Жить

Тонкие паутинки проводков, ведущие к крошечным огонькам — то мигающим, то почти что останавливающимся, замирающим. Паутинки были почти не видны, но отдавали серебристым свечением, огоньки напоминали скоп звёзд во тьме. Недостаточно яркие для того, чтобы осветить помещение, но достаточно — для того, чтобы рассеять бездонную темноту, подарить миру очертания и предметность. Избавить его от пустоты и тех, что жили в ней. Сигма смотрел на них и думал о том, как много могут изменить маленькие всполохи света, дешёвые проводки и простейшие аккумуляторы. И о том, каким, всё же, странным был этот день. «— Ну в общем помнишь центральный парк? Не тот, который заброшен, а новый, с колесом? Там ещё все эти лавочники стоят: попкорн, вата, начос — всё вот это, — щебетал Гоголь, ворвавшись в его комнату с новыми волнами веселья и свежести. Он казался глотком воздуха — потому что пришёл извне, потому что доказывал, что это «вне» всё ещё существует, потому что смеялся лучисто и искренне. И, честно говоря, Сигма ждал его ради этого смеха — не еды даже. Ради чего-то настоящего, живого. Искренности. Сигма ответил на вопрос осторожным кивком: парк он помнил. С началом лета сам ходил через него иногда, когда было время и силы после работы, заглядывал с друзьями ради той самой ваты и глупых аттракционов. Сейчас это казалось каким-то сюрреализмом. На что он вообще тратил свою жизнь и свободу?.. — Ну так вот, мне это обычно не по пути, но днём у меня были дела с… Впрочем это не важно. И когда я возвращался, как раз мимо этого ларька мелкого проходил — ну с барахлом игрушечным, знаешь. Типа дешёвых резиновых змей или этих металлических пружин — ну, которых ещё по лестнице спускают. — Ага. «Йо-йо» и всё такое, — растерянно отозвался Сигма, отлично помня, как зависал у таких ларьков в детстве. — Да, точно! — обрадовался Гоголь. — Так вот я это к чему: проходил я мимо такого, и увидел это! Новое изящное движение, и рука, до этого прячущаяся за спиной (вторая работала за двоих, жестикулировала так активно, словно парень пробовался на дирижёра), показывается вместе с большим шаром, увешанным маленькими лампочками. Только в тот момент Сигма понимает, что не замечал его, потому что не сводил глаз с лица парня — этой улыбки и яркого взгляда. — Это светодиоды, — объясняет Гоголь, вручая ему шарик очередным красивым, театральным жестом. — Они потребляют совсем немного, поэтому сомневаюсь, что он потухнет быстро. Сигма поглядел на шар растерянно: потянулся к переключателю, но парень опередил его. — Не включай сейчас, — сказал он, привычно опускаясь напротив. В какой момент это стало его привычным местом, Сигма не знал. — Мне скоро пора. Выключится свет — включи тогда». Сигма и сам не знал, почему послушался. Просто на каком-то новом уровне понял: лучше поступить так, как он просит. Разумеется, можно было забить, включить после его ухода, и Гоголь вряд ли бы об этом узнал и вряд ли бы что-то сделал, но он не стал — дождался выключения света. И уже после, когда его поглотила ежедневная пустота, когда пространство снова схлопнулось и исчезло, он судорожно сжал пальцами пластмассовую ручку от шарика, нащупал кнопку и щелкнул выключателем. Ещё до того, как шар среагировал, до того как в темноте вспыхнули искорки света, он подумал о том, что… Вдруг это всё только шутка? Вдруг он не сработает? Вдруг Гоголь принёс ему неработающий шар — после той истерики, просто смеха ради? Но это была лишь секунда страха, и шарик включился почти мгновенно — зажглись сотни разноцветных огоньков, и темнота отступила перед этим светом — впервые за долгое время отступила в своё время и на своей территории. Впервые за долгое время Сигма почувствовал себя увереннее. И понял, почему Гоголь просил подождать темноты. «— Я уже говорил, Достоевский не разрешил бы фонарь, — объяснил Гоголь. — Но это — просто игрушка. Провода слишком тонкие, от лампочек пожара не будет, да и разбить ты им сможешь разве что спичечный домик. — Я делал спичечные домики в детстве, — пробормотал Сигма. — Я тоже. Правда, скорее это были колодцы… — Сложно сделать крышу, да? Гоголь активно закивал, и Сигма каким-то чудом снова забыл о том, где он и что происходит. Всего на секунду этот разговор показался адекватным, парень напротив — просто приятным молодым человеком, не убийцей даже, а кем-то другим, с кем можно было поговорить о детских развлечениях, выбрать между «макдональдсом» и «KFC», спросить о любимом фильме… Но это было секундное ощущение, просто вспышка, и едва она угасла — реальность навалилась с новой силой. Он был заперт в чёртовой комнате. А парень напротив — лишь надзиратель, который приносил ему перекусить время от времени. — Зачем? — спросил он, поднимая на него взгляд и обхватывая колени руками. Снова становилось тошно — от происходящего и этого давящего чувства в груди. Гоголь улыбнулся — как всегда беззаботно и спокойно, только теперь это не облегчало дела. — А какие могут быть причины, котик? — протянул он. — Или тебе не понравился шар? — Понравился, — нехотя отозвался Сигма. Будто это и так не было ясно из всего произошедшего. — Я не о том. Ты всем пленникам носишь еду и то, что они попросят? — добавил он и сам изумился от того, насколько нагло это прозвучало. Но Гоголь, казалось, был не против: посмотрел на него с насмешливой задумчивостью. — Нет, совсем не всем, — просто сказал он, подтверждая догадку: это не первый такой раз. И помимо него были и другие похищенные люди. — Но что плохого в том, чтобы принести тебе поужинать чего-нибудь если есть возможность? Хотя даже Достоевский говорит, что я тебя балую, впрочем… Не важно, — осёкся он, и снова улыбнулся — как-то отрешённо и странно. — Ты играешь в карты?». Сигма играл в карты. И это стало ещё одной причиной того, что этот вечер стал самым лучшим за всё время его заключения. Наверное, он просто выгорел. Или же так работала человеческая психика — нельзя было перманентно бояться. Нельзя было кричать от ужаса много ночей подряд, в конце концов что-то внутри обрывалось и умирало, в конце концов ему нужен был хоть какой-то перерыв, чтобы не сойти с ума — может потому заговорить с ним было так легко. Может потому было легко чуть улыбаться в ответ на шумные возмущения в ответ на какой-нибудь удачный его ход, может из-за того, что парень приносил ему еду, может… Он не знал, почему. Но в тот вечер что-то изменилось.

***

А потом изменилось снова. И нетрудно было догадаться, из-за кого. Сигма не знал, сколько прошло времени с момента его выхода с работы в ту ночь. Время всё ещё не двигалось, сложно было осознавать, неделя или месяц. Как-то он спросил у Гоголя, но парень только плечами пожал — он не считал, "прости, котик, были другие дела". Но именно из-за Гоголя казалось, что всё это тянется годами — он заходил каждый день, смеялся и шутил, Сигма улыбался и чувствовал, что знает его уже так долго, хотя был уверен, что не прошло и месяца. Гоголь говорил, что ощущает примерно то же самое: шутливо жаловался, что такими темпами привыкнет совсем и не захочет его выпускать, и эти шутки приятным волнением оседали где-то внутри: выпускать. У него ещё был шанс. Впрочем, один Гоголь заходил редко. Большую часть раз они приходили вместе — он и Достоевский, и каждый раз воздух леденел и потрескивал от напряжения в его присутствии, из глубины поднимался страх и даже смех Гоголя казался каким-то отдалённым, изломанным с ним рядом. Достоевский пришёл следующим утром — после того, как Гоголь принёс ему шар. И это, наверное, был самый худший из его приходов: потому что пришёл он один. И когда дверь открылась, открылась совсем не как всегда — не приятная свежесть, не сладкий запах, не весёлый смех или дурашливое приветствие, с которыми приходил к нему Гоголь, а ледяной ветер, тьма чёрных глаз и давящее молчание. Ещё какой-то миг Сигма ждал, что он войдёт следом, всё же придёт, но Достоевский с шумом захлопнул тяжёлую дверь и уставился на него — пусто и нечитаемо. Сигма замер напротив. Хотелось отстраниться, отойти к стене, сделать хоть что-то, но ничего не выходило — снова этот гипнотический взгляд как у змеи, и он снова был добычей, замершей напротив, не в силах пошевелиться. Он не смог. Не смог отойти даже тогда, когда Достоевский шагнул к нему — и от этого на секунду остановилось сердце. Только и хватило сил, что прикрыть глаза, дышать глубоко, «раз-два, вдох-выдох», тише, спокойнее, не позволять себе психануть, представить что-то… Хоть что-нибудь. Что-то «вне», что-то успокаивающее, но ничего не шло в голову, и он попробовал иначе, не пытаться вспомнить, отпустить всё. И подсознание сыграло с ним злую шутку: выкинуло на поверхность взгляд зёлёных глаз, пшеничную чёлку совсем рядом и пальцы в своих волосах, и смутное ощущение защищённости от всего. Сигма не сдержал рваного вдоха, а Достоевский шагнул ещё ближе и прошёл мимо — к его углу, где стоял теперь его шар. Сигма развернулся и увидел, что парень вытащил его из угла, рассматривая нечитаемо и задумчиво. «Это просто игрушка, — вспомнил он слова Гоголя. — Провода слишком тонкие, от лампочек пожара не будет». Он не должен был отнять его. Но… На душе всё равно становилось тяжело от этого взгляда, от того, что он мог сделать, и внезапно… «Если ему не понравится — он накажет его?» — подумал он вдруг и сам удивился таким вопросам. И это был первый раз, когда в присутствии Достоевского он думал не о собственной безопасности. Он даже хотел сказать что-то, как-то объяснить, но мысли метались в голове от паники, совсем не складывались в слова, и он понятия не имел, как может защитить парня, а потом… Потом Достоевский заговорил сам. — Занятно, — только и сказал он, и столько всего было всего в этом слове, что Сигма при всём желании не мог просто пропустить это. Но понять… Понять он тоже не мог. Это было равносильно эху в лабиринте пещер — не понять, откуда на самом деле звук, снова не понять реальность, снова не найти правду. И ничего не сделать. Достоевский ушёл. Чеканным шагом, отшвырнув его шар, молча и отстранённо прошёл мимо, небрежно бросив ему бутылку воды на матрас, и Сигма не осмелился спросить, не забыл ли он оставить еду. Да и… Не подумал даже. В тот момент было не до того. «Занятно» — да что это вообще значит? И, что важнее, не выйдет ли это боком для Гоголя? Как ни крути, он явно нарушал какие-то негласные правила. Неясно было, правда, какие, но что-то подсказывало ему, что точно не следует подкармливать пленников и приносить им подарки. Сигма думал об этом весь день, вздрагивая каждый раз, когда ему казалось, что он слышит шаги за дверью, ожидая его появления, искристой энергии и задорного смеха, но дверь не открывалась ни в этот, ни в последующий день, и это… Что ж, за последнее время это были одни из самых нервных дней, несмотря даже на то, что Достоевский больше не заходил. Благо — воды хватало. Это были ужасные пару дней. В голове роились мысли — мерзкий скоп, и каждая скребёт, и каждая оседает камнем на душе, и каждая первая — о грядущей темноте, и каждая вторая — о нём. Он не знал, откуда у него такие мысли. Пытался рассуждать логически. Вспомнить о том, что эти двое были напарниками. Что Фёдор не сделал бы Гоголю ничего плохого. Что они были заодно, чёрт, да Гоголь даже говоря о своих мыслях говорил «Мы», имея в виду себя и Достоевского — странно поначалу, но Сигма заметил это и понял достаточно быстро. «Мы не знаем». «Мы подумали». «Мы решили». «Мы придерживаемся плана». «Нам понравилось». Сигма пытался рационализировать это. Снова оправдать свои мысли об убийце, но выходило коряво. Что-то вроде: «не будет Гоголя — придётся остаться с Достоевским. Не будет больше смеха и воздуха, ни одного вдоха не будет — только это бесконечное удушье, этот бесконечный страх». Но это была правда лишь наполовину. И… Это не слишком-то утешало. Потому что с Достоевским Гоголь, казалось, покрывался льдом тоже. Постоянно приходил сам не свой после него, и Сигма не знал, что именно происходило, но чувствовал, что упускает что-то важное. В эти два дня — пока его не было — постоянно возвращался к их встречам, пытался экстраполировать происходящее по их разговорам, но не мог сконцентрироваться, и снова перебивало дыхание и подступала паника. Он пытался отвлечься — правда, пытался, но реальность не давала вариантов, а ночь мешала из его снов безумный микс, в котором он и Гоголь — там, снаружи, в глупом местном ресторанчике, в котором он часто бывал в детстве, и всё вокруг так правильно и привычно — это место, и Гоголь напротив, снова смеётся, вот только этот смех отдаёт чем-то не тем, и они снова оказываются в подвале, и Достоевский — «Боже, только не опять» — наставляет на него оружие и смотрит своим тёмным, немигающим взглядом. Он не помнил, что происходило дальше, но просыпался несколько раз за ночь с твёрдым ощущением того, что этот сон повторяется из раза в раз, вспоминал широко распахнутые зелёные глаза из своего сна и засыпал назад, пытаясь понять, сколько раз проживает этот момент и сколько ещё будет длиться это безумие. Времени в комнате не существовало, но Гоголя не было слишком долго — это он ощущал уже на каком-то новом уровне.

***

Он пришёл ближе к ночи второго дня, впервые — после того, как погас свет. И по каким-то причинам ещё до того, как дверь открылась, Сигма знал, что это он, хотя входил парень на этот раз совершенно иначе: осторожной, лёгкой поступью человека, не желающего быть замеченным. Наверное, впервые входил так. Сигма не сказал ему об этом, да и сам понял только после, но у него отлегло от сердца, когда он снова его увидел. Впрочем, беспокойство снова пустило в нём корни, стоило парню приблизиться достаточно для того, чтобы голубоватый свет от шара осветил его лицо, на котором тенью пролегла усталость. — Прости, котёнок, у меня были дела, — протянул он, и впервые сел не напротив, а рядом, на матрас почти что плечом к плечу и Сигма настороженно замер, не ожидая подобного. Впрочем, замер он совсем не от страха — от неожиданности, а парень молча потянулся и облокотился спиной о стену, устало прикрывая глаза. Хотелось извиниться, сказать о визите Достоевского и спросить, что были за дела, но смутное ощущение подсказывало: нет, он не хочет этого знать. Он помнил их встречу. И… Что ж, может он был лицемером, но он не хотел спрашивать и подтверждать догадки. Пока они не обсуждали этого — могли общаться нормально. Можно было закрыть глаза, обмануть собственное подсознание, выбросить из головы всё ненужное и чувствовать с ним рядом защиту, а не страх. Лицемерно? Да. Мерзко? Возможно. Явно неправильно ли это по отношению к той девушке, что убил Гоголь и на смерть которой он теперь закрывал глаза в угоду собственному удобству? О да. Хотелось ли ему терять смутный образ тепла и спокойствия? Нет, явно нет. — Прости, — сказал он, поворачивая к парню голову. Так близко, так странно в этом полумраке. Как-то неправильно было смотреть на него так близко. Потому что вмиг всё стало куда более чётким: длинные ресницы, пшеничные прядки, падающие на лицо, которые даже на вид были очень мягкими, скулы и тени, которые пролегли под глазами за то время, что его не было — кажется, он правда устал. — Никогда не извиняйся за то, в чём твоей вины нет, котёнок, — посоветовал Гоголь, не открывая глаз. Сигма замолчал и задумался. Подумал — даже если его вины не было — что-то у них точно произошло. Что-то, из-за чего его не было эти пару дней. Что-то, в чём «не было его вины». Он хотел спросить об этом, но Гоголь заговорил сам. — Достоевский считает, что быть по-настоящему свободным можно только тогда, когда умеешь контролировать себя. Не в отсутствии контроля, — сказал он, и Сигма снова повернулся, но парень всё ещё не открывал глаз — так и лежал, откинув голову на стену, не спросил бы — можно было бы подумать, что спит. — А ты как думаешь? — Что контроль — не свобода, — пробормотал Сигма, несколько сбитый с толку такими вопросами. Гоголь вздохнул. Медленно приоткрыл глаза и открыл ладонь, на которой внезапно обнаружился крохотный белый кружочек. Сигма сидел в этом подвале достаточно для того, чтобы понять, что это: таблетка. Достоевский часто предлагал их парню, но ни разу он не видел вот такого — чтобы Гоголь смотрел на неё задумчиво и тяжело. Впрочем, смотрел он недолго: ещё до того, как Сигма успел открыть рот и среагировать, ловко подкинул маленький кружочек пальцами, заставляя его пролететь полукруг в воздухе, и подхватил губами. — Эй, что это? Что ты съел сейчас? — насторожился Сигма: он не знал, что происходит, но неприятное предчувствие не отпускало. Что-то внутри, что подсказывало: нельзя это так оставлять. Интуиция или внутренний голос — в такое он верил, и если что-то подобное действительно существовало, оно всеми силами сигналило о том, что просто пропускать это нельзя. Но Гоголь не ответил — так и продолжил сидеть с закрытыми глазами, и Сигма не стал особо напирать — пусть так. Не важно. Ему было достаточно того, что он вернулся, что не нужно снова быть одному. Они помолчали ещё немного. Через несколько минут Гоголь поднялся, стянул с плеч рюкзак. Звякнула молния — и на свет из-под неё показались ещё несколько бутылок воды, пачки печенья, сэндвичи в герметичных упаковках и снова яблоки. Всё это парень вывалил ему на матрас. — Меня не будет несколько дней, — ответил на непонимающий взгляд он, останавливаясь напротив. Зелёные глаза смотрели как-то по особенному внимательно, без привычной весёлости. — У меня есть ещё дела. Фёдор принесёт завтрак вместо меня, можешь не волноваться об этом. Если не принесёт — этого должно хватить, — сообщил он, по-видимому отлично понимая манеру ухода за пленниками Достоевского. Но сейчас совсем не это было важно. — Ты уезжаешь? Что ты будешь делать? — спросил Сигма, вскидывая на парня взгляд: напряжённый и взволнованный. Гоголь поморщился как от зубной боли, дёрнул головой как-то нервно, по-птичьи, и, хоть и постарался убрать это выражение почти сразу, всё же сохранил его достаточно для того, чтобы Сигма успел заметить. — Я не уезжаю, — сказал он, снова опускаясь на матрас рядом (Сигма предусмотрительно отставил продукты подальше), — но у нас… У меня есть дела. У меня не будет времени зайти. — Ты… — Сигма почувствовал, как жжёт горло. Это нужно было спросить. Он должен был, ему нужно было узнать прямо сейчас. — Ты убьёшь ещё кого-то? Гоголь сжал пальцами переносицу, устало жмурясь — Сигма по себе знал этот жест как жест очень уставшего человека. Сам временами сидел после работы в таком же состоянии, тёр переносицу и пытался найти силы для того, чтобы вернуться домой. — Нет. Наверное. Не знаю… Не знаю. — пробормотал Гоголь и вдруг поднялся — так же внезапно, как сел рядом. Мотнул головой, и снова включил свою задорную энергию, которая теперь, в темноте и на фоне всего прочего отдавала неврозом. — Мне пора. Увидимся, котёнок. И исчез также внезапно, как появился — выскользнул за дверь, в тёмное, пустое пространство и тьма поглотила его почти мгновенно. На этот раз он даже не стал думать о том, что там снаружи и о том, существует ли наружность в принципе, что ему делать и как туда попасть, нет. Он думал о том, что с одним из его похитителей что-то происходит. И по какой-то причине ему нужно было понять, что.