Жить

События далее слились в один сюрреалистичный сон — без начала и края, плавное ожидание чего-то, чего он не мог даже представить. В голове тянулась высокая, неприятная нота, вспыхнувшая в сознании с уходом Гоголя и не оставляющая его первые сутки. На вторые не становилось легче: нота тянулась чем дальше тем тяжелее, и вместе с ней натягивалась струна его терпения, сама реальность растягивалась и заострялась. Сигме казалось, что он погружается на дно: медленно-медленно опускается вниз, под толщу воды. Где-то сверху ещё клубился свет, был виден расплывчатый клочок солнца, по краям смыкалась и давила темнота, но это было уже не важно — и совсем не страшно было опуститься на дно и переждать в тишине и покое, продлить этот вязкий сон до его возвращения. Казалось, реальность сломалась снова: впервые тогда, в ту ночь, и теперь снова, как-то совсем неправильно. Стены перестали давить, темнота перестала пугать — как-то так вышло, что-то произошло и страх закончился, словно вместе с уходом Гоголя ушли и все прочие чувства, мысли и волнения. Затишье. Он много думал об этом после и пришёл к выводу, что именно тогда, в ночь ухода Гоголя, тогда всё закончилось, словно парень забрал с собой что-то важное, словно именно искренний смех и весёлый огонь зелёных глаз были тем, что питало его на протяжении всего этого кошмара. Поэтому его уход на последующие несколько дней поместил его в режим странного, мутного сна. Реальность смазывалась, он ходил кругами по комнате вне времени, чувствовал под пальцами шершавую, прохладную поверхность стен, заставлял себя пить, и ждал. Иногда ему казалось, что он слышит шаги снаружи — но никто не приходил. Это не вызывало ни страха ни облегчения — он думал даже о том, что это мог быть Достоевский, но и это (по крайней мере до его прямого появления) не вызывало особо чувств. В мыслях тоже было тихо: в голове крутилась какая-то глупая песенка из прошлой жизни, только подчёркивала абсурдность ситуации, он мурлыкал себе под нос прилипчивую мелодию и чувствовал, что сходит с ума. Лежал в полудрёме и подсознание подкидывало картинки из прежней жизни. Дом. Работа. Кофейня на углу у дома. Кот, который крутился всегда у двери его квартирки и которому он время от времени приносил пачки сухого корма из магазина. Теперь, на границе реальности и сна, почему-то думал о том, что наверное мог взять его себе — точно ведь мог, пусть бы жил под крышей, зря он проходил мимо, может именно поэтому… Может поэтому он заслуживал происходящего — потому что постоянно упускал мелочи, проходил мимо бездомных котов, недостаточно оставлял на чай, прогуливал пары. Всё это, такое нелепое и абсурдное крутилось в голове пока он засыпал, но и со сном не становилось лучше. Сонное безумие надвигалось плавными волнами: он вспоминал все мелочи в своей жизни, все ошибки, всё то, что могло бы привести к такому исходу, забывалось всё хорошее и приходил к очевидному итогу: может быть он и заслужил. А потом сознание вспыхивало яркими искрами — и в голове всплывали картинки другого рода, карты в тонких пальцах, заразительный смех от собственных шуток, а потом — снова в тень, нервные жесты и синяки под глазами от усталости. Сигме картинка не нравилась и он стремился прекратить, увести мысли скорее прочь и не понимать, не думать о том, что могло так его утомить, откуда усталость и нервные жесты, не позволять себе и мысли о том, чем он занимается и к чему это приведёт. Ведь… Так не хотелось терять свет. Или, по крайней мере то, что больше всего походило на него в этом кромешном мраке.

***

Несколько дней прошли незаметно. На самом деле он и не почувствовал движение времени, словно туман, который расползался в сознании всё это время загустел и застыл. А потом всё сломалось разом — рвануло вперёд, затопило, погребло под собой смертельной лавиной событий. И рычагом для её срыва стали тихие шаги за дверью. О, он сразу понял, чьи это шаги. Сердце не успело забиться в предвкушении, он не успел понадеяться и разочароваться просто потому, что сразу понял — не его человек, не его шаги, это не Гоголь. И не успел даже испугаться. Достоевский вошёл как всегда — с ощущением холода и пришедшим ознобом. Скрипнула дверь, медленно опустилась ручка — Сигма видел детали, резкие смены кадров как на старой плёнке — единственную возможную реальность при нём, смотреть и видеть только части, чтобы не сойти с ума от этого взгляда, от его холода. Подошвы чёрных армейских ботинок, оставляющих после себя мокрый след на бетонном полу — видимо снаружи шёл дождь. Руки, расслабленно засунутые в карманы расстёгнутого пальто. Взгляд, задумчиво блуждающий по пространству из голых серых стен. Бесстрастный, ни на чём не останавливающийся, ищущий… Что он искал? Достоевский шагнул к нему — и Сигма снова не сдержался, вжался спиной в свой угол, мгновенно превратился в испуганную добычу, но… Фёдору, казалось, и дела не было: холодный взгляд не остановился на нём, соскользнул мельком как по предмету мебели. Парень наклонился — Сигма не сдержался, опустил взгляд, слушая своё колотящиеся сердце — снова, глупости, конечно, но это всё ещё работало так. Достоевский был слишком близко — чувствовалось его дыхание, Сигма видел ворсинки на его пальто и маленькие капли дождя на них, изгиб ключиц под лёгкой футболкой (кто вообще носил такое под пальто?), маленький шрам на шее, и всего этого было так много, и высокая, тянущаяся нота ожидания развязки перешла на какую-то новую частоту. Но в тот момент, когда он готов был сдаться, не сдержаться и закрыть глаза, всё и закончилось — парень протянул руку, ловко исследуя пространство между матрасом и стеной, нашёл что-то и отпрянул. Только после этого — когда Достоевский с его аурой чёрной дыры отстранился и перестал поглощать его пространство, получилось выдохнуть, отмереть и поднять взгляд. Подумать. Попытаться понять, потому что — он видел, что-то происходило. И парень не собирался уходить — так и стоял напротив, задумчиво и отстранённо рассматривая что-то, зажатое между пальцев. Сигма присмотрелся — но всё равно ничего не понял, да и сложно было понять, когда в голове всё ещё шумело от пережитой паники, когда так и не удалось успокоить гремящее сердце. — Что… Это? — прохрипел он, и сам удивился, как тяжело дался ему вопрос — не от страха даже, и он вдруг понял, что не говорил ни слова за эти несколько дней без Гоголя. Наверное поэтому связки покрылись шипами, наверное поэтому и вышло так странно. Достоевский даже не посмотрел на него, хотя вопрос услышал наверняка — губы дрогнули в подобии улыбки, он поднял руку, всё ещё сжимая что-то между большим и указательным пальцем. И Сигма вдруг понял, понял, что уже видел это не раз — крохотную белую таблетку, и воспоминания об этом неприятно кольнули что-то внутри. Он видел её столько раз во время их приходов с самого начала. «Конфетка», да? Пальцы Достоевского, соскальзывающие в приоткрытый рот Гоголя — не пошло даже, но как-то неправильно от того, с каким извращённым послушанием Гоголь принимал их каждый раз вместе с таблеткой. Тонкие паучьи пальцы самого Гоголя, которыми он игрался с «конфеткой» прежде чем отправлять в рот даже без указаний, даже когда они были одни — и много раз после хмурился и дёргал головой. Даже последний раз, когда он выглядел таким уставшим, но всё равно… И теперь одна из этих постоянных его таблеток почему-то оказалась здесь, в его комнате, и Сигма не мог понять, как она там оказалась и когда Гоголь мог её обронить. — Это? — Достоевский чуть склонил голову, и его неживая улыбка отлично сочеталась сейчас с этим голосом, отстранённым и прохладным. —  Бунт. Забавно. Сигма промолчал, хотя сердце снова тревожно сжалось от беспокойства — «забавно» от Достоевского таковым не казалось, от него веяло опасностью и угрозой, и он снова не знал, за кого стоит опасаться больше. Да и Достоевский не стремился ничего пояснять, развернулся и отправился на выход, но у самой двери вдруг остановился снова — развернулся и оглядел комнату, зацепился взглядом за светодиодный шар, яблоко и бутылку воды — всё, что осталось от прошлого прихода Гоголя. — Он слишком разбаловал тебя, — вынес вердикт он. — Занятно. Посмотрим. И больше уже ничего не говорил, ушёл молча и насовсем, только вот этот уход не принёс привычного облегчения — от этого «забавно» и этого «посмотрим». Слова, брошенные, может, просто так, остались в комнате, повисли в разом загустевшем тумане ожидания, и существовать в этом пространстве стало ещё тяжелее, и стало ещё тяжелее дышать.

***

Достоевский вернулся вечером следующего дня перед самым отключением света — когда у него уже не было яблока, когда бутылка с водой опустела наполовину, и Сигма весь день чувствовал себя уставшим и слабым — кружилась и болела голова, от резких подъёмов темнело в глазах, и отсутствие нормального питания сказывалось очевидно и совсем неприятно. Поэтому даже бояться в полную силу не выходило нормально — он лишь отшатнулся от открывшейся двери, да так и замер посреди комнаты, глядя на вошедшего парня со смесью непонимания и страха, потому что Достоевский пришёл не один, и прежде чем Сигма успел что-то понять или подумать, втащил в комнату… Тело. Так легко словно это и не человек был, вволок за воротник куртки, бросил посреди комнаты, и Сигма с облегчением понял, что за ним не остаётся следа крови, да и видимых ран нет, но внутренности всё равно сковало от ужаса при виде бессознательного тела. — Он жив? — только и спросил Сигма, и даже глаза на Фёдора поднять не смог, не смог оторвать взгляда от тела мужчины на полу. — Пока — да, — туманно откликнулся парень, и на этот раз в его голосе явно просвечивалось что-то ещё, только Сигма при всём желании не мог сосредоточиться сейчас и понять, слишком сильно ломалась реальность. — Но в твоих же интересах исправить это до того, как он очнётся. Сигма моргнул, поднял голову, встречаясь застывшим взглядом с холодным и отстранённым взглядом напротив. — Гоголь считал тебя очень правильным, — пояснил Достоевский. — Не знаю уж, откуда в нём это. А это, — равнодушный кивок на тело, — наш новый постоялец. Он немного не в себе, на нём три изнасилования и убийство. Ещё два — не доказаны. Так что в твоих интересах придумать что-то, пока у тебя есть шанс. — Ты хочешь, чтобы я убил его, — понял Сигма, проглотив ком в горле. — Ну что ты. Ты же Котёночек. Такой правильный, — отозвался Достоевский и на этот раз Сигма даже на волне всего этого ужаса уловил явный сарказм. А от «Котёночка», сказанного с явным намерением передразнить Гоголя, его и вовсе передёрнуло. Потому что никогда, никогда он так не говорил. А потом, слишком поздно, но до него кое-что дошло. Как раз в тот момент, когда Достоевский скрывался за дверью, он вдруг понял нечто, что разом перекрыло всё происходящее, даже факт нахождения в одной комнате с телом маньяка, который мог очнуться в любой момент. — Погоди, в смысле «Считал»? — не понял Сигма, бросаясь следом за ним к закрывшейся двери. Конечно, не успел, Достоевский ушёл, но это внезапное осознание, это прошедшее время, этот контекст заставили его кинуться к двери вслед за самым страшным своим кошмаром, несколько раз ударить кулаком закрывшуюся дверь, контекст перебил дыхание и переломил реальность. — Считал? Что это значит? Эй! Что ты имеешь ввиду? — заорал он, но задохнулся воздухом и закашлялся с непривычки, голова закружилась ещё сильнее от переизбытка кислорода и он осел на пол, зажимая рот руками, стараясь успокоиться хоть как-то, не психовать, не… думать. Нет-нет-нет, это не так, это неправильно, нет, он просто ошибся. Не думать. Хватит. Уже позже он понял, что потратил слишком много времени на эту нелепую истерику — когда погас свет, когда голова разболелась ещё сильнее, когда он попытался дойти до спасительного шара со светом, но случайно задел ногой тело и шарахнулся в сторону, рухнул на пол и снова потерялся в пространстве от паники, только с третьей попытки смог найти шар и включить свет, только тогда он понял, что потерял слишком много времени. «Убийство и три изнасилования» — так сказал Достоевский. (А ещё сказал «считал» о Гоголе, но нет, нет, заткнуться и не думать, не начинать снова). Сигма смотрел темноте на бессознательное тело и думал о том, что час назад бы всё бы отдал за то, чтобы увидеть хоть кого-то ещё, не быть одному, с кем-то поговорить, но… Сейчас так хотелось остаться одному. Он смотрел на лицо мужчины и думал о том, что, наверное, и без комментариев Достоевского относился бы к нему с подозрением — таких людей встречаешь в неблагополучных районах, от таких уходишь на другой конец улицы и судорожно сжимаешь баллончик пальцами, встречая такие компании. И дело было совсем не в комментариях Достоевского, нет. Но эта неаккуратная щетина, стрижка почти под ноль, морщина на лбу, опущенные уголки губ или что-то ещё, но что-то отталкивающее было в его лице, и Сигма знал, что понял бы это и сам — часто встречал подобных людей на работе, знал, что к чему. И теперь был заперт с таким человеком и ремаркой об убийстве и трёх изнасилованиях. Сигме понадобился ещё час на то, чтобы успокоиться и собраться с духом. Только тогда он смог отлипнуть от стены, сползти с матраса, и осторожно, как кот, двинуться к центру комнаты. На мужчине была потрёпанная серая куртка, кофта и джинсы, и первое, что приходило в голову — не стоило оказываться в комнате с маньяком, если у него было оружие. И второе — Достоевский был из тех, кто вполне мог это оружие оставить. Догадка подтвердилась почти сразу — в первом же кармане обнаружился нож, во втором — кастет, в третьем — ключи. Сигма чувствовал, как колотиться сердце и подозревал, что не покрась он волосы до этого, вышел бы седым после таких приключений, но продолжал — и осмотрел всё, что смог до того момента, как парень шевельнулся и заставил его шарахнуться назад от ужаса. «Ага. Ага. Нож, кастет, и ключи», — думал он, пытаясь собраться и взять себя в руки, успокоиться, понять, что делать. Очевидно было одно — их нужно было спрятать, вот только мест особо не было — и Сигма засунул всё это в щель между матрасом и стеной, откуда Фёдор вытащил таблетку Гоголя. Особенно странно было прятать ключи — Сигма замешкался, вертя их в руках, и снова подумал почему-то о том, что и у него был дом. У маньяка — наверняка какая-то квартира, может с котом, собакой или семьёй, может у него есть соседи. Может они могли даже пересекаться, проходить друг друга на улице и никогда бы не встретились, и он бы не обратил на него особого внимания, не узнал бы об убийствах и прочем. Как и с Гоголем, который мог быть просто красивым парнем с его работы, универа или улицы, на которого приятно смотреть, с которым хотелось смеяться, от которого не ждёшь ничего такого. Сигма сидел с ключами и думал о том, что каждый встречный — куда больше, чем он думал до этого. Думал, сколько таких маньяков проходит на улице. Думал столько разных и абсурдных вещей, так не к месту, так долго. А ещё думал о том, что наверное мимо Гоголя он не прошёл бы просто так. Маньяк приходил в себя — это стало совсем очевидно, когда Сигма услышал шорох за спиной и, всё же спрятав ключи, развернулся к нему лицом, занимая самое выгодное место в этом подвале: в углу, спиной к стене, всегда держа его на виду и готовясь… К чему-то. «Может удасться договориться, — без особой надежды думал он. — Может вместе мы сможем выбраться». Он думал об этом всё то время, что маньяк приходил в себя. Что люди ведут себя как угодно в кризисных ситуациях. Что может быть что-то выйдет иначе. Может получится. Может быть и выйдет так, что Достоевский, сам того не желая, оказал ему услугу, может удастся выбраться и забыть об этом кошмаре. Это и многое похожее крутилось в голове, пока он сидел напротив, не сводя настороженного взгляда с лежащего человека, подмечая малейшие движения — пальцев рук, дрожь век, изменяющиеся дыхание, и вспоминал о том, как приходил в себя сам, после того, как Гоголь накачал его чем-то в ту ночь, и снова вспоминал Гоголя, но думать о нём было опасно сейчас и он старался уводить мысли прочь. Снова шорох — всё больше движений, и человек открыл глаза, приподнялся на локтях, плывущим взглядом обводя комнату и… Ещё до того, как он повернулся, ещё до того как посмотрел на него, ещё до того, как, шатаясь, поднялся, Сигма почему-то понял, что он не сможет с ним договориться. А потом, когда встретился взглядом с его — совершенно неосознанным, тёмным и пустым, понял окончательно, что всё выйдет гораздо хуже, чем он себе представлял. Он был накачан чем-то — это было ясно с самого начала. Видно по расфокусировке, отсутствующему взгляду и дезориентации в пространстве. Сигма был почти уверен, что он под чем-то. Наркоманов на работе он, конечно, не видел — работал в элитном казино, охрана не пускала никого, кто мог бы навредить или распугать посетителей, но видел иногда в городе. Потому на самом деле понятия не имел о возможностях и видах наркотиков. Но хуже всего было то, что Достоевский наверняка знал, что делает — и это Сигма тоже понял сразу. И когда маньяк поднялся, и встретился с ним взглядом, в котором не было ничего от человеческого сознания, за секунду до того, как он шагнул к нему, Сигма понял, что Фёдор наверняка так и планировал. Понял, что никто бы не дал ему компанию, с которой можно взаимодействовать или договориться, ему бы не дали шанса выбраться, ему бы не дали просто так нож и кастет, и всё, что происходило теперь — не более, чем игра Достоевского, в которой он запустил в клетку к мыши змею. Правда, вручил жертве оружие, но дела это не меняло — и когда человек качнулся к нему, Сигма вдруг понял, что нет, он не оправдает ожиданий Фёдора, он не сможет защищаться, он не убьёт чтобы выжить, нет-нет-нет. — Давайте… Поговорим, — выдавил он, дыша загнанно и тяжело, плавно перемещаясь из своего угла вдоль по стене — прочь от спрятанного оружия, может быть удастся убежать, может можно иначе. — Погодите, давайте… Мужчина хлопнул себя по карману — и даже в полумраке Сигма понял, что он ищет — нож, который теперь лежал за матрасом. И он не хотел знать, что маньяк сделает, когда не обнаружит его. Выход нашёлся сразу — один взгляд на дверь в ванную, которая, конечно, не запиралась, но которую можно было удержать и закрыть. Но мужчина очевидно проследил его взгляд, и когда Сигма рванул от стены к двери, понадеявшись на то, что в таком состоянии маньяк его точно не догонит и он успеет за пару секунд добраться до безопасного пространства и запереться. И даже не осознал последующих нескольких секунд, не успел среагировать, как уже оказался на полу от удара маньяка, оказался прижат его весом к холодному полу, ничего не успел — и почувствовал только пальцы, удерживающие его за волосы, его вес и холодную ладонь под своей майкой. А дальше — пустота. Не было больше чувств, не было даже страха, не было просьб и криков когда он собрал все оставшиеся силы и вывернулся, когда получил по лицу, снова оказался прижат к полу, когда ледяная рука сжала его горло, когда вторая рванула его майку он подумал только о том, что всё равно выживет. Может будет сложно и больно, может всё изменится, но он выживет. Но когда маньяк ударил его снова, заставил развернуться, когда щёку обожгло холодом бетонного пола, он почувствовал, что истратил все силы на эту короткую борьбу, у него только и осталось, что одно имя, последняя мысль, которую даже не хватило сил озвучить — просто то, что вспыхнуло в сознании перед тем, как отключиться. «Гоголь». И кажется реальность сломалась снова — потому что вдруг отозвалась, потому что случилось именно то, что должно было: дверь даже не открылась — распахнулась, и со своего места Сигма успел увидеть чёрные кеды, джинсы с брызгами грязи, словно парень бежал, и рюкзак, выпавший из тонких пальцев на пол. А потом всё случилось слишком быстро: Гоголь оказался рядом в один шаг, Сигма почувствовал, как тяжесть чужого тела, придавливающая его к полу, исчезает, а после — три раската грома, на несколько секунд оглушившие его, оказавшиеся тремя выстрелами, и все — в грудь маньяка. За звоном эха в голове Сигма не услышал перезаряжающего щелчка, за которым последовали ещё два — у Гоголя кончились пули. Он даже не сразу понял, что произошло, не осознал убийства, в этой изломанной реальности просто не понимал, как реагировать, и когда сел на полу и поднял на него глаза, натыкаясь на сбитое дыхание Гоголя и горящее беспокойство в смеющихся прежде глазах, капли воды, стекающие по волосам, почему-то подумал о том, что парень, кажется, и правда очень торопился. Наверное бежал через дождь. И больше ни о чём не думал. И когда Гоголь наклонился, сгребая его в объятия, когда — «Тише, Котёнок, всё хорошо», когда прижался щекой к тёплому плечу всё ещё ничего не понимал, и в голове гремело от грохота выстрелов, сердце постепенно успокаивалось от тепла, а ощущение ледяных ладоней на его коже забывалось, сменяясь его приятным теплом, он всё никак не мог понять происходящего. А потом всё накатило разом — все чувства, страх, беспомощность, это мерзкое ощущение от чужих прикосновений, паника, облегчение от того, что Он пришёл и здесь, всё ещё живой, такой тёплый, здесь и спас его — всё это вырывалось наружу рваными вздохами и всхлипами в его плечо. Гоголь дышал спокойно и тихо, прижимал его к себе и молчал всё то время, что продолжалась эта вспышка эмоций, и Сигма с нервным истерическим весельем вспоминал о том, что это не первый такой раз, да, такое точно случалось прежде — тогда, в самый первый раз, и почему-то это срабатывало, эмоции отпускали, страх отступал, подавляемый его теплом и чувством защищённости. И теперь тоже — слёзы отступили, но отстраняться не хотелось, пока нет, и ещё некоторое время он просто лежал лбом на плече Гоголя, пытался дышать и позволял парню обнимать себя. — Я думал ты умер, — выдавил он. — Да, Котёнок, я знаю, — отозвался Гоголь с коротким вздохом. — Достоевский сказал… — Я знаю. — А потом этот человек, и он… — Всё в порядке, — сказал Гоголь и Сигма всё же поднял голову. Хотелось посмотреть ему в глаза, убедиться, что-то понять и поверить в это. Увидеть это «всё в порядке». Сигма смотрел на него и понимал — он, это был он, и всё было хорошо, он был здесь, жив, он спас его, он… Сигма моргнул, медленно повёл головой в сторону маньяка, но Гоголь предугадал это — тёплые ладони опустились на его щёки, удерживая мягко, но решительно. — Не смотри, Котёнок, — сказал он. — Не нужно. Сигма поглядел ему в глаза и сглотнул, медленно кивая. Только теперь подумал о том, что тоже не хочет видеть этого. Только теперь начал осознавать количество выстрелов, саму суть убийства. — Послушай меня, ладненько? — попросил Гоголь, глядя ему в глаза твёрдо и внимательно. — Сейчас не разворачиваешься, спокойно идёшь в ванную и прикрываешь дверь. Я приберусь тут. Согласен, м? Сигма, всё ещё с трудом осознающий происходящее, залип на секунду, но всё же кивнул — так будет лучше. Не хотелось отстраняться, терять это тепло и отправляться в ванную, но он смутно понимал, что нужно разобраться сейчас. Но подняться удалось только с поддержкой Гоголя — мышцы казались ватными после всего произошедшего, руки всё ещё потрясывало, и в ванной он просто опустился на пол, роняя голову на колени, позволяя парню разбираться с этим самостоятельно. Несколько раз Гоголь заходил, включал воду и выжимал что-то в ванну, советуя ему не смотреть и отправляясь назад. Сигма не знал, сколько времени прошло и как ему это удалось, но к тому времени как парень пришёл в очередной раз и разрешил выходить, никакого трупа в комнате не оказалось. Пол был влажным и холодным, но в темноте не было видно крови. — Всё нормально? — уточнил Гоголь, и Сигма медленно кивнул, нервно сжимая пальцами ворот майки — маньяк порвал её, когда потянул на себя, потом он сам заляпал её кровью из разбитого носа. Гоголь вздохнул, послав ему ещё один долгий взгляд, и отряхнул ладони. — Сними её, — посоветовал он, кивая на его майку. Сигма молча опустил глаза, но всё же послушался — нервно стянул разорванную вещь, передал парню. Гоголь кивнул, отбросил её к рюкзаку, а потом чуть отстранился и стянул через голову байку, протягивая ему. И это было до того странно, что как-то легко увязалось в новую изломанную реальность. Байка была приятной на ощупь, мягкой и широкой, она сохранила его тепло, и Сигма почувствовал себя совсем дико неправильно от того, насколько ему понравилось это ощущение. — Мне жаль, что так вышло, Котик, — говорил Гоголь, оставшийся теперь в одной майке, выкладывающий из рюкзака новую еду, на которую Сигма даже не смотрел теперь — есть не хотелось. — Я поговорю с Фёдором, он не будет больше так делать. Кстати о времени: как ты провёл дни? Нашёл развлечения помимо наших партий? Уверен, ты совсем не умеешь развлекаться без меня… — Останешься сегодня со мной? — неожиданно для себя попросил Сигма, вскидывая на него взгляд. Гоголь, уже включивший свою привычную шутливую волну и не ожидающий ничего подобного удивлённо замолчал и развернулся к нему. — Не могу, милашка, — сказал он, чуть подумав, и Сигме показалось, что в его голосе промелькнуло реальное сожаление. — Мне нужно поговорить с… Мне нужно уйти. Сегодня. Но завтра я вернусь. Сигма промолчал. Не хотелось, чтобы он уходил сегодня. Не хотелось оставаться одному, но просить снова не стал — не было сил, и он молча поднялся вслед за парнем чтобы проводить его до дверей, наверное, впервые за всё своё заключение здесь. — Я приду завтра. Ладненько? — повторил Гоголь так, словно спрашивал у него разрешения. Словно у него вообще был выбор. Сигма посмотрел на него молча и растерянно — он всё ещё не верил до конца в то, что всё это происходит, а секунду спустя перестал верить и вовсе. Потому что Гоголь, до этого успевший достать ключи и прокрутить их в замке, не ушёл как планировал — вдруг развернулся, и Сигма не успел ничего понять, не успел ни о чём подумать, почувствовал только тёплую ладонь на своей щеке, а уже через секунду — мягкие губы на своих губах. И вдруг стало совсем не важно, реально ли всё происходящее или нет — Гоголь целовал его, повышая градус абсурдности ситуации до максимума, Сигма чувствовал растекающееся в груди тепло, тёплые ладони на своих щеках, сжимал пальцами его майку и подавался навстречу, и сердце снова грохотало в груди, но уже не от страха — от чего-то совсем нового, пусть странного, но определённо лучшего из всего, что происходило с ним в последнее время. А потом Гоголь разорвал поцелуй — так же резко, как начал всё это. Сигма приоткрыл глаза, судорожно облизывая губы и встретился взглядом с ним — казалось, таким же растерянным и поплывшим. И понял, что кажется, даже сам парень не понял, что сейчас произошло. Он всё ещё не отстранился — растерянно поглаживал большими пальцами его щёки, да и сам Сигма не спешил отпускать парня: сжимал пальцами его футболку, боясь зайти дальше, коснуться и… Он не знал, чего боялся на самом деле. — До… Завтра, — выдавил улыбку Гоголь, и скрылся до того, как Сигма успел ответить. Сигма ещё долго стоял перед дверью, глядя ему вслед. А потом лежал в темноте и не думал о маньяке и всём том, что могло с ним случиться, нет. Не думал о Достоевском. Он думал о том, что мир, да и он сам, похоже, сошёл с ума окончательно — потому что губы горели от поцелуя, а сердце никак не могло успокоиться. Потому что в его байке было уютно и тепло, она пахла им и давала ощущение безопасности. Потому что Гоголь сказал, что придёт завтра и… Потому что теперь ему хотелось ждать завтра.