повернулся, не посмотрел на него, и до самого конца, пока за ними не закрылась дверь, Сигма смотрел в его спину. Щёлкнул ключ в замке — и он снова остался один.

***

Чего Сигма не ожидал никак, так это того, что в этот день он придёт снова. Не Достоевский, слава богу — Гоголь, но когда ближе к вечеру в двери снова защёлкали замки, по сердцу прошёл неприятный холод. И тут же отступил, стоило ему войти в комнату. Ещё до того, как он закрыл дверь, Сигма успел выглянуть в стремительно уменьшающуюся щель, попытаться посмотреть, что там за дверью, но не увидел ничего, кроме длинного тёмного коридора, в глубине которого также клубилась темнота. Как ни смотри — не понять, что там, дальше, но ощущение создавалось не слишком приятное. — Свет выключится через двадцать минут, — объявил с порога он, захлопывая за собой дверь. — Так что я решил прийти до этого и принести тебе что-нибудь перекусить. Вообще-то Фёдор считает, что мы и без того часто тебя кормим, но как по мне — он не слишком понимает, что одной пачкой лапши сыт не будешь, а? Сигма посмотрел на парня, и что-то в подсознании неприятно откликнулось: он выглядел как-то иначе. Словно за улыбкой теперь скрывалось ещё что-то. Сигма не слишком разбирался в эмоциях, потому и решил забить, осторожно кивнул. Со словами про еду он был согласен, и хоть за последние сутки есть не хотелось это стоило как-то исправлять — он не хотел умереть здесь из-за того, что кусок в горло не лезет. Он вообще не хотел умирать. Но сейчас не это было важно. — Ты сказал, свет отключится, — пробормотал он. — Можно оставить его? — Это вряд ли, котик, — сообщил Гоголь, чуть морщась как от головной боли, мотнул головой как-то нервно и резко, но это было секундное выражение, Сигма даже не понял толком, что это было, хоть оно повторялось после всё то время, что парень был в комнате. Но Гоголь умел мгновенно брать себя и эмоции под контроль, снова беззаботно улыбнулся и прошёл дальше, открывая рюкзак. Рука нырнула внутрь, вынырнула назад с тремя яблоками в тонких, почти паучьих пальцах. — Мне бы не жалко оставить тебе свет, но он включается и выключается автоматически, мы не имеем к этому отношения. Сигма чуть поджал губы, пытаясь прикинуть, где вообще может быть освещение такого рода. Где не может быть переключателя? Как это работает? Гоголь поглядел на него со странным выражением и снова улыбнулся, а потом провернул какой-то странный фокус с жонглированием — яблоки запрыгали как в цирке. Сигма никогда не умел жонглировать — даже с двумя шариками, а у парня получалось органично и просто, бледное запястье красиво выгибалось, паучьи пальцы двигались словно сами по себе, и он не уронил ни одного — поймал все три, протянул ему элегантным жестом, словно фокусник с прежней беззаботной улыбкой развлекающий детей. Сигма почему-то повёлся: протянул руку и взял у него фрукты. Даже не понял, что это первый раз, когда он сам берёт что-то из его рук, не уловил, что все разы до этого Гоголь просто ставил его тарелку на стол, слишком легко оказалось протянуть руку и взять еду, что тебе предлагали, смазано коснуться пальцами его пальцев и вздрогнуть от мимолётного ощущения тепла: так странно. Он почему-то думал, что его руки будут отдавать холодом, неприятной влажностью или чем-то вроде, но почему-то выходило иначе. И это тепло было таким приятным в холодной комнате. Сигма чуть свёл брови и опустил взгляд, рассматривая яблоки в своих руках. Снова подумал о том, что скоро погаснет свет. — Сколько сейчас времени? — спросил он. — М-м-м… Без пятнадцати семь, — сообщил парень, глядя в экран телефона. Сигма вскинул голову: он знал, что свет выключается раньше, чем заходит солнце, но настолько?.. — А… Включается он?.. — Свет? Дай-ка подумать… В одиннадцать, вроде, — припомнил Гоголь. Сигма сжал зубы. Шестнадцать часов в темноте. Он, конечно, знал, что темнота задерживается дольше, чем он предполагал, но всё же считал это домыслами в большей степени, думал, что ему только кажется, но теперь, перед лицом цифр… Это казалось ещё тяжелее. И скоро свет должен был погаснуть опять. Сигма попытался вдохнуть глубже, чуть забить и успокоиться, но от мысли об ещё одной подобной ночи к горлу подкатывала тошнота, паника, и так всегда лежащая где-то в глубине, разрасталась и давила снова, снова перебивала дыхание. Никак не успокоиться. Ничего не исправить. — Эй, котик, — протянул Гоголь с каким-то новым для себя оттенком… Беспокойства? — Что с тобой? Сигма вскинул голову, глянул на него широко распахнутыми глазами, встретился взглядом с его — неожиданно спокойным и внимательным. — Я… Не смогу так, — выдавил он, — это слишком долго, эта темнота, и здесь так тихо, я не могу, я не могу, я… Я не… Я не хочу оставаться здесь. Гоголь молча замер напротив, и это молчание совсем не было молчанием как у Достоевского — не сшибало холодом, и в зелёных глазах не клубилась пустота, нет. В них было что-то иное, знакомое и приятное, в них даже на секунду промелькнуло что-то вроде… Понимания? Сигма не знал, возможно ли это. А потом Гоголь поднял руку — вытянул вперёд медленно и осторожно, словно к дикому зверьку, которого боялся спугнуть, и опустил ему на волосы. Сигма не выдержал и всхлипнул — нервы сдали, не иначе, хотя никогда не собирался психовать перед ними. Гоголь вздохнул и зарылся пальцами в мягкие светлые волосы, но чем дальше, тем больше его срывало — слёзы приходили откуда-то из глубины, сами собой, он даже не знал, что умеет так психовать, но вот, оказывается, умел. — Слушай, котик, — начал Гоголь, и Сигма отстранённо подумал о том, что он, оказывается, и так умеет: говорить без шуток, чтобы голос не смеялся, а приятно шелестел, обволакивал и неожиданно успокаивал. — В темноте не случится плохого кроме того, что ты сам себе сделаешь. Ты можешь не верить мне, но я тебя понимаю — правда. Ну-ну, чего ты так? Давай-ка пободрей, выпей водички, — улыбнулся он, но не убрал пальцев из его волос, нашёл воду второй рукой, протянул ему. И потом, уже позже, убрал только после того как Сигма судорожно хватанул ртом воздух в последний раз и успокоился, чуть притих, вымотанный внезапной истерикой. Только тогда он убрал руку, отстранился и поднялся. Сигма был благодарен ему за это в глубине души. — Мне пора идти, — сказал Гоголь, закидывая рюкзак на плечо. — Фёдор не разрешит принести тебе фонарь — опасно. Но может… Посмотрим. Выпей воды и поешь, — посоветовал он, и, кивнув на прощание, вышел из подвала. Почти в ту же секунду погас свет, и было в этом что-то чертовски символичное, одновременно лишиться и его и света. «В темноте не случится плохого кроме того, что ты сам себе сделаешь», — рефреном звучала его фраза, пока Сигма сидел в углу, заставляя себя пить воду и дышать глубже. Он сказал, что понимает. Интересно, правда понимает? Жаль, у него тогда не хватило ума спросить, что случилось, хотя спросить хотелось. Сигма думал об этом — и о пальцах в своих волосах, о смутном ощущении тепла и пытался вспомнить хоть что-то, что могло бы оправдать его. Что могло бы оправдать то, что его так успокаивало это тепло рядом. Тепло убийцы. Да как это вообще возможно? «Стокгольмский синдром. Вроде того», — сказал себе он, хотя на самом деле только примерно помнил, в чём суть. Что-то там про похитителей и жертв, он не слишком в этом разбирался. Как всегда. У него в голове было полно разных обрывков – факты, истории, что-то из личного опыта, но никогда ничего целостного – в этом состоял парадокс его памяти. По какой-то причине он мог внезапно вспомнить устройство и принцип работы генератора, но не иметь понятия, откуда у него эта информация, и что, чёрт возьми, ему с ней делать. Но теперь, сидя в темноте и крутя в пальцах яблоко, что принёс ему парень, он не вспоминал ничего внешнего, из мира, который остался за железной дверью. Он вспоминал пальцы, мягко зарывающиеся в его волосы, успокаивающий шёпот и мягкий взгляд напротив.