Жить

Он всегда знал, что миру нельзя доверять. По многим параметрам — но худшим из них всегда считал относительность времени. Тем уж более теперь. Потому что Гоголь сказал — «Я приду завтра», и Сигма верил, что так оно и случится, вот только реальность откровенно издевалась, тянула ночь в сотни раз дольше, и «завтра» Гоголя всё не наступало. И на этот раз дело было даже не в темноте и подвале — он множество раз до этого замечал подобное: ну разве не тянется скучная пара или тяжёлая смена на работе в тысячи раз дольше, чем должна была? Положенные десять часов расслаивались едва ли не на сутки, и пока ты был в них — всё стояло на месте, никаких тебе движений в концу — несправедливо. Или же противоположный пример: выходные пролетали всегда так быстро именно потому, что были приятны. Всегда. И вчерашний их поцелуй — разве это было нормально, что он длился всего один миг и прервался так быстро? А ночь ожидания после оказалась такой длинной… Сигма, хоть это было ему и не свойственно, злился на время, на Гоголя и на себя, ходил из угла в угол, то и дело прикусывая губы, на которых всю ночь держался след от поцелуя, и пытался понять, нет, хоть подумать… Что же всё-таки вообще происходило. Выброшенный на берег ожидания он не находил себе других дел — только попытаться разобраться, разложить по полочкам, рационализировать. И уже на первом этапе возникали проблемы. Потому что… Он всё ещё не понимал, что произошло. И попытки разложить всё по фактам вызывали только больше вопросов и выглядели в его голове примерно следующим образом: Факт первый — он оказался свидетелем убийства и был похищен двумя маньяками (тут пришлось сделать над собой усилие, потому что за последнее время маньяком Гоголя он совсем не называл, это казалось чем-то не совсем правильным, но других определений у него пока не было). Факт второй — его заперли в бетонной коробке условия в которой были откровенно… Так себе. Факт третий — Гоголь всё же пытался сделать как лучше: приносил ему еду, разговаривал и даже играл с ним в карты, позволял хоть ненадолго вспомнить о том, что в жизни могут быть нормальные моменты. Четвёртый факт — Гоголь защитил его. Не только в этот, последний раз, но и в принципе — всегда. Во время приступов страха, от темноты, он подарил ему шарик и оставил байку, он действительно помогал, хотя был совсем не должен. Ещё один странный факт, на котором психика как-то ломалась — он его поцеловал. И самый странный факт… Кажется, Гоголь ему очень нравился. Да, возможно это было не самое правильное слово в такой ситуации, может нужно было говорить как-то иначе, но врать себе он не привык и не хотел. Он не психовал бы так из-за возможной смерти малознакомого человека. Он бы не ответил на поцелуй, и разве не должно было бы быть как с тем, настоящим маньяком — страх и отвращение от одной мысли, если бы он ему не нравился? Да, это было странно и так не должно было происходить, и да, он всё ещё отлично помнил определение «стокгольмского синдрома», но разве это было хоть сколько-то важно? Даже если понравился ему Гоголь из-за защитных механизмов в психике, разве не так работали симпатии в принципе, разве не влюбляются люди в тех, кто похож чем-то на их первую любовь, разве не ищут себе отношения с ролевыми моделями, которые усвоили с детства, разве не любая влюблённость — следствие каких-то психологических процессов? А потом — стоило применить слово «влюблённость» хотя бы в мыслях — волны непонимания, растерянности и отрицания накрыли с головой, заставляя подняться с кровати, прогнали сон, и всю ночь он мерял шагами комнату, сводил брови и возмущённо замирал всякий раз, стоило подумать о Гоголе. Потому что — ну правда, как он мог оставить его одного после такого? Конечно, ему никто ничего не был должен, и Гоголь тем более, но… Честно говоря, Сигма думал о том, что лучше бы парню не уходить — не только из-за того, что ему хотелось бы продолжить, совсем нет. Просто тогда бы не пришлось возвращаться, а возвращение и новая предстоящая встреча заставляли его хмуриться и нервничать, гадать, как всё это будет, что произойдёт, что же ему сказать… Будет ли это неловко — смотреть на него, говорить с ним? И как будет вести себя сам Гоголь? Вдруг вообще решит сделать вид, что этого мига не было, вдруг будет смеяться и шутить как обычно, или ещё хуже — вдруг не захочет больше смеяться и шутить с ним? Сигма не знал, что из этого хуже всего, и, хотя и понимал, что по сути не произошло ничего важного, смутно чувствовал, что даже от таких «неважных» вещей каким-то образом изменилось всё. Он прокручивал всё это в голове, то и дело натыкался на их поцелуй, злился на себя за это, но не мог увести мысли дальше. В такие моменты сердце ускорялось снова, он касался пальцами губ и опускал глаза, хотя в тёмной и пустой комнате ему явно можно было не смущаться так собственных мыслей. Он заснул ближе к утру — и то только от того, что всё ещё чувствовал себя измотанным и уставшим, и наверное от всех этих мыслей, роем носящихся в голове, но ему приснился Гоголь. Это был не слишком приятный сон: в нём был Достоевский, оружие, грохот выстрелов и три пули в груди у Гоголя, после — долгое, долгое падение в темноту и пробуждение дома, в своей комнате с обманчивым ощущением реальности происходящего, и эта часть сна во сне была, наверное, самой пугающей: в ней Сигма сидел, проснувшись, на своей кровати, в комнате с окнами и шумом машин за ними, под своим одеялом и чувствовал, как сковывает паникой — где-то там, снаружи, точно существовал Гоголь, но теперь не рядом и не с ним. И он не знал, как его найти. К счастью и эта часть сна закончилась — снова выстрелами, и он проснулся уже в реальности, в комнате с матрасом, светодиодным шариком и бутылкой воды. Проснулся уже при свете и… При Гоголе! Парень, до этого деловито размешивающий пюре в чашке, поднял на него глаза и театрально помахал рукой. — Ты проснулся, Котик? Во сколько же лёг, если даже я тебя не разбудил? Сигма растерянно сел на матрасе, сонно моргая и думая с досадой о том, сколько времени проспал. Времени, пока он здесь! Чёрт. — Так или иначе я принёс тебе завтрак, — продолжил Гоголь, кивая на кружку. — О, и ещё, и ещё! Лёгкое движение руки на манер фокусника — и из-за спины (Сигма подозревал, что на самом деле из кармана рюкзака) появился ещё один стакан, и даже со сна он сразу узнал приметный логотип «старбакса». — Это кофе в постель? — пробормотал он, и тут же осёкся, залился краской от глупости, которая вырвалась наружу — чёрт, что за тупой флирт? Он же не планировал ничего такого, просто Гоголь застал его врасплох, и… Он так и не понял, как нужно с ним говорить, ночью решил, что подумает об этом утром, и уж точно никак не ожидал такого. Он чуть свёл брови и неловко скрестил руки на груди, готовясь отвечать на колкости или насмешки от своей тупой фразы, но Гоголь почему-то не рассмеялся — мотнул головой, встряхнув чёлкой с каким-то новым посылом, и тоже уставился в чашку. — Я не знал, какой ты любишь, так что на всякий случай взял послаще, — сказал наконец он, включая волну непринуждённого веселья. — Подумал: такой котик, как ты, наверняка не станет пить просто эспрессо или типа того. Сигма улыбнулся: Гоголь был прав, но только наполовину. Раньше, ещё во время работы — да и универа тоже, ему часто приходилось не спать ночами, и в такое время не оставалось ничего, кроме как вливать в себя маленькими порциями горький кофе, но правда была в том, что на самом деле он любил совсем другое — больше молока, сливок, взбитых сливок и шоколадной крошки, сиропов и прочего. Парень закончил размешивать суп-пюре, опустился на пол и поставил два стаканчика напротив него, но когда Сигма потянулся к кофе — опередил его и накрыл стакан с напитком ладонью. — Сперва еда, — ответил на непонимающий взгляд он. — Но мне не хочется есть, — вздохнул Сигма и сам удивился подобному: и в самом деле, кажется, он не ел уже очень долго, но голода не чувствовал, да и состояние больше не ухудшалось. — Котёнок, — с нажимом начал Гоголь, — тебе, может, и не хочется, но поесть нужно. После стресса всегда так. — Ага, из-за кого он у меня, — пробурчал Сигма, не сдержавшись, но всё же послушно придвинул к себе стаканчик и взял пластмассовую ложечку. Гоголь на колкость не среагировал, но довольно улыбнулся, и Сигма не успел расстроиться от того, что мог ненароком его обидеть. Завтрак прошёл почти как обычно — он без особого аппетита ел пюре, Гоголь игрался с картами напротив и что-то насвистывал себе под нос, но всё равно… Было как-то неловко сидеть с ним вот так, смотреть на него — Сигма осмелился только раз, и встретился взглядом со взглядом парня, тут же смутился и опустил глаза. Чёрт, как же это было нелепо. — Ты надолго? — спросил он чуть позже, сжимая в ладонях тёплый стаканчик с кофе. Он и не осознавал, как сильно скучал по этому, но теперь даже прочувствовать это толком не мог — голова была забита другим. Гоголь мотнул головой. — У нас дела сегодня. Я приду ещё раз вечером. Есть заказы на еду? Сигма молча поджал губы, осознавая: это становится всё страннее. То, что он здесь, приносит кофе, спрашивает… Так не должно было быть, это было странно и это так путало. Он не понимал происходящего, не понимал парня, его мотивов, и… Не понимал себя. — Почему ты спрашиваешь у меня? — прямо спросил он, и, кажется, заставил парня немного растеряться — всего на секунду, но Гоголь сориентировался слишком быстро. — Разве тебе не нужно есть, Котёнок? — безмятежно улыбнулся он, хотя, казалось, оба понимали, что вопрос тут совсем в другом. — Он носил мне еду раз в два дня пока тебя не было, — терпеливо напомнил Сигма. Ему нужно было узнать. — Федя? Да, он не очень разбирается в том, как вести себя с людьми, — легко пожал плечами Гоголь, и Сигма нахмурился, понимая, что парень так и будет уходить от ответа, никогда не скажет прямо. Отвернулся и опустил взгляд, молча допивая свой кофе, который, почему-то пить уже не хотелось. Гоголь тоже ничего не сказал, и это его молчание резануло слишком неприятно, смешалось с тишиной подвала и навалилось с новой силой, создавая вокруг них совсем тяжёлую атмосферу. Сигма свёл брови и отставил стакан, и Гоголь, кажется, тоже почувствовал происходящее. — Котёно-ок, — нараспев протянул он, плавно перемещаясь со своего места к нему на матрас. Сигма не очень хотел смотреть на него, но парень сел слишком близко. — Ну чего ты? Посмотри на меня. Дава-ай же… Знаешь, сколько песенок я знаю про обиженных? А про извинения? Примирения? П…овторения?.. Сигма закатил глаза и повернулся к нему, тут же наткнулся щекой на тёплую ладонь и вскинул на парня удивлённый взгляд. Сглотнул. Гоголь был близко — так близко, что неряшливые пшеничные прядки щекотали его лоб. Он касался тёплой ладонью его лица и смотрел ему в глаза, так пленительно, так странно, и сердце снова заходилось в агонии. Вопреки всему тому смешливому бреду, что говорил до этого, смотрел как-то особенно — и это было так непохоже на его обычные игры… — Зачем задавать вопросы с намёками, когда можно спросить прямо? — прошептал он. — Можно подумать, ты бы мне ответил, — откликлулся Сигма, и губы Гоголя дрогнули в улыбке. А потом парень подался вперёд, привлекая его ближе, и Сигма с готовностью нырнул в этот океан чувств, от которого кружилась голова и ломалась реальность. Но… это было совсем не важно, если за этими поломками стояло такое — он готов был изломать хоть весь мир. Сигма не мог сказать, что у него было много опыта: да, он встречался с парнями в универе, порой ходил на свидания — как и все, но даже когда дело доходило до поцелуев, у него не срывало крышу настолько. Никогда. Ни от кого. А Гоголь, кажется, имел больше опыта: целовал поначалу неторопливо и мягко, вёл и направлял, лаская его губы своими, а потом пошёл дальше, углубляя поцелуй, проводя языком по ровному ряду зубов, с молчаливого разрешения Сигмы проникая дальше, на пробу касаясь языком его языка, вызывая волну дрожи и тихий стон в его губы. Сигма почувствовал, как к щекам приливает жар, отстранённо порадовался, что парень не видит этого, но ни на что больше мыслей не хватило, и всего этого было так много и так мало одновременно, и это было так неправильно и так хорошо, так тепло, что отдавало жаром, так… совершенно особенно. Он и сам не понял, в какой момент руки Гоголя с его щёк переместились на узкую талию, а сам он оказался на коленях у парня, не понял, в какой момент его собственные пальцы нырнули в мягкие светлые пряди, не понял, как же так вышло, что он сам теперь целовал Гоголя, сам прогибался навстречу, не понял, в какой момент забылся настолько, чтобы перестать воспринимать происходящее. Забыть, где он и кто. И наверное, не понял и Гоголь. Наверное поэтому никто из них не услышал щелчка ключа в замке. Только спустя несколько секунд, когда тишину, разбавляемую до этого рваными вдохами и полу-стонами, разрезал ледяной, насмешливый комментарий Достоевского («Очаровательно»), — только тогда всё понемногу вернулось на свои места. Сигма встретился взглядом с расфокусированным взглядом Гоголя и медленно переместился с его коленей на пол. Сердце, до этого готовое, казалось, выскочить из груди, теперь остановилось вовсе — так казалось, от одного взгляда Достоевского, от его насмешливого тона, от молчаливой угрозы, исходящей от него. Фёдор сделал шаг вперёд, и Сигма почувствовал, как тревожно сжимается всё внутри, снова посмотрел на Гоголя, наткнулся на его растерянный застывший взгляд с расширившимися зрачками и почему-то почувствовал острую необходимость подняться, заслонить его от Достоевского, встрять, что-то сделать, хоть что-то сказать, но… Он не смог. И вдруг понял, что кажется, не он один в этой комнате был добычей. — Тебе было весело? — прохладно спросил Достоевский, и Гоголь наконец отмер, опустил взгляд. Сигма видел, как подрагивают тонкие светлые брови, как он пытается улыбнуться и придать лицу привычное улыбчиво-расслабленное выражение, почти что чувствовал, как парень ищет в голове хоть какую-нибудь шутку или ответ, но Гоголь молчал. Может быть ему ничего не приходило в голову. Или он тоже не мог пошевелиться от этого тона, от его взгляда. — Гоголь, — с нажимом повторил Достоевский, и парень всё же вскинул на него взгляд, поглядел сквозь чёлку, и губы снова дрогнули — он пытался улыбнуться. — Встань и постой у той стены, — равнодушно продолжил Достоевский, отступая, чтобы парень мог выполнить приказ. — Федя, — пробормотал Гоголь, сильнее хмурясь. — Не… — Что? — повёл бровью Достоевский, и в этом вопросе явно звучал совет: только попробуй что-нибудь сказать. Гоголь мотнул головой, сжал зубы и поднялся, отошёл к противоположной стене, прижался к ней спиной, складывая руки на груди и отворачиваясь. Сигма хотел поймать его взгляд, но парень больше не глядел на него. — Оставь его в покое, — прозвучало неожиданно и резко, и Сигма с ужасом понял, что это его слова, это он говорит так с Достоевским, это он смотрит так — пусть всё ещё мышь, загнанная змеем в угол, но мышь в отчаянии и готовая кусаться. Удивительно — он никогда бы не стал для себя, но это оказалось проще, чем он думал, когда дело коснулось Его. — А не то что? — насмешливо уточнил Фёдор, шагнул ближе, но на этот раз Сигма не стал забиваться в угол — отшатнулся, но взгляда не отвёл. — Ударишь меня кастетом? Ножиком, который спрятал и держишь в заднем кармане? Сигма промолчал. Конечно нет — он бы не смог ударить никого, даже его не смог бы ранить ножом. — Или ты хотел ударить Коленьку, когда он отвлечёться достаточно для того, чтобы забыть об осторожности? — продолжал он, и Сигма распахнул глаза. — Ты ведь для этого не оставил его там же, с кастетом? — Я не… — начал растерянно Сигма, беспомощно переводя взгляд на Гоголя: он ведь понимал, что у него не было этого в планах? — Конечно нет, — понимающе покачал головой Достоевский, снисходительным тоном разом перечёркивая все его попытки объяснить. — Ты бы ни за что не стал. — Нет, не стал бы, — неожиданно твёрдо сказал Сигма. Пусть он и не мог объяснить, что ножик достал после очередного кошмара, пусть Достоевский откровенно издевался, пусть Гоголь всё ещё не смотрел на него — он должен был ему поверить. Наверняка верил. — Ну конечно. Котёночек, — улыбнулся мёртвой улыбкой Достоевский, а потом неожиданно отстранился и отвернулся, будто разом потерял к нему весь интерес. — Ты стал слишком растерянным в последнее время, — сказал он Гоголю, и на этот раз парень повернулся к нему, и Сигма наконец мог видеть его лицо — потерянное выражение, которого он не видел никогда прежде. — Я ведь говорил тебе: у нас встреча в полдень, ты должен был явиться, а ты пропадаешь здесь. — Я… — начал было Гоголь, растерянно моргая, но Достоевский прервал ответ лёгким качанием головы. — Скушай конфетку? — предложил он, и из кармана пальто показалась рука с привычной белой таблеткой. Сигма глядел на это, широко раскрыв глаза, и не мог ничего сказать, потому что Достоевский, кажется, включил на полную силу свою способность останавливать реальность и поглощать пространство вокруг, Сигма хотел остановить это, смутно чувствовал, что так не должно быть и не хотел, чтобы оно так происходило, но… Не мог ничего сказать. Гоголь, казалось, тоже — и Сигма в этом замедленном времени и пространстве видел, как он сомневается, впервые мешкает, но всё же послушно принимает таблетку, как Достоевский касается пальцами припухших после поцелуев губ. И реальность запускается снова. — Хороший мальчик, — равнодушно похвалил Достоевский, вытирая руку о пальто. — А я ведь так и не похвалил тебя за прошлое задание. И потом — прежде чем кто-либо успел что-то понять — завёл руку за голову Гоголя, властным движением опуская пальцы на его затылок и привлекая к себе, наклоняясь к его губам и накрывая их своими. Со своего места Сигма видел, как безвольно разжимаются пальцы Гоголя, как вздрагивают и опускаются ресницы. Достоевский, хоть и подчиняет всю инициативу себе, целует с открытыми глазами, и это выглядит до того странно, неправильно и пугающе, что Сигма не может оторвать взгляд, хотя внутри всё обдаёт холодом, смотреть на это не хочется, видеть и знать этого не хочется, но Фёдор, кажется, имел какую-то власть над всем пространством в этой комнате: он хотел, чтобы Гоголь потерял улыбку и все свои шутки — так оно и произошло. Хотел, чтобы Сигма увидел это — и Сигма увидел. Он разорвал этот механический, ненастоящий поцелуй, и отстранился так же холодно, как и привлёк его к себе, развернулся и молча покинул подвал. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Гоголь, у которого сбилось дыхание и дрожали кончики пальцев, отмер, выдохнул и вышел прочь из комнаты следом за ним, оставляя Сигму одного. Без малейшего понятия о происходящем.